Бумеранг для Снежной Королевы

      POV Катя Пушкарева.       Зачем? Господи, зачем ты позволил меня разморозить? Чтобы было так больно, чтобы опять хотелось забиться в норку и никогда уже оттуда не вылезать?       Чудесная у меня получилась стажировка, расчудесная просто, ничего не скажешь. То мне на мыло присылали фотографии Андрея с разными девицами, но это были цветочки, мелкие такие, невзрачные, почти незаметные, потому что я верила Андрюше. Верила, как самой себе. Мы с ним давно, еще через полтора месяца моего пребывания в Кельне договорились никак не реагировать на провокации, какими бы они не были правдоподобными и от кого бы не исходили, тем более на анонимные…       Андрей тогда прилетел ко мне в первый раз, до этого я летала в Москву, потому что очень скучала не только по Андрюше, но и по родителям. Прилетел неожиданно, хоть я и очень его ждала, правда, на следующий день. Я только пришла домой после работы, залезла в душ, долго плескалась, снимая усталость целой рабочей недели.       Работа была и очень легкой, и очень трудной одновременно. Мне не стоило практически никакого труда разработать программу для клиента, самую оптимальную программу, иногда даже антикризисную, и это была легкая часть моей работы. А вот убедить потом клиента, что я не просто права, а права на двести процентов, что если он будет следовать моей программе, то быстро вернет кредит, было очень трудно. Во-первых, убеждать приходилось на немецком, и как бы хорошо я его не знала, это все же не родной язык. Во-вторых, бизнесмены не привыкли к тому, чтобы кто-то посторонний вел речь не просто о кредитовании, а еще и давал советы, как этот кредит погасить. В-третьих, и главных, все клиенты, все, без исключения, требовали «продолжения банкета». То есть уносили с собой мои рекомендации, а через несколько дней, уже взяв кредит или вложив крупную сумму денег на определенную программу, возвращались и начинали за мной активно ухаживать. Все! И женатые, и разведенные, и холостые. И это ужасно утомляло.       Дважды, по просьбе своего начальника, я принимала приглашения на ужин, заранее обговорив, что это будут деловые ужины, и не больше. Увы, договариваться о чем-либо с мужчинами, занятие неперспективное, все равно, после первой же рюмки, забудут, что обещали. И если в первый раз мне достаточно было сказать, что я помолвлена, люблю жениха и даже не думаю ни о каких интрижках, чтобы поставить на место зарвавшегося козла, то во второй раз мне пришлось не только объяснять и грозить подачей заявления о приставании, но и отвесить ему хорошую пощечину, а потом устроить такой скандал в банке, что мой начальник поджал хвост и больше даже не заикался ни о каких встречах вне банка.       Андрей прилетел буквально назавтра после моего грандиозного скандала с начальником. Звонка я не слышала — шумела вода, и поэтому открыла Андрюше двери только когда вышла из душа…       — Андрей! — я бросилась ему на шею, совершенно не замечая, как он хмур и мрачен.       — А что это мы так долго не открываем? — он разжал мои руки сцепленные на его шее и прошел в квартиру. Не обнял меня, не поцеловал.       — Я в душе была, не слышала звонка, — растерянно ответила я.       — Одна? Или было кому потереть тебе спинку?       — Андрюша, ты чего?       — Я чего? Я чего? Это ты чего?! — он достал свой ноутбук, зашел в свою почту и поднял на экран две фотографии. — Карьеру делаем? Или просто развлекаемся? Это, как я понимаю, Алард Шульц? А что, не плохой вариант, годовой доход…       — Замолчи! Немедленно замолчи, тебе потом самому будет стыдно.       Кто и когда успел не просто сфотографировать меня в ресторане с Алардом Шульцем, с тем самым, которому я влепила пощечину, но и отправить Андрею фотографию, я не знаю. Однако фотографии были очень выразительными. На одной он тянет руку к моему лицу, на другой его вторая рука на моей заднице. Значит, фотографов было двое, потому что все происходило одновременно. Я сидела за столом, когда Аларду приспичило потрепать меня за щеку, а когда я отстранилась, второй рукой он решил схватить меня за другое место. Жаль, что не было третьей фотографии, там, где я тут же вмазала ему по его жирной харе.       — Это мне должно быть стыдно? Мне?       — Тебе, Андрюша. Так вот почему ты приехал на день раньше. Застукать хотел? Ну иди, проверяй квартиру, под кровать не забудь заглянуть.       Ужасно захотелось плакать, и я решила ни в чем себе не отказывать, заревела белугой, правда, вначале ушла в другую комнату, чтобы Андрей не видел меня и не подумал, что я пытаюсь разжалобить его своими слезами. А вот оправдываться не хотелось, мне не в чем было оправдываться. Как он не понимает, что нас хотят разлучить? Я не думаю, что Шульц в этом замешан, эти фотографии я могу использовать против него. А вот кто за мной следит, это было весьма интересно. Да еще два человека. Вот над чем нам нужно было с Андреем подумать, а не ссориться.       — Катюша, — Андрей стучал о косяк, — я могу зайти?       — Конечно, — ответила я, наспех утерев слезы, — входи, ты же еще не обыскал эту комнату. Входи, обыскивай. Окно, как ты видишь, зарешеченное, выпустить я никого не могла бы, так что wellcome! — силы уходили на то, чтобы сдерживать при нем слезы.       — Кать, давай поговорим.       — О чем? О чем нам с тобой разговаривать?       — О нас.       — А нет никаких нас, если нет доверия. Ты мне не доверяешь, Андрей, вот и все. Я понимаю, что заслужила твое недоверие. Знала, что когда-нибудь ты мне вспомнишь и Дениса, и Кольку, но не думала, что это будет так скоро.       — Какая чушь. При чем здесь эти недоумки?       — Они не при чем, и Колька не недоумок. Я при чем! Знаешь, ты уезжай, пожалуйста. Уезжай сейчас, пока я еще…       Договорить я не успела… Мы опомнились только часа через три, совершенно не понимая, что это было. Я, например, сколько потом не пыталась вспомнить, не вспомнила, кто начал первым. Я ли бросилась к Андрею? Он ли ко мне бросился? Не вспомнила я и, как он раздевался, я даже не помню, как это было. Помню только, что это было что-то безумное, страстное, почти животное. И еще помню мысль: «Вот теперь можно и умереть», и осознание, что никогда уже не испытаю ничего острее этого наслаждения.       А потом он просил прощение, и я плакала уже совершенно открыто, и рассказывала ему, как все было на самом деле, а он все каялся и целовал мне руки, и обещал, что такого не повторится, и рассказывал, как его переклинило, как он даже экспертизу сделал и выяснил, что это не монтаж, и совсем перестал соображать. А потом мы любили друг друга. Очень нежно и очень бережно, совсем не так, как час назад, но тоже прекрасно.       Вот тогда мы и договорились никак не реагировать на провокации, какими бы они не были правдоподобными и от кого бы не исходили, тем более на анонимные, а вначале поговорить друг с другом и все выяснить. И я не реагировала на фотографии Андрея с разными девицами, присланными на мою почту. А потом, где-то еще через два месяца, мне прислали фото, где он целовался с Кирой. И это было очень больно. Очень-очень. Так больно, что я тут же ему позвонила.       — Андрюш, ты дома?       — Да, солнышко, а что?       — Проверь свою почту, я там отправила тебе одну фотографию.       Он молчал долго, слишком долго. За это время я успела решить, что он меня разлюбил, что он сейчас с Кирой встречается, что старая любовь не ржавеет, и много еще всякого-разного.       — Кать.       — Да.       — Помнишь, ты как-то мне сказала: «Андрюша, да по­целуй ты ее, по­жалуй­ста. Что те­бе сто­ит? Ты же доб­рый, ми­лос­ты­ню охот­но да­ешь. Ну, пос­мотри на нее, пе­ред то­бой ни­щен­ка, вы­мали­ва­ющая по­целуй. Так дай убо­гой то, что она про­сит. По­том про­поло­щешь рот, и за­ешь чем-ни­будь ее по­целуй, и не бу­дет про­тив­но»? Помнишь?       — Помню, и что?       — Она меня так достала, что я ее поцеловал.       — Понравилось? — не слушая ответа, я дала отбой, потом отключила и мобильный, и домашний телефоны, выключила компьютер и забралась под одеяло.       Думать ни о чем не хотелось. Где-то в глубине души я уже понимала, что это провокация, что от меня ждут именно такой реакции, что я сейчас подыгрываю своим недоброжелателям, только сделать с собой я ничего не могла, я ревновала, я так ревновала, что сумела понять Андрюшу с его ревностью. Я даже включила свой мобильный и твердо решила, что не пойду на поводу у Киры, и если Андрей позвонит, то я отвечу. Но он не звонил, тогда я решила позвонить сама — он не отвечал…       Уснула я только под утро, наревевшись и напридумав себе всяких ужастиков, а проснулась от запаха кофе и роз. Пожалуй, дать Андрюше ключ от моей квартирки, было самым удачным моим решением за все время стажировки.       Это была внеочередная встреча и, после бурного выяснения отношений, мы были даже благодарны нашему неизвестному «доброжелателю» за нее. В тот Андрюшин приезд мы много гуляли и много беседовали, не просто болтали, а беседовали на очень серьезные темы.       Сейчас мне кажется, что если бы я тогда не была так зациклена на своих переживаниях по поводу поцелуя Андрея и Киры, я поняла бы больше, обратила бы внимание на детали наших бесед, может быть, даже плюнула бы на стажировку и уехала домой. И вдруг бы тогда ничего не случилось. Ну вдруг бы!       Но я пропустила мимо ушей целую цепочку событий, не связала их воедино и не поняла, что тот, имя которого известно дяде Юре, перешел в атаку.       В этой цепочке была и история Насти. Да, я ее знала, может поэтому и не придала значения ее огласке, а ведь в этой истории имя врага звучало и не раз…       … Как отец ребенка не настаивал на аборте, Анастасия решила рожать, потому что любила, потому что не хотела, да что там не хотела — не могла даже подумать об избавлении от малыша.       — Ты не получишь от меня ни копейки, — кричал он.       — Мне ничего от тебя не надо, я справлюсь сама, можешь хоть сейчас писать отказ от ребенка, а я напишу тебе расписку, что отказываюсь от всех претензий, — в запале кричала она.       И он ухватился за эту идею. А потом, через два года, когда стало понятно, что ребенку необходимо и особое питание, и дорогостоящая программа реабилитации и адаптации и еще очень-очень многое, к чему Настя не была готова ни морально, ни тем более материально, она все же обратилась к отцу своего ребенка, какая к черту, гордость, когда нужно спасать сына. Но отец малыша тогда еще не собирался становиться советником депутата, а значит, и совершать добрые поступки у него не было никакой необходимости, и думать о репутации самого депутата тоже.       Вначале он потребовал, чтобы Настя встала на колени, и просила его на коленях. И Настя буквально рухнула на колени перед ним, но этого унижения ему показалось мало и он сказал:       — Я дам тебе деньги, но… Ты всегда отныне должна быть готова обслужить меня или того, на кого я тебе укажу, — и он указал на своего босса.       — Нет, — сказала Настя. Встала с колен и ушла не оборачиваясь, резонно решив, что в фирме по сопровождению она будет куда моральнее и нравственнее, чем отрабатывая сексуальную повинность у отца своего ребенка.       Насте тогда очень повезло. Очень-очень. Так уж случилось, что первым и последним ее клиентом был именно Малиновский, на спор пришедший в салон. Просто выпил, просто поспорил, просто пришел. А потом всю ночь проговорил с Настей, а утром отвез ее к знакомому издателю и заставил того прямо при нем прочесть ее детективный роман. А потом не позволил заключить грабительский контракт, сказав, что Настя его невеста. Анастасия начала зарабатывать достаточно, чтобы воспитывать больного ребенка, и теперь она раскрученный бренд, сама диктующий издателям условия заключения договоров.       Но на этом Ромка не успокоился. Папаше Даника пару ребер втихаря он все же сломал, и нос свернул на бок…       И вдруг, буквально на следующий день после объявления о помолвке Сашки и Насти в прессе появляется фотография Анастасии из того самого салона, где она, мягко говоря, не совсем прилично одета, и статья, в которой говорится, что невеста Воропаева-младшего работала проституткой, что, опять-таки, мягко говоря, было ложью.       Мне бы тогда сопоставить фамилию кандидата в депутаты, который и был боссом Данькиного отца, а я не сопоставила, даже не усмотрела в этой истории наезда на репутацию «Zimaletto». Я вообще ничего тогда не замечала, зацикленная на своих отношениях с Андрюшей.

***

      Мое завершение стажировки пришлось на католическое Рождество, когда банк закрывался на пять дней. Мы с Андрюшей дождаться не могли этой даты, уже окончательно поняв, что друг без друга мы жить не сможем и решив пожениться сразу же после окончания мною четвертого курса. Мы даже в последний приезд Андрея купили кольца для помолвки.       — Ты уверена? — спросил меня Андрюша. — Ты все время твердила, что мы должны проверить свои чувства. Проверила?       — Да! А ты?       — А мне не нужно было проверять, я еще тогда, в прошлый новый год сошел с ума.

— И над любовью Власти ни время, ни даль Не получили!

      — Хокку?       — Хокку.       Андрей улетел, оставив меня по секундочкам высчитывать время до возвращения. Двадцатого декабря он написал мне в чате: Я так тебя люблю, родная моя. Это тебе

Я ждал, томился, снова ждал. Разлука продолжалась. Чтоб ты вернулась, я мечтал И больше не терялась. Пускай все чувства у людей Разлука обостряет, Но как тоскливо ждать, поверь. И грусть не убывает. И пусть до встречи нам с тобой Всё меньше остаётся, Дни словно выросли длиной, А сердце — чаще бьётся! Я жду — и верить я боюсь, Что скоро, скоро чудо! Ты мне напишешь: «Я вернусь». И я с тобою буду!

      «Я вернусь! Двадцать четвертого я вернусь. Я люблю тебя», — написала я.       … Папа позвонил двадцать первого, на рассвете. — Катя, срочно прилетай, — и голос такой, что я сразу поняла, случилось непоправимое.       — Что случилось?       — Авария.       — Кто?       — Юрка с Надей сразу насмерть, Андрей в коме.

Ты на вершине? Счастлив? Решил — навсегда? Падаешь больно.

      Зачем? Господи, зачем ты позволил меня разморозить? Чтобы было так больно, чтобы опять хотелось забиться в норку и никогда уже оттуда не вылезать?