Мир Лиги 17. Ведомый

      Рыжее солнце на тренировочной площадке светило столь ярко, что можно разглядеть каждую витающую в его лучах пылинку.       Вишня лениво скребла когтями по сухой земле, после чего, словно ступившая в лужу кошка, поочерёдно дёргала лапами в воздухе, очищая их от камушков и крупного песка. Переступая с ноги на ногу и встряхивая всем телом, она поднимала целое облако пыли со своей покрытой шрамами шкуры.       У неё свои ритуалы перед боем. Встряхнуться, потянуться, проверить сцепление с поверхностью.       Как двуногий покемон, чья жизнь осложнена слепотой, она сильно зависит от сенсорики, и даже крупные песчинки, застрявшие в складке на лапе, могут помешать.       И она знала об этом.       Пламя на её хвосте горело ровно и спокойно. Она расслаблена, спокойна и готова к бою.       Напротив неё…       Солнечные лучи играли на рубцах и зазубринах полноростового щита, сделанного из панциря агрона, скрывая его владельца.       Вот только из всех покемонов особую страсть к щитам имеет разве что…       Щит глухо ударил о землю, поднимая пыль и мелкое крошево разбитой земляной корки, открывая того, кто за ним. Крупный, лохматый, с проплешинами шрамов скордог легко, словно тяжёлый стальной щит ничего не весит, постукивал им о землю, скалил жёлтые стёртые клыки, растягивая пасть в широкой улыбке. От этой гримасы желудок сжался, а по позвоночнику пробежал склизкий холодок.       Вишня на его смех только взрыкнула и выпустила облако дыма, разогреваясь.       Она всё делала правильно. Для огненного покемона это самый важный элемент подготовки к бою.       Я курил, делая одну затяжку за другой. Настроение удивительно спокойное, даже усталое. Странно чувствовать себя таким отстранённым… Ни страха, ни тревоги — только лёгкое напряжение и какой-то подспудный дискомфорт.       Я пытался понять, кто там на другой стороне, вот только он стоял так далеко, против солнца, что я совершенно не мог разглядеть лицо. Только слышал знакомый голос, который никак не мог узнать…       — Таран, — жёстко и скупо. Почему-то очень явственно понимание, что ему не нужно произносить команду вслух.       Фигура пса смазалась в воздухе. Удар. Вспышка света от блика, пойманного щитом. Визг Вишни зазвенел в ушах.       Всё давно решено. Это ударило осознанием. Вишня ему не соперник.       Как в замедленной съёмке, я видел, как её тельце ударилось о землю, выбивая облако пыли, и перекатилось. Казалось, даже слышал глухой звук удара.       — Колючая рука…       — Нет!       Слишком опасно! Нельзя…       Замершая после тарана фигура скордога снова размазалась в рывке.       Вишня попыталась встать, всё ещё оглушённая предыдущим ударом.       — Нет… Назад!       Я рванулся вперёд и налетел на невидимую стену. Защитный экран. Сердце колотилось где-то в глотке.       Нет-нет-нет…       Я увидел, как она подлетела от удара, насаженная на длинные, выросшие из кулака пса шипы. Как из её пасти вырвалась кровь и как она по инерции слетела с шипов, отлетая на несколько метров, оставляя за собой кровавый след…       Её болезненный крик звенел в моей голове. Заставляя мир вокруг кружиться и плыть. Превращая всё происходящее в гротескную застывшую картинку.       Скордог осмотрел собственную окровавленную лапу. Покачал словно осуждающе головой и оскалился, обнажая короткие передние резцы, демонстративно размазывая кровь по белой морде. Фыркнул, морща изуродованный шрамом нос, и облизнул лапу, собирая с когтей остатки крови.       Я ошибся… Я облажался… Это не тренировка…       Не тренировка…       Бой.       Нет. Нет. Нет…       Я задыхался, колотя руками по прозрачному щиту… Кричал… Требовал… Но не слышал собственного голоса — только одно отчаянное «нет»… Я не мог отвести взгляд от хрупкой костлявой фигурки, распластанной на испачканном буром песке…       Она встала. Её шатало. Из пасти вязкими клочьями стекала кровавая пузырящаяся пена, а из распоротой грудины толчками вытекала, пачкая песок поля, густая яркая кровь…       Нет… Пожалуйста… Только не она. Я готов умолять, но не слышал слов, хватаясь за покебол, пытался отозвать её, но… Покебол не работал…       — Наивно с твоей стороны думать, что я позволю тебе уйти. — Голос… Голос издевался, и я чувствовал чужую ухмылку. — Ты ничего не изменишь. Не в этот раз…       Он почти шептал, но я слышал это так явно, будто он говорил прямо мне в ухо.       — За заблуждения нужно платить… — Удар щитом!       Сердце болезненно сжалось. Не мог вздохнуть. Тело не слушалось. Только и мог, что цепляться за щит, хрипя об остановке боя, хрипя, что не надо.       В ответ лишь смех.       — Уворачивайся… — Я кричал. Молил. Но… Даже я понимал, что поздно.       Скордог в мгновение оказался слишком близко. Я знал, что будет потом… Я видел его тень в её слепых глазах…       — Прыгай! — Ей хватило сил лишь отшатнуться.       Скодог просто ударил щитом, вбивая шатающееся тело в землю… Тускло вспыхнул солнечный блик на покрытом щербинами и красной пылью краю щита.       Я уже знал, что произойдёт. Понимал. Но отказывался признавать. В голове гудело от пульсации крови, в глазах противно плыло. Надо вмешаться, но не мог даже вдохнуть.       Он стоял над ней: громадный, белый, в своих стальных из шкуры арона доспехах, и скалил длинные клыки в усмешке…       — Добей.       Сердце остановилось, а ноги перестали держать. Цеплялся за стену почти отчаянно, но не имея сил даже встать. Мне бы глаза закрыть, заткнуть уши… но происходящее впивалось в память калёными клеймами.       Слепяще острые блики на кромке, чёрные кляксы брызгающей крови, прибившие пыль, хриплый булькающий визг, оборвавшийся звеняще резко, влажно хлюпающие удары.       Сквозь отключившийся щит упал, сбивая ладони, бросаясь с места и рискуя оказаться под очередным ударом щита. Плевать.       Я вцепился в неё, окровавленную, изломанную… Тяжёлое безвольное тело ломаной марионеткой повисло в руках. В зияющих рубцах видны торчащие обломки костей. Слишком белые на грязно-багровом. Подхватил её на дрожащие руки, но никак не получалось удержать.       — Надо в покецентр, надо…       — Поздно. — Она скользкая. Скользкая и липкая от покрывшей тушку крови в голове не укладывалось… — Она мертва.       Ноги подкосились в тот момент, когда отрубленная передняя лапа упала на вязкий песок. Я прижал её к себе, не веря. Отказываясь верить.       Вдохнуть бы, взглянуть бы. Вот только глотку давно стянуло, а в глазах слишком мутно от жгучих слёз.       — Ты слишком слаб, чтобы называть себя тренером.       Я не видел лица. Только ощущал чужую усмешку. Ядовито-издевательскую, ложащуюся грузом на содрогающиеся плечи.       Не мог дышать. Не мог не смотреть. Ещё тёплая, ещё мягкая… Арсеус, пожалуйста… Пожалуйста, пусть она будет жива…       Меня трясло… Всё размывалось. Она не могла… Это всё ложь… Почему, почему именно её…       — Тебе нравится дело рук твоих? Нравится видеть, что она разрублена на куски? Это ведь твоя вина. — Слова хуже ударов. — Это ты убил её своей жалостью. Скажи, теперь ты доволен своей… защитой?       Почти смешок, почти веселье. Только мне больно. Больно так, что не продохнуть.       Потому что он прав. Это лишь моя вина. Ничья больше. Моя.       Не уберёг, не защитил, не справился.       Мир качался… Мир плыл… Только боль, заставляющая глухо выть, вжимаясь в переломанное тело в отчаянном неверии. В бессмысленной попытке удержать.       Больно… Как же… больно…       —Ард! Ардино!       — Чаар! Чараар!!       Задыхаясь, я не сразу понял, что всё кончилось.       Вытирая залитое водой лицо, судорожно пытался снова начать дышать.       Тёмный потолок. Испуганные глаза, мокрый холодный нос, ткнувшийся в шею, запах дыма из пасти и мокрый от слюны ворот майки. Кошмар. Просто кошмар.       Аудино стоял возле постели с пустой кружкой в лапах и тревожно переступал с ноги на ногу, а Вишня и Корн создавали лишнюю суету, пихаясь и толкаясь…       А я задыхался. Задыхался от слёз, от сдавившего глотку спазма, от бьющей меня дрожи, от которой не мог вдохнуть, ловя ртом воздух и пытаясь хоть что-то понять в мире, закрытом пеленой жгучих слёз.       Это слишком…       Слишком реально, слишком хреново, слишком правдиво…       Потому что рано или поздно что-то подобное произойдёт.       Будет вызов — и будет проигрыш.       Проигрыш из-за меня, из-за моей неопытности, из-за нежелания сражаться и моей жалости к моим покемонам закончится смертью…       Меня трясло так, что я не мог удержать протянутый мне аудино носовой платок. Руки просто не слушались.       Вишня ткнулась мне в щёку носом, а я только притянул её к себе трясущимися онемевшими руками и стиснул так, что она недовольно закряхтела.       Она жива. Это просто кошмар. Этого ещё не произошло… Этого никогда не произойдёт.       Я не позволю. Никогда.       Корн, ревниво покосившись, подлез под локоть и тоже оказался в крепких объятиях… Пока я пытался снова научиться дышать и искал в себе силы разжать руки.       Когда я наконец поднялся, аудино проводил меня мрачным взглядом, а Вишня и иви подорвались было следом, но я только отмахнулся, давая понять, что не нуждаюсь в сопровождении.       Сидя ночью на кухне, я грел ладони о кружку с чаем.       Всё произошедшее не укладывалось в голове.       Сначала это столкновение с призраком в тумане, потом влияние Октора, а теперь ещё и слишком реалистичный кошмар.       Сделав глоток крепкого чёрного чая с пятью ложками сахара, я только устало прикрыл глаза.       Кажется, ещё парочка таких ночей — и я окончательно свихнусь.       Чёртов сон, слишком реальный, крепко запустил в меня когти, заставляя греть дрожащие и онемевшие от страха руки о кружку и морщиться от то и дело простреливающей сердце тупой иглы боли.       Может… Может быть, это влияние Октора?       В конце концов, именно этого покемона называют повелителем кошмаров.       Если это действительно так, то мне ещё повезло. Он просто наслал на меня кошмар, чтобы подпитаться моим страхом. Не убил.       Просто кошмар? Не верю. Не бывает таких совпадений.       А значит…       Необходимо принять меры, чтобы сон не стал реальностью.       Я не мог позволить себе потерять никого из них. Даже мысль об этом заставляла меня трястись, а сердце — болезненно сжиматься.       Мне нужна помощь. И срочно.       Тренировки, тренировки и ещё раз тренировки. Много тренировок. С дружелюбным — ладно, чёрт с ним, с этим дружелюбием, хотя бы с нейтральным — противником.       Но самое важное… Научиться их не жалеть. Вот только я не уверен, что способен на это.       Сама мысль, что даже ради их блага придётся причинять им боль и страдания, вызывала отвращение и неприятие.       И сейчас это моя самая большая проблема.       Если я не смогу с этим справиться, то мне лучше вообще не быть тренером.       До дрожи в пальцах хотелось курить. Но вместо этого я налил себе ещё одну кружечку чая.       Мои ошибки будут дорого им стоить. Но если я буду бездействовать, то останусь слабым и… рано или поздно их потеряю.       Я отдёрнул штору и посмотрел на клубящийся за окном густой и вязкий туман, который, казалось, светился в темноте. Прислонился горящим лбом к обжигающе-ледяному стеклу. Краткий миг облегчения. Момент здесь и сейчас.       Ухмыльнулся, через силу вспоминая старую шутку о том, что одиночество — это когда тебе не с кем поговорить в третьем часу ночи, потому что не хочется жить…       Вот только…       Я медлил, прежде чем активировать на ситедексе функцию звонка, надеть гарнитуру и набрать въевшийся на подкорку номер из одиннадцати цифр, что я не забуду даже в горячечном бреду.       В последний момент я остановился, не решаясь нажать на вызов дрожащими пальцами. Сделал несколько кругов по кухне, то и дело зарываясь пальцами в растрёпанные и мокрые волосы. Слишком страшно, слишком стыдно, слишком противно от самого себя.       Глубокий вдох, как перед прыжком, — и я наконец нажал последнюю клавишу, садясь на подоконник и прислоняясь лбом к ледяному стеклу.       Закрыв глаза, слушал один гудок за другим, почти отчаянно желая, чтобы трубку не взяли.       Но…       Он всегда её брал.       — Ты всё же позвонил.       Я молчал, облизывая дрожащие пересохшие губы. Я всё же позвонил. Несмотря на то, что клялся вычеркнуть прошлое из новой реальности.       А сердце щемило от выкручивающей нежности, которая никому, кроме меня, не нужна.       У него хриплый, медленный и какой-то продымлённый голос, и слова тянул мягко и так привычно медленно. Сколько раз под этот голос сильные жилистые руки прижимали к худой костлявый груди, укрывали от окружающего кошмара наяву, сколько раз под этот голос засыпал холодными вечерами, думая: хорошо бы, чтобы так было всегда. Сколько раз после этого голоса разум зависал в невесомости между «как же хорошо жить» и «закончить бы это прямо сейчас». Сколько раз, уходя, возвращаешься, лишь бы снова услышать.       И почему-то уже всё равно, сколько боли было между нами и сколько ещё, видимо, будет.       Глотку сдавило невидимой тугой петлёй, потому что… Просто не знал, что сказать. Нужны ли ему вообще мои слова? Имел ли право хоть что-то теперь говорить, после того как шагнул вперёд и оставил его позади? Имел ли право, после того как на полгода вычеркнул из своей жизни, а стоило только столкнуться с проблемами, как чёртов голос стал той самой соломинкой, что ломает спину верблюду.       Понимание острое и болезненное.       Если он позовёт, я вернусь. Прибегу, словно домашняя псина, лишь бы снова быть рядом. И плевать, что не нужен. Даже ему.       — Ты опять под дозой?       Слова вырывались сквозь стянутое колючей проволокой горло. Не те, что надо, не те, что хотел. Но лучше уж так.       Хмык и вздох.       Я почти видел, как где-то в темноте в тонких пальцах тлела сигарета и тонкие губы выдыхали колечки ядовитого дыма.       Мне не нужен ответ. Я и так понимал, и от этого горько.       — Может быть.       В его голосе спокойствие — мягкое, но такое же ядовитое, как дым. А мне больно. Потому что это тоже… моя вина, которую я не признаю. Я услышал тихий вздох, и казалось, что словно увидел, как дёрнулся в темноте очерченный слабым светом кадык, когда он откинул голову на стену.       Мы молчали. Я слушал чужое дыхание и медленные вздохи, когда он сделал очередную затяжку. Будто бы и нет этих сотен километров между нами, будто не было полугода молчания, будто это очередная ночь на двоих. Будто этого достаточно, чтобы не быть одному.       Только глотку стягивала удавка из колючей проволоки, а глаза щипало от скапливающихся под веками слёз. Снова. Который раз за этот чёртов день.       Потому что этого не хватало. Потому что ради этих моментов стоило провести полгода, захлёбываясь этой бессмысленной свободой, потому что это больше, чем я заслуживал после всего, что успел натворить, после своего предательства, и так хотелось почти отчаянно сказать всего одно слово. Слово, что не имеет грёбаного смыла… И всё равно молчал, потому что не имеет смысла, как сильно я хотел бы уткнуться носом в тощую грудь, слушать чужое медленно бьющееся сердце, и лежать в кольце защищающих тёплых рук с болезненно длинными тонкими пальцами, и вдыхать ядовитый дым один на двоих. Потому что это я ушёл. Не он. Он никогда меня не предавал.       — Никто не умер, никто не ожил… Никто не умер, никто не ожил… — Он пел едва слышно и хрипло, а мне чудились переливы гитары и потрескивание костра. И горько улыбнулся, потому что… это тоже часть прошлого. Нашего прошлого, одного на многих.       Вот только он остался в прошлом. Как и частичка меня.       Я знал, что времени немного. Меньше, чем мне бы хотелось, хотя, чёрт побери, я бы слушал его голос вечность. Только вот… у меня нет этого времени. Нет сил и дальше затягивать удавку на горле, прежде чем сорвусь, плюнув на всё достигнутое, и вернусь к нему. Вернусь, чтобы дышать ядом, одним на двоих, и уйти вслед за ним за грань, так и не пройдя по своему пути.       Я знал, что он скоро отрубится под действием дозы — очередной дряни, что вкалывал в тёмные выпуклые вены, — знал, что потом будет бессмысленно пытаться получить необходимые ответы и только мне везло. Везло, потому что под дозой он благодушен и честен до выворачивающей наизнанку боли.       И я… не имел права не воспользоваться. Как бы мерзко мне от этого ни было. Я открыл глаза, бессмысленно глядя в белёсую муть за окном.       — Что лучше — причинить боль, ломая сейчас, или дать прожить жизнь своим чередом, избегая боли?       Я снова слышал звук медленной тягучей затяжки. Молчание тяжёлое и вязкое, уже не такое, как до сего момента, больше похожее на тот самый клубящийся за окном липкий туман.       — Помнишь, сколько раз ты терял сознание во время тренировок?       Я вздрогнул, вспоминая, ощущая, как удавка на горле стянулась, лишая последних капель воздуха, а пальцы сжались в кулаки.       — Помнишь, как долго заживают шрамы?       Руки мелко задрожали, а рот наполнился вязкой и горькой слюной.       — Помнишь страх и слёзы в начале и то равнодушие в конце?       Я стиснул зубы до скрипа. Не замечая, как впился ногтями в плечи до крови.       Я знал, что он улыбался, закрыв глаза и снова откинувшись на грязную стену. Мне не нужно быть рядом, чтобы видеть это, — я знал его слишком уж хорошо.       — Жизнь ужасно несправедлива, малыш…       Его шёпот прервала очередная медленная затяжка и едва слышный хриплый, не менее болезненный кашель.       — Желая защитить, мы губим всё самое дорогое. Жалея любимых, мы оставляем их беззащитными перед этой грёбаной сукой. И она бьёт. Всегда. Наповал.       Я чувствовал эту боль. Не застарелую, не отболевшую, и меня трясло от этого слишком личного. Слишком настоящего, того, что можно узнать только вот так, во время наркотического угара, и от этой воспалённой правды в бесконечно усталом слабеющем голосе. Я знал, что времени остаётся совсем мало — он уже почти забылся в густом дурмане текущего по венам яда. Но слова не слушались, а голос предавал.       — Что мне делать…       — Бей. — Я вздрогнул от удивительно чёткого ответа. — Бей вместо неё. Ставь свои клейма и шрамы. Ломай, выкорчёвывая бессмысленный страх. Бей, заставляя вставать. Каждый шаг через «больно», каждый шаг через «страшно», принимая удары и вставая с оскалом.       Его голос, чёткий и серьёзный, снова скатывается в едва слышный шёпот и тяжёлый, глубокий, какой-то загнанно-захлёбывающийся вздох.       — Не жалей, кого любишь, малыш. Никогда не жалей. Пусть боль станет привычкой, пусть страх станет союзником. Лучше их изломаешь ты, чем они не поднимутся после других…       Последние слова я едва разобрал в путающимся вялом шёпоте, будто он уже говорил через силу. Через медленно захватывающий тело дурман. Я знал, что не добьюсь уже ничего. Знал, что не получу больше ответов. Что он уже не слышал.       Закрыв глаза, я вслушивался в едва слышное чужое замедляющееся дыхание. Прежде чем, открыв глаза, нажал на «отбой».       Клубился туман за окном белёсыми щупальцами, а я чувствовал себя старым и бесконечно усталым. Сигарета в дрожащих пальцах не просто дань традиции, маленький ритуал. Роднящий до скончания времён. Один маленький ритуал братания на всех. Больше, чем просто никотиновая мартышка, о которой не получается не думать. Тонкая, связывающая в моей памяти прошлое в единую картину грёбаная нить. Выкорчевать всё это с корнями, только вот уже не могу.       Слишком много ответов. Слишком болезненно честных. Слишком личных.       И всё же… хорошо, что он не позвал.       Потому что я бы пришёл.       Я сделал последнюю до фильтра затяжку и затушил сигарету о тонкое, в пятнышках ожогов запястье. Тоже ещё одна дань общей памяти. Маленькая традиция.       Друг — боль, брат — страх. Теперь я понимал…       И лучше это буду я сам, чем они не встанут после других. Потому что это я сам себе не прощу. Никогда.       Подняться на слабые после пережитого ноги удивительно легко. Тело как чужое. В голове звенящая пустота. Даже руки уже не дрожат.       Когда я вернулся в комнату, все покемоны, кроме сидящего в кресле аудино, уже спали. В темноте его глаза тускло вспыхнули голубоватым, прежде чем я покачал головой, давая понять, что всё в порядке. Он хмуро поморщился, но наконец отвернулся после нескольких минут гляделок. Повозился ещё какое-то время в кресле, устраиваясь поудобнее, прежде чем наконец замереть, прикрывая глаза. Я знал, что он не спал, но молчал.       Просто смотрел на уже спящих Вишню и Корна, и где-то в сердце тупая, ноющая боль закрутилась в узел из любви и нежности.       Я изломаю их сам. Чтобы этого не сделали другие.       Теперь я понимал, что он чувствовал в то время, когда ему приходилось заботиться о нас. Возможно, если бы я понял это раньше, то наши отношения могли бы сложиться иначе, но… такое нельзя понять, пока сам не прочувствуешь.       Наверное, позже, когда я буду готов к тому, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, я скажу ему спасибо за то, что нас ломал именно он. И извинюсь за то, что не был способен понять это раньше.       Может быть, это что-то изменит. А может быть, ничего. Но это то, что я должен сделать просто ради него. Ради всего того, что он сделал для меня и для всех остальных.       Я сел за стол, доставая воркбук и принимаясь за работу. Работа — лучший способ занять мысли и не думать о сегодняшних событиях. Да, пускай я прячу голову в песок, но сейчас… просто не способен здраво всё осмыслить, поэтому и не стану об этом думать.       Есть вещи, с которыми лучше сталкиваться на холодную голову.       А пока я занялся тем, ради чего и приехал в Луссил, — разбором местных мастеров.       Мне нужно найти не просто мастера, способного шить одежду, но способного отреставрировать вещь. А это совсем другой уровень и расценки.       Мастеров в Луссиле много, но немногие на такое способны, да и готовы взяться. Так что я занимался сбором информации по мастерам, ценам и предоставляемым услугам.       Перебрать несколько сотен мастерских, посмотреть прайс-листы, отобрать тех, кто занимался реставрацией. Сравнить цены и услуги, обзвонить подходящих, договорившись о встречах… Работы много — радует, что обзвоном я буду заниматься позже, ближе к полудню, когда большая часть людей устраивают перерыв. Так я не буду никого отвлекать от рабочего процесса.       Попутно я размышлял над своим сном.       В том, что мне снился поединок, нет ничего удивительного.       Сражения с другими тренерами — один из моих самых больших страхов. Тот самый, который я не могу контролировать и который граничит с извращённой для нашего мира фобией.       Это то, что рано или поздно произойдёт.       Сон заставил меня принять тот факт, что я не могу бегать от этого вечно. Рано или поздно мне придётся сражаться. И я к этому совершенно не готов. А значит, нужно решить эту проблему, пока не станет слишком поздно.       Сам я с этим не справлюсь. Слишком много нюансов и подводных камней, а значит, мне нужна помощь профессионалов, таких как Рикс и Макс.       Наши отношения ещё нельзя назвать партнёрством или сотрудничеством, но это уже много больше, чем просто знакомство.       У меня нет другого выбора. Изначально я просто ждал, пока мы притрёмся друг к другу, пока оценим риски и убедимся, что действительно хотим друг от друга большего. Но обстоятельства изменились. И разговор будет тяжёлым.       Не имеет значение, как сильно я ненавижу просить чью-либо помощь. Это не тот случай, когда мои желания или нежелания имеют какое-то значение. Когда дело касается таких вещей, как безопасность моих покемонов, я готов на всё.       Кивнув мыслям, я покосился на всё ещё не спящего аудино.       — Ложись давай, всё хорошо. Я в порядке. Правда.       Он только головой покачал и вздохнул. Работать под таким пристальным вниманием неприятно, но меня больше беспокоило, что он не выспится, а завтра будет тяжёлый день. Помедлив, я достал покебол и отозвал вскинувшегося покемона внутрь.       Это не сон, но как временная замена пойдёт. В конце концов, отдых в покеболе — это тоже отдых.       Заварив очередную кружку крепкого чая, я продолжил перебирать адреса, сайты и объявления луссильских мастеров, ища забытья.       Утро встретило меня пронзительным звоном будильника, заставляющим вздрогнуть от неожиданности. Со стоном разогнувшись, я растёр затёкшую поясницу.       Аудино, будто ждавший этого момента, покинул покебол и, бросив на меня быстрый укоризненный взгляд, тут же скрылся на кухне, унося грязную кружку.       Смачно зевнув, я поднялся, потягиваясь до хруста в спине. Мне вроде ещё даже не двадцать, а уже всё болит. Смешок вышел сухим и горьким. День начался ни к чёрту.       Спать не хотелось. Я ощущал себя зависшим в невесомости. На этакой развилке, где каждый шаг может привести к неприятным последствиям.       Надо обзвонить мастеров, наведаться на электростанцию, связаться с парнями, убедить аудино отправиться к психологу. Надо, надо, надо…       Слишком много дел, за которые не знаешь, как взяться. Не знаешь и, растерянный, стоишь на месте, парализованный страхом и неуверенностью.       Вот только права на бездействие у меня нет. Больше нельзя прятать голову в песок, если не хочу, чтобы мне сердце вытащили через наивно подставленную задницу.       Переведя взгляд на свою спящую команду, прикрыл глаза.       Я сделаю это. Изломаю их сам, чтобы этого не сделали другие. Неправильный, жестокий, безжалостный метод, который позволит мне защитить их.       Сейчас, свернувшись в клубке на кровати, они совершенно беззащитны. Такие дети по сути своей. Да и я на самом деле недалеко от них ушёл. Вот только у меня нет выбора. Если хочу их сохранить, обязан повзрослеть.       — Подъём, товарищи, — нас ждут великие дела!       Корн и птиц даже не отреагировали, разве что Вишня на другой бок перевернулась да лапой во сне дёрнула.       Хмуро обведя их взглядом, я недовольно оскалился. Если они считают, что можно игнорировать моё «доброе утро», то они серьёзно ошибаются.       После выплеснутого на них стакана воды Вишня и Корн с визгом слетели с кровати, а птиц был метко сбит подушкой и, вереща, оглядывался, ища источник внезапной атаки. Я же подпирал плечом дверной проём, скрестив руки на груди и оглядывая взъерошенных и перепуганных питомцев.       — Если я сказал «подъём» — это значит подъём…       От моего вкрадчивого тона Птиц и Корн передёрнулись и переглянулись. Только Вишня, смущённо рокоча, спрыгнула с кровати и виновато потёрлась о моё колено.       Ей единственной было стыдно за то, что она не сразу отреагировала на мои слова.       Сдержав тяжёлый вздох, я отвернулся, скрываясь на кухне.       На самом деле я сам виноват в сложившейся ситуации. Затянул с завинчиванием гаек. Да и ошибся с последовательностью действий. Научить их быть независимыми и самостоятельными я смог, а вот слушать меня — нет.       Пора восполнять недостаток воспитания.       Это тоже моя ошибка. А сколько ещё таких ошибок, о которых я и не подозреваю, уже допущено? Сколько ещё допущу?       По поводу мокрых простыней я не волновался. Днём в Луссиле температура стабильно держалась выше двадцати пяти градусов по Цельсию, к обеду иногда поднимаясь до тридцати. Так что к вечеру постель гарантированно будет сухой.       Аудино к тому времени закончил танцевать на кухне и, повиливая хвостом, топтался у накрытого стола.       Переведя взгляд с исходящей паром тарелки с кашей на аудино, я приподнял бровь. Тот, не будь дурак, сразу же сунул мне в руки коробку.       «Гранола — быстрый завтрак для вас и вашего покемона!       Попробуйте злаковые хлопья с воздушным рисом и цукатами ягод, запечённые в мёде веспеквин по особому рецепту!»       Ясно, я опять не глядя купил хрень.       Аудино под моим взглядом выпендриваться не рискнул и примостился на своём стуле напротив, сразу наложив каши и себе.       К удивлению, это было достаточно вкусно… Но что важнее — чертовски сытно.       И тарелка-то была небольшая, и каши в ней было на вид буквально чуть больше половника, но вот доедал я свою порцию через силу. Просто потому, что обожрался до лёгкого, но от этого не менее неприятного чувства тошноты.       Отвалившись от стола, потёр ноющий живот и с ухмылкой посмотрел на так же страдающего аудино. Тот в ответ улыбнулся, вильнув хвостом, будто говоря: «Ну все иногда ошибаются».       Не выдержав нашего молчаливого диалога, я со смехом потёр лобастую голову смутившегося покемона.       — Да, ты прав. Все ошибаются, но давай гранолу ты в следующий раз мне доверишь накладывать? Её вроде можно всухомятку есть… Так, по крайней мере, быстрее поймём, что наелись…       Аудино только кивнул, тихо посмеиваясь.       Произошедшее изрядно подняло мне настроение, так что из дома я вышел уже в более-менее адекватном состоянии. Покемоны выскользнули, опасливо косясь на меня, прежде чем разбежаться по своим делам. Только аудино, словно верный дворецкий, стоял за спиной. Подозреваю, что это утро заставило их задуматься над тем, что я малость крышей поехал… Хотя это была такая ночь, что было бы странно, останься я после неё неизменным.       Тяжёлый вздох вырвался изо рта быстро таящим облачком пара. Небо светлело, а с рассветом проклятый туман истаял, как его и не было. Луссил снова стал тем Луссилом, который я знал. Сонным, спокойным, миролюбивым и тихим.       Вот только я навсегда запомнил события прошлого вечера и последующей ночи.       Пошарив по карманам, достал очередную сигарету из уже пустеющей пачки и медленно затянулся. Горячий горчащий дым прочистил голову и позволил упорядочить скачущие мысли.       Слишком много впечатлений. Слишком много переживаний. И всё это подкреплено самоубийственными и противоречивыми желаниями…       Как бы я ни хотел… Я не мог забыть ни образ улыбающегося отца в тумане, манящий меня в бездну, ни до боли знакомый голос в наушнике ситедекса.       Я знал, что сейчас не время думать, как он там, есть ли рядом кто-то, кто сможет позаботиться о нём, пока он в таком состоянии. Это больше не моя проблема и ответственность. И пусть я благодарен за то, что он мне рассказал всё это, но теперь я просто не знал, радоваться этому или жалеть, что всё так обернулось. Мне просто… стало легче дышать.       Прошлое обрело смысл. Слова, поступки, события наконец сложились в логичный и упорядоченный пазл.       Это ничего не изменило, но в то же время помогло смириться, понять и принять то, что происходило. С синяками, шрамами, болью, страхом, с жёсткостью, которая переходила в неоправданную, как казалось на тот момент, жестокость.       И всё же…       Теперь я готов это признать. С ним было лучше, чем дома.       Лучше, чем отчаянный, полный боли, срывающийся на хрип вой боли отца, когда прекращало своё действие очередное обезболивающее, лучше, чем фальшивые стоны трахающейся матери, зарабатывающей так на корку хлеба и драгоценные лекарства. Лучше, чем отцовское хриплое, полное глухой ржавой злобы «Ненавижу!», которое он плевал в лицо матери, когда она приходила ухаживать за ним. Лучше, чем видеть её дрожащую, в синяках и засосах, нервно курящую у окна кухни и слепо глядящую в пыльное окно. Лучше, чем прятаться на протекающем чердаке в каморке под истёртым и отсыревшим одеялом, вжимаясь в давно прогнивший матрас, надеясь оглохнуть и больше никогда не слышать их отчаянные споры и крики с отцом. Не слушать всю изливаемую им ненависть и злобу на то, что ему не дали умереть и он всё ещё жив.       Всё что угодно лучше, чем эта безнадёжность и вина, от которой хотелось затянуть петлю на шее, лишь бы всё это закончилось.       Постоянные драки за ресурсы, боль от полученных травм, унижения и побои, если оказывался слишком слабым или медлительным, чтобы убежать от противника в случае проигрыша. Голодные глаза младших, что были не готовы сражаться в прямом столкновении, и собственный урчащий, сведённый голодом желудок, когда отдаёшь свою порцию приятелю, прикрывшему твой фланг и пострадавшему за тебя. Отсыревшие одеяла, сквозняки и вечная простуда, но всё равно улыбки, когда под вечер собираешься у бочки на старой игрушечной фабрике и греешь друг друга боками, шмыгая носом и выслушивая повседневные истории…       Плохое случалось чаще, чем хорошее. Но всё равно мы жили и не сдавались. Жили, даже хороня тех, кто… не смог.       И он всегда был рядом с нами. В жестоких уличных драках, во время ночёвок рядом с горящей бочкой, медленно выдыхая сигаретный дым от косяка, пущенного по кругу. Во время похорон тех, кто не справился, и во время жарких гулянок после побед. В беде, в радости ли — он был рядом. Защищал. Поддерживал, помогал, лечил…       Ломал.       Наверное, никого другого никто из нас так не боялся, как его. Он был силён и страшен в своей ярости. Но пуще всего боялись его холода и равнодушия. Это ломало, выворачивало наизнанку, било под дых хуже самых жестоких наказаний и самых больших неудач. Это заставляло двигаться вперёд.       И плевать, что это всегда было страшно. Плевать, чем приходилось жертвовать. Это было не важно, потому что, когда эта костлявая худая рука зарывалась в волосы на затылке и он мягко улыбался, казалось, что всё это того стоит. И плевать, какую цену приходилось платить ради этой похвалы.       Он, наркоман со стажем, сам был нашим наркотиком, на который каждый из нас подсаживался, стоило только хотя бы раз распробовать эту мягкость, которую можно получить за хорошо проделанную работу. Распробовать этот сладкий вкус «особенности», который он нам дарил.       Сейчас я очень ясно понимал, на что он нас поймал. Уличных ребятишек, отчаянно нуждавшихся в похвале, поддержке и строгой руке, которая может направить, поддержать, а может и чётко очертить границы. Теперь я понимаю.       Но тогда… Всю жизнь желая вырваться из этой безнадёжности и не имея ни храбрости, ни решимости сделать это. Именно эта зависимость от него заставила меня сделать шаг вперёд. Шаг из его железной ладони. Острое желание быть не просто одним из многих, а стать действительно «особенным», стать равным ему. А для этого я должен был стать кем-то. Я выбрал становление тренером.       Я покинул Орлахон, потому что больше не мог так жить. Потому что понял, что ещё немного — и я завязну в этом, смирюсь и даже не буду пытаться, если не сделаю это сейчас.       Я знал, что это не так, и чувство вины и неуверенности снова подняло голову. Но побороть его я не в силах.       Я знал, что поступил правильно, решившись идти вперёд и изменить свою жизнь. Но… чувство, что я предатель, не отпускало. Предал наше с ними прошлое, предал весь тот жизненный опыт и тепло, которые получил вместе с ними.       Я сбежал, когда понял, что не справляюсь. Прикрылся от собственной совести придуманными целями и убеждениями, что это важно. Важнее, чем он и остальные.       Это не они меня бросили. Это я их предал.       Но сбежать от своего прошлого и самого себя, которого выковало это прошлое, было самой большой ошибкой, которую я допустил.       Это жизнь с ними научила меня не сдаваться. Научила вырывать зубами каждый подвернувшийся шанс, даже если он кажется не совсем удачным. Это у них я научился не обращать внимания на внешнее и использовать все ресурсы, что у меня есть, не брезгуя методами.       Вот только я ушёл, оставив это в прошлом. И сейчас понимал, что ошибся. Прошлое, конечно, должно оставаться прошлым, но отказ от него равносилен началу с нуля, выкинув весь свой накопленный опыт.       Я не имел на это права.       Вздохнув, потянулся, похрустывая шеей, и медленно зашагал к покецентру.       Возвращение к истокам — это всегда тяжело. Признавать свои ошибки неприятно, а размышлять обо всём этом ещё и весьма тоскливо. Хотя теперь я думал над тем, что… мне следует посетить Орлахон. Думаю, только там я действительно смогу разобраться в себе и понять, чего именно на самом деле хочу.       Покосившись на выскочившего из кустов лохматого и грязного Корна, я только признал, что… пока к возвращению домой я не готов. А значит, следует заняться делом, а не раздумывать над прошлым и будущим, которое неизвестно, наступит ли вообще.       Фонари гасли, и рассветные сумерки постепенно становились всё светлее. На небе не было ни облачка, а лёгкий ветерок почти стих. Запах влажной от росы листвы и аромат цветов, которые в Луссиле не высаживал в палисаднике только ленивый, сейчас казался на удивление свежим, таким, какой он бывает только ранним утром, пока солнце ещё не взошло над городом и не стало слишком жарко.       Эта свежесть не позволяла ощутить себя сонным, бодрила не только тело, но и душу.       Звонить сейчас парням слишком рано, а для тренировки я переел. Впрочем, есть ещё одно дело, которое лучше всего сделать сейчас.       Аудино топал по правую руку чуть за плечом… Проблема, которую нужно решить. Проблема, которую нужно не допустить. Как? Совсем другой вопрос.       — Сегодня ты отправишься к психологу.       Мой тон не допускал возражений. Я знал, что такая сухая констатация фактов, особенно когда контакт между мной и покемоном ещё не установлен, как минимум неприятна. Я могу потерять те крупицы контроля, что уже имел. Вот только я должен был сделать это уже давно.       Это не просто констатация факта. Это моё заявление о главенстве. И он вправе его оспорить.       Покемон хмурился, прижимая уши. Казалось, ещё минута — и он приподнимет губы в недовольном оскале, но нет… Этого не произошло.       — Это не обсуждается. Но раз тебе есть что сказать по этому поводу, я готов выслушать.       Покемон хмурился так, что на лбу образовалась глубокая складка, и пробормотал что-то, отводя взгляд. Мне не нужно обладать способностью понимать язык покемонов, чтобы заметить его тревогу, смущение и тщательно скрываемый страх.       Напряжённые плечи, отведённый взгляд, прижатые уши, намеренное замедление и подёргивание шкурой.       Со вздохом я подстроился под его темп. В принципе, я его понимал. Вот только это не значит, что можно оспаривать приказы. Достаточно того, что он самовольно вышел из покебола и не желал в него возвращаться. А ведь это только вершина айсберга.       — Я понимаю, ты боишься, что я продам тебя или обменяю, как другие. Вот только… я не другие.       Когда аудино вздрогнул, я решил добить:       — Я своих не бросаю.       Он остановился, и мы впервые прямо встретились взглядами.       Его серо-голубые глаза, похожие на полированные агаты, смотрели серьёзно и жёстко. Кололи гранями, словно неотполированные камни. Ещё можно отступить и сделать вид, что этого разговора не было. Вот только что я за тренер, если сейчас не смогу добиться своего?       — Я могу отпустить тебя, если ты сам этого захочешь. Могу передать другому тренеру, если решишь, что я тебя недостоин. Могу оставить, если ты найдёшь место, которое захочешь назвать своим домом, покемонов и людей, которых захочешь назвать семьёй.       Он смотрел, и я отвечал на взгляд прямо и жёстко. Нет права на ошибку. Нет права лукавить. Нет права придумывать формулировки. Он не примет ничего, кроме правды. Не примет ни малейшего колебания. Я знал, поэтому честен. Настолько, насколько сам осознавал ситуацию.       — Если ты хочешь уйти — иди. Я приму это. Если хочешь остаться — оставайся. Буду рад. Я молод, неопытен, совершаю много ошибок. Это правда, такая, какая она есть. Но… вы моя ответственность, я сам вас выбрал и не готов бросить всё только потому, что что-то не получается или что-то пошло не так. Есть только одна причина, по которой я могу отказаться от кого-либо из вас. Предательство.       Я молчал, ловя взгляд этих потемневших глаз, чувствуя, как потели ладони и мелко дрожали пальцы. Я молчал, давая прижимающему уши покемону обдумать и оценить сказанное.       — Ошибки допускают все, неудачи случаются. Конфликты неизбежны, но их тоже можно решить. Это то, где я готов уступать, прощать и договариваться. Но вот предательство я забыть и простить не смогу. Во всех остальных случаях мы можем договориться, обсудить проблему и пути её решения. Согласен?       Я протянул ему ладонь, надеясь, что незаметно, как сильно она дрожала.       Покемон молчал долго. Вглядывался в моё лицо, считывая изменения в мимике, чуть наклонив голову. Он искал страх, неуверенность, сомнения, ложь…       Его сложный взгляд я встречал прямо. Эти глаза такие холодные, и я видел, как сужаются и расширяются тёмные зрачки, когда он взвешивал всё сказанное и примерял на себя.       А я очень старался подавить мелкую дрожь, бьющую тело. Это первый шаг к тому, чтобы получить его признание. Его уважение. Если он откажется… я отпущу. Потому что это то, что я ему обещал.       Когда он пожал мне руку и улыбнулся, мягко и робко, у меня на миг остановилось до этого колотящееся в висках сердце.       Получилось.       Сердце наконец успокоилось, и наступил редкий момент равновесия.       Я улыбнулся. Он прикрыл глаза. И мы снова зашагали по ещё спящим улочкам.       Молчали. Думали.       — Ардардино арурд… — Аудино начал разговор первым, и я только покачал головой.       — Это действительно нужно. Не столько даже тебе, сколько мне. Ты моя ответственность, и я хотел бы знать, если с тобой что-то не так. Я не смогу должным образом заботиться о тебе, если не буду знать твоих потребностей. И нет, — я перебил уже хотевшего оспорить мои слова покемона, — я не сомневаюсь, что, если тебе что-то нужно, ты дашь мне об этом знать. Но у всех, кроме осознанных желаний и потребностей, есть ещё и неосознанные. И именно они зачастую приводят ко многим проблемам и бедам. Можешь считать меня трусом, но я хочу подстелить соломку на случай, если такие проблемы возникнут. Чтобы отношения складывались удачно, нужно, чтобы они были комфортны для всех участников, согласен?       Аудино недовольно ворчал, а я усмехнулся.       — Со своей стороны могу обещать, что обязательно заберу тебя, как только закончится обследование. Как я уже сказал, я своих не бросаю.       Покемон покосился на меня, тяжело вздохнул и наконец дёрганно кивнул, соглашаясь, и я улыбнулся уже открыто.       — Рад, что мы договорились…       В покецентре я отозвал всех своих питомцев по покеболам и убрал по креплениям в перевязи. Разве что покебол с аудино, приятно тяжёлый, держал в ладони, разглядывая и пытаясь уловить ускользающую мысль.       Аудино хороший мальчик. Чистоплотный, вежливый, аккуратист с хорошим воспитанием. А вот покебол у него… Он ему не идёт. Потёртый, поцарапанный, покрытый каким-то нелепым выцветшим от времени лаком с блёстками… Аудино с ним не соотносится.       Я не знал, меняли ли аудино когда-либо покебол или он всю свою жизнь провёл в этом. Но могу сказать одно… я его заменю.       Новый покебол будет началом его новой жизни, как и новое имя.       Почему-то казалось, что это имя идеально ему подойдёт. Было в нём что-то одновременно нерешительное и в то же время очень жёсткое, холодное, как в самом имени. Произнося это имя про себя, я по-разному менял интонацию и ударения, прежде чем убедился, что да. Как я ни пытался его произнести, первые две буквы казались всегда выражением нерешительности, нервозности, неуверенности, а последние две — лязгом захлопывающегося капкана.       Само это имя казалось мне обманкой, которая никогда не даст мне забыть, насколько это парень разносторонний и что под пушистой внешностью скрывается отнюдь не шуточная сила. Я не должен об этом забывать. Никогда. Не с ним.       Отдав покебол медсестре на обследование, я отправился звонить покепсихологу, которого мне порекомендовали парни. И хотя ещё достаточно рано, но на её сайте было указано, что она принимает звонки с шести утра, а значит, самое время побеседовать об аудино, пока его нет.       После пары гудков видеофон активировался, запуская экран…       — Вас пугает его взгляд?       Я кивнул, глядя поверх головы внимательно слушающей женщины.       — Он постоянно смотрит, если вы понимаете, о чём я. Взглядом буквально спину буравит. Обернёшься — он за спиной. Это… напрягает. Всё время как под прицелом. Да и… Я понимаю, что смена хозяина — всегда большой стресс, но он слишком спокойный. Поначалу был напряжённым, конечно, но даже тогда никаких вспышек не было. Ни раздражения, ни ярости, ни слёз, ни бунта. Ничего. Даже малейшего недовольства и прощупывания на прочность. Это даже пугает. Он слишком спокойный для кого-то, кого не первый раз обменивают.       Женщина на том конце видеофона медленно кивала, продолжая заполнять анкету.       — Что-то ещё странное от него замечали?       Я пожал плечами, задумавшись.       — Он зашуганный какой-то и слишком… правильный? Не знаю, как назвать, за ту пару дней, что он у меня, он не подчинился только в некоторых моментах, типа самовольного выхода из покебола, нежелания к вам идти и вот уборки этой, в остальном он подчиняется беспрекословно. То есть даже обычные покемоны как-то, да сопротивляются в первые дни после смены хозяина, чисто инстинктивно, а тут сопротивление минимально. Он только смотрит. Всё время смотрит…       — Он только смотрит или?..       Я пожал плечами, отводя взгляд, похрустывая пальцами.       — Нет, уже не только. Ну, то есть раньше он только смотрел, но теперь он… касается. И, возможно, мне только кажется, но некоторые из прикосновений, они… ну, слишком… слишком личные. Если вы понимаете, о чём я.       Я покраснел, окончательно смущаясь. А вот женщина, наоборот, нахмурилась, осторожно подбирая слова:       — Он переступает через вашу зону комфорта?       Я киваю, разглядывая обгрызенные ногти и чувствуя, как жар заливает тело.       — Угу. Можно и так сказать. И силовые категории у нас разные. А словами… Я вроде говорю — он подчиняется, но каждый раз так, будто он колеблется уступить, не уступить… И страшно.       Я вздохнул, вспоминая то недообьятие, которое произошло вчера. В тот раз он уступил. Но от этого всё равно не становилось менее некомфортно. Было в этом что-то неправильное. Что-то, от чего у меня мерзко холодел затылок. Я не мог понять что. Но был точно уверен — я не хочу, чтобы он прикасался ко мне так. Я вообще не хочу, чтобы ко мне так прикасались.       — Спасибо, что рассказали об этом.       Женщина кивнула с слабой улыбкой, а я хмуро угукнул.       Дальнейший разговор складывался из вопросов и ответов, когда мы постепенно делились информацией друг с другом. О некоторых вещах я не знал, что сказать, о других, наоборот, честно говорил, что знал, даже если ощущал, что это не очень приятно. Она также отвечала на мои редкие и немного наивные вопросы, не скрывая возможных подводных камней и объясняя сложное простыми словами, чтобы даже такой далёкий от покепсихологии человек, как я, понимал, что к чему.       Когда по громкой связи объявили, что осмотр аудино закончен, я уже собрался попрощаться, как покепсихолог меня вежливо остановила:       — Кирио, ещё секунду, если позволите. Я понимаю, возможно, вопрос покажется вам нетактичным, но прошу ответить на него честно. Обещаю, что это не отразится в медицинской карте или где-либо ещё в документах.       Мой медленный кивок позволил ей продолжить.       — Насколько я знаю, в вашей среде принято отключать элемент управления в покеболах. Скажите, вы… уже сделали это?       Я нахмурился, вспоминая, как рассматривал ещё с полчаса назад покебол аудино.       — Нет, у меня не было возможности осмотреть покебол, так чтобы аудино не был внутри или же не имел возможности узнать об этом. Да и… Честно говоря, я в любом случае не собирался отключать элемент управления, если он, конечно, включён, по крайней мере, пока не стал бы ощущать себя более… безопасно рядом с ним.       — Вы боитесь его?       Я отвёл взгляд, молчал несколько долгих секунд, прежде чем дёрганно кивнуть и, вскинув голову, встретиться с блёклыми глазами женщины на экране.       — Да. Я боюсь его. И? Это что-то меняет?       — Вы бы отказались от покупки, если бы знали это?       Я молчал, прежде чем медленно ответить:       — Нет. Скорее всего нет. Мне слишком нужен был покемон-лекарь, хотя низкая цена меня и напрягла, но… Я ожидал возможных проблем, хоть и более очевидных.       Теперь женщина кивнула, закрывая папку, и я видел, как её взгляд устремился куда-то за экран.       — Хорошо, я вас поняла, Кирио. Касаемо процедуры: ваш номер ситедекса я сохранила. Мы будем с вами связываться каждый вечер, обсуждать произошедшее, и, возможно, вам понадобится отвечать на некоторые мои вопросы, которые будут возникать по мере работы с вашим аудино. Также я буду держать вас в курсе происходящих изменений и возможных проблем. Я пришлю вам электронный адрес, и вы сможете мне написать или позвонить в рабочее время, если вдруг что-то вспомните или захотите спросить. Я постараюсь ответить на ваши вопросы. Так вам будет удобно?       — Да, конечно.       — И ещё… — Женщина на мгновение снова покосилась в сторону и прикрыла глаза. — Мой вам совет: для будущего взаимодействия смените ему покебол на новый. Чем меньше вещей будет связывать его с прошлым болезненным опытом, тем лучше.       Я на это только кивнул.       Аудино уже ждал меня у стойки медсестры. Я только прицокнул. Опять самовольно вышел из покебола. Нехорошо, но с этим разберёмся позже. В конце концов, его нервозность понятна.       — Медсестра Джой, подготовьте, пожалуйста, всё для временной передачи покемона по вот этому адресу…       Дежурная с вежливой улыбкой кивнула, протягивая мне бланки для заполнений. Аудино топтался и вздыхал рядом.       В этот раз я не производил полный обмен, нет. Процедура аренды была несколько сложнее, чем продажа или покупка.       Во время аренды арендующий тренер мог получить либо временный покебол с покемоном, где основной покебол имел приоритет по захвату, либо, что оговаривалось всегда отдельно, основной покебол под залог. Иногда происходили случаи, как у меня с Риксом, когда он на доверии одолжил мне своих покемонов на время зачистки парка.       Это на самом деле до сих пор меня поражало, поскольку я бы не рискнул отдать даже уже ненужных мне покемонов едва знакомому парню на чистом доверии, зная, что всегда могу вернуть их силой. Да и, честно говоря, на такое пошли бы лишь единицы. Рискованно. Но я благодарен и не забыл.       В данном же случае я использовал стандартный договор о медицинских услугах и временном хранении, подкреплённый покецентром. Такой тип договора использовался обычно при лечении покемона на большой дистанции от хозяина. Но технология перемещения покемона оставалась такой же, как при аренде.       Аудино переправлялся покецентром во временный покебол на той стороне. Я как владелец основного покебола имел приоритет и всегда мог потребовать его возврат. Покецентр в такой ситуации пойдёт мне навстречу и вернёт мне покемона, стоит тому попасть в покецентр или полицейский участок, независимо от желания временного владельца.       Перечитав ещё раз договор я поставил все необходимые подписи и отдал его на сканирование. Теперь он будет храниться в электронной базе данных.       На топтавшегося рядом покемона я поднял взгляд только сейчас. Когда ему предложили войти в покебол и отправиться к покепсихологу, наши взгляды встретились. Его — полный тревоги, мой — усталый и одобряющий.       Когда он уже взялся за покебол, желая войти, я всё же решился:       — Эй, Аякс, будь хорошим мальчиком, я жду твоего возвращения.       Его фигура превратилась в алую вспышку энергии, но могу поклясться, что видел его широко распахнутые глаза и приоткрытый в изумлении рот.       — Передача закончена, что-то ещё?       — Пока нет, спасибо.       Я покачал головой, всё ещё хихикая про себя. Ему, кажется, понравилось новое имя. Надеюсь, я об этом не пожалею.       Задумавшись, я подкинул в ладони изрядно полегчавший покебол. Заменить. Не срочно — Аякс вернётся не раньше чем через неделю, — но заменить.       У автомата с закусками я выбрал рандом и закинул десять покеен в монетоприёмник. Выпавшую шоколадку зажал зубами, пока убирал опустевший покебол в недра рюкзака.       Надо бы перестать так мотать деньги, но, честно говоря, что-то съесть сейчас необходимо. Еда — один из тех источников энергии, что позволяют мне оставаться бодрым даже после бессонной ночи. А бодрость и здравый разум мне нужны сейчас как никогда.       По-хорошему нужно бы справиться о своих покемонах, оставшихся в Голденроде, и заменить кем-то из тех, кто уже очухался, выпавшего из команды аудино.       Вспомнив о просмотре боёв вчера в гиме, я качнул головой. Нет. Бидрилл — это сила, с которой нужно считаться. Если это, конечно, крылатый бидрилл. Но что мне делать с моим калекой? Даже сейчас, спустя столько времени, я совершенно не понимал, что дёрнуло тогда меня его поймать. Жалость? Восхищение живучестью и упрямством?       Что?       И не сделал ли я большую ошибку, сохранив его жизнь? Сейчас мне казалось, что добить его было бы милосерднее. Бидриллы же почти всю жизнь проводят в полёте. Без крыльев он даже стоять должен с трудом, не говоря уж о том, чтобы передвигаться или сражаться.       Резко захотелось курить, когда я провёл параллели между не способным передвигаться, как все, бидриллом и своим отцом, который остаток своей жизни провёл парализованным ниже пояса, мучаясь адскими болями в спине и медленно теряя чувствительность в остальном теле…       Отец считал, что такая жизнь хуже смерти. Считал ли так же бидрилл?       Я не знал. Я ничего о нём не знал. Я даже не знал, почему поймал его и как теперь нести ответственность за это. Смогу ли я вынести его ненависть за то, что сохранил его жизнь, или будет проще дать ему обрести покой, если жизнь будет для него невыносимой?       Я не знал.       Я знал только, что не мог ничего решить, не видя всё своими глазами. Но не уверен, что готов к этой встрече.       У меня нет альтернатив той жизни, которую ему придётся вести. И поэтому я всячески откладывал это. Пытался забыть, что он вообще где-то там есть и ждёт моего решения.       — Трус.       Слова вылетели как плевок. И почему-то стало смешно и мерзко от самого себя.       Так странно. Я работал на мясной ферме, участвовал в охоте на катерпи, забивал и потрошил листвотелов в оранжереях. Но одна мысль о том, что мне придётся усыпить своего покемона, вызвала у меня нервную и противную дрожь в пальцах.       От собственного лицемерия тошнило. Но и сделать с этим я ничего не способен. Для меня всегда так. Есть свои, есть чужие. И относиться ко всем одинаково… Я не уверен, что это возможно. По крайней мере, я на это не способен. Может быть, я просто не дорос до этого уровня безразличия, может быть, это придёт со временем. Но сейчас, сидя в покецентре и думая, что делать, я очень чётко понимал, что он мой. Я поймал его. Я взял на себя ответственность, оставив его в живых, не подумав о результатах и том, что это значит для него. И я буду за это платить.       Нужно что-то придумать. Что-то, что позволит ему почувствовать себя если не полноценным, то хотя бы поверить в то, что для него не всё кончено. Но в голову ничего не шло, кроме протезирования. А протезы крыльев стоят столько, что впору в долговое рабство отдаваться. И то не факт, что за всю жизнь реально столько заработать.       Он того не стоит, я понимал это очень явно. Хорошо, если бидрилл проживёт-то ещё лет пять, может, даже меньше — такие травмы существенно сокращают срок жизни. Но и оставить эту ситуацию в зависшем стоянии мне тоже казалось неправильным. Вот только в голове пусто.       С тяжёлым вздохом я уселся на диванчик, пережёвывая шоколадку и бессмысленно разглядывая люминесцентные лампы на потолке. Лампы пускали в глаза множество цветных плавающих пятен, но мыслей больше не становилось. В голове была сосущая и противная пустота.       Откинувшись на спинку диванчика, я закрыл глаза, позволив цветным пятнам и кругам захватить всё внимание.       Как же меня это всё задолбало…       Распахивая глаза, заставил себя встряхнуться.       К чёрту всё. Так я ничего не решу. Мне нужно увидеть его. Пообщаться. Понять, что он собой представляет, что чувствует, чего хочет. И отталкиваться уже от этого. Хотя забавно, если я ошибаюсь и все мои сомнения и переживания не стоят и выеденного яйца.       Если ему на самом деле нужно просто освоиться. Привыкнуть к новому состоянию.       Это было бы и смешно, и грустно.       Батончик кончился отвратительно быстро, не принеся насыщения, но пробудив жажду.       И острое желание всё бросить и пойти спать. Отложить все проблемы на потом, а после ещё раз на потом, и так до бесконечности.       Выкинув обёртку в ближайшую мусорку, со стоном поднялся и потянулся.       Я не имел на это права. Ни малейшего. Я и так наворотил дел и сейчас должен их расхлебать.       Оплатив на терминале передачу покемона и данных о состоянии оставшихся в Голденроде покемонов, я отправился в зону выдачи, где медсестра, просканировав ситедекс, выдала мне покебол с зубатом.       Вежливо кивнув, я почти сразу покинул больницу, решив разбираться со всем по порядку. Город медленно просыпался. Можно было бы засесть в кафешке, но вместо этого я лишь вдохнул свежий нагревающейся воздух.       Деньги утекали как вода. Тратиться в ближайшее время мне никак нельзя. У меня осталось полторы тысячи — этого хватит либо на покупку слабого электрического покемона, либо на ремонт толстовки. Но вот на жизнь не останется, скорее всего, ничего. Это и так неприкосновенный запас.       Работы нет, денег, почитай, тоже, а сделать нужно многое.       Сплюнув, спустившись по ступенькам, сразу же выпустил из покебола зубата.       Летучий мыш описал круг и сразу же шлёпнулся мне на загривок, переползая на плечо и азартно дёргая длинными ушами. Почесав зверюгу под подбородком, я взял его в ладони, позволяя уцепиться за пальцы острыми коготками.       Зубат поправился, округлился, его уже не потряхивало от стресса, он даже немного распушился, хотя своего любопытного и азартного нрава не потерял.       — Гуляй давай.       Летучий мыш, недовольно пискнув, извернулся, повисая с ладони на длинных задних лапах, и, хлопнув крыльями, поднялся в воздух. Я только проводил его взглядом, доставая покебол с птицем. Они неплохо работали во время зачистки, так что, думаю, смогут подружиться.       Спирроу в воздух взмыл так, что я увидел только смазанную тень. Переливчатая трель уже в небе, и я с ухмылкой наблюдал, как он сделал крутой вираж, выпуская когти и притворяясь, что хочет схватить мыша.       Мыш с писком увернулся, сделав петлю в воздухе, и уже сам пытался поймать спирроу за хвост. Писк, поскрипывание и хлопанье крыльев разрушали утреннюю тишину.       Я только головой покачал. Что ж, я был прав — эти двое поладят.       Надо только не забывать, что весовые категории у них разные. Птиц может случайно переломать мышу все кости, если будет неаккуратен. Но… я думаю, что он и сам это понимает.       Вдыхая наполненный запахом цветов воздух, я прикрыл на мгновение глаза, поднимая лицо к наливающемуся цветом небу. Мгновение отдыха. Чтобы забыть обо всех проблемах. Лишь мгновение, но этого достаточно, чтобы принять решение и бодрым шагом отправиться в сторону автобусной остановки, попутно набирая номер Макса.       Плевать, что не время. Плевать, что ещё рано и парни целиком в работе. Плевать, что они будут мной недовольны. Я хочу решить всё здесь и сейчас. Хочу хотя бы насчёт этого быть спокойным.       После нескольких мучительно длинных гудков я вздрогнул, ощущая, как от злости и раздражения в хриплом и запыхавшемся голосе Максимельяна встали дыбом волоски на руках:       — Да?       Вдох. Выдох. Прыжок.       — Мне нужна ваша помощь…