Розмарин

Знойное марево висло в воздухе золота червоного — краской такой монахи-иконописцы вкруг ликов святых малюют. Они с паном Станиславом нынче на воинскую науку в поля собрались — потешиться хлопцу бажалось. Стась на кобылке шагом ехал впереди — весёлый, довольный. Дарко следом шёл, снаряжение господское неся. Ни дать ни взять, верный оруженосец-пахолик. Какие собой польские гусары, Дарко знал разве что по рассказам отца и вот ещё Стася. Ну так где брацлавское село, а где та гусария! Но панёнок Стась пожелал быть настоящим «рыцежем». Пришлось Дарку пораскинуть умом, из чего же смастерить главное — крылья. Всамделишные-то были из тонких дощечек клеены, перья в них натыканы соколиные. Ловчая птица ведь у каждого пана шляхтича была, да не одна. Охотиться они любили так, ляхи — чтоб птица за них всю работу делала. Науськанный сокол камнем падал с высоты, выклевывая и раздирая когтями зверю очи. А уж паны обезумевшему от боли волку длинные пики всаживали в бока. Но не было у Дарка птицы-сокола, чтоб меж колен зажать да ощипать. И оттого крылья вышли у Стася из ветвей ясеня. Но концах-то Дарко их позагнул да сухожильными путами связал. И очень славно получилось — пышно, «перья» во все стороны топорщатся. Пан Станислав как увидел — всё трогал да ахал. Дарко нёс их бережно, чтоб ветром не растрепало — надобно же хлопчику покрасоваться. Прочее снаряжение было у пана крыльям подстать: шолом лёгкий с плюмажем у отцова жолнежа выпросил. Шабелина у Стася тож была — в пол-величины только, драгоценная игрушка детям на забаву. Ремень-темляк для неё запястье охватывал, на совесть сделанный. А копьецо-острога, которым Ицик рыбу бил, у него заместо пики было — тонкое, подымать не тяжело. Большой для стасевой головы шолом всё время съезжал набок, оголяя тонкую шею и каштановые завитки волос. Но Дарко над этим не потешался. Светло ему было и хорошо — так и видел пана Станислава уже бравым гусаром на атласном скакуне. Ох, и хорош ведь будет, шельма! Бабы мужние истомлёнными очами станут глядеть. А девка иная и за стремя уцепится, волочиться станет за пригожим паном... На краю поля остановил кобылу Стась. Руки поднял — вяжи крылья, мол. А сам так томно через плечо на Дарка смотрит, что обнимать, мацать его хочется. Что ж выйдет с хлопца, если пятнадцати лет такой уже? Какому пану вельможному посчастливится в руках Еронима Станислава держать да целовать в уста? Подвязал Дарко ветви тугими ремнями — чтоб за спиной у Стася ровно были, да отошёл. Воинские команды пан ему показать обещал, коих навиделся на учениях в Люблине. Много в окошко на них смотрел — ажно очи себе намозолил. - Патшче уважне, - задрал подбородок тот. - Тераз покажем чи вшистко. Отъехал немного по жнивью пожелтелому. Набрал воздуха в грудь да как заорёт: «Учищче ще!» Ну это понятно — войску команда молчать, слушать пана поручика. Ударил в конские бока шпорами: «Начищниче чапки!» Это солдатам, которые без шишаков — команда надеть, значит. Кобыла его вскачь пустилась. А пан плечи расправил, осанка такая гордая. Залюбовался им Дарко. - Шчищниче коляно з колянем! - повелевал Стась своей невидимой хоругвью. Серую кобылку тогда сорвало в галоп. Как воин-ангел, нёсся молодой пан Стилинский с саблей наголо. Зелёные крылья трепетали за спиной, волновались от дикой скачки. - Шабле на темляки-и! - донёсся до Дарка его далёкий вопль, и копьё высоко взметнулось у панича в руке — колоть врага. - Дале-ей! Злушче копе!! И так пригнулся он к земле, таранным ударом атакуя, что Дарко подивился, как с лошади не слетел. Ничего, удержался. Видно было, как скачет назад с «пикой», зажатой в руке. Только ударяют о землю дробно копыта, да развеваются белые перья в навершии шолома. Гусар! А пан Станислав близко подъехал, кобылу свою осадил. - Добже? Подобало чи? - спрашивает, а сам аж дыхание затаил — так похвалы ему хочется. - Ой, сподобало! Быть тебе хорунжим, как Бог свят! А то и повыше меть... Протянул Дарко к нему руки, а как склонился, за шею обнял. В губы поцеловал — их-то перекладиной стальной не закрывало. После пан Станислав в седле выпрямился, рот тыльной стороной ладони утёр. - Кого воевать будешь, Стасю? - поднял бровь Дарко, снизу вверх на панича глядя. - Турков або московитов? - Ктурего Корона Польска всказуэ, - снисходительно глянул тот. - Мне вшистко едно. Опустил голову Дарко, и дума омрачила ему чело. А коль Корона эта схизматов усмирять пошлёт, холопам место их напомнить? Ведь не усомнится пан Стась, не опустит занесённой пики. Ибо шляхтич он по рождению, а раз так — шляхетские порядки будет наводить... Панич ещё долго носился по полю взад-вперёд, строевые учения свои вёл. Вопил, как оглашенный — только разлетались вспугнутые вороны, зерна не доклевав. А Дарко глядел на подёрнутые дымкой дали, гадая, что-то готовит им судьба. *** Мыслил Дарко, память неважная у пана Станислава, коль чужих обычаев это касаемо. Ан нет. Как явился он спозаранку к маетку, воевода Стилинский ему навстречу вышел, короб со снедью отдал. - Вот, собрали люди мои, чтоб скоромного там ничего не было. Так и поведётся две седмицы, пока пост у тебя. Сын мой смышлёный напомнил — сам-то разве могу всё в голове уместить? - Благодарствую, пан Ян, - поклонился ему Дарко, - честь это для простого холопа. - Так для простого, може, и не стал бы, - смешливо прищурился тот. - Ты-то у меня особенный. Как, помнится, тато твой Карпо был... И по плечу Дарка хлопнул, поглядев ласково. - Дай вам Боже долгих лет жизни, - искренно пожелал он. - Добры вы к нам, Хилчевским. - То пустое... Знаешь ли, что за день сегодня? - спросил воевода. - Как не знать. Праздник у вас, латинян. Вознесение Девы Марии нынче по календарю Папы Григория. - То правда, Дерек! Внебовженче Найщвентей Марыи Панны, - тут же влез Стась, подкравшись к отцу со спины и уткнув подбородок ему в плечо. - Да что ж ты его всё Дереком кличешь? - покосился на наследника пан Стилинский. - Почто веркаешь имя, отцом-матерью даденное? Дарий он. А пан Стась оглядел Дарка с лукавой улыбкой: - То муй Дерек. Вьенц, ма мое назвищко. Отвёл глаза Дарко, смутился. Вот ведь охальник, при отце слова такие молвить. - Ну, что ж, коль сам он не против — зови, как знаешь, - пожал плечами воевода. А Стась усмехнулся только, Дарка взглядом огневым подарил. Уж учился помалу, как дразнить его да приманивать. Хоть и дитё он, вроде, был, да дитё порченое — с таким, как распустишь, потом никакого сладу нет... А ведь нельзя было с этого дня плоти своей потакать, пост потому что. Да строгий — праздник-то впереди великий, двунадесятый. Ох, и тяжело Дарку придётся — он и не знал, как сказать-то об этом паничу. Ведь сейчас разобидится, гневаться станет. Ещё и слов гадких наговорит, как у него в обычае. Утешай потом хлопца — да удержись от искушения. Боже правый! Как сдюжить-то... Пан воевода тут ему облегченье дал: - Виглия сегодня, Дарко. В костёл нам с сыном да челядинцами надобно. А до Брацлава неблизко. Пока-то время есть, ведь дары для ксёндза надо в телеги уложить: яблоки спелые да венки, что девушки сплели. Накупайтесь в Буге, пополудничайте, а как солнце станет к западу клониться — назад поворачивайте. - Уж будем ко времени, - кивнул на это Дарко. - Не подведём вашу панскую милость. Тут и Стась с крыльца сбежал, за руку за собой стал тянуть — пойдём, мол. А глаза блестят, щёки румяные. Знамо дело, что у него на уме — мокрыми возле осок лежать да трогать друг друга за срамные места. Вздохнул Дарко да позволил себя вести, куда пан Станислав хочет — видно, испытывал его Господь. *** Возвращал Дарко отцу его опечаленного. Не такое уж «децко» оказался пан Стась — понял про пост, словом его не упрекнул. Но уж так звык хлопец до любощив, до объятий крепких, что тяжко ему было. Маялся он, льнул к Дарку, в глаза засматривал — а ну, уступит в чём? Как шли к маетку, даже руку его не отпускал, трогал под рукавом потихоньку. Губы свои яркие обкусывал. А как собрались в путь, Дарко всё у кареты панской стоял, в тёмную глубину её глядя — на Стася нарядного, к празднику, как король, разодетого. Чётки ему отец в руки дал янтаря солнечного, со всполохами внутри, коим земля литвинов богата. Тот и сидел, круглыми бусинами стучал, тихий такой. - Эй, Дарко! - глянул с улыбкой воевода. - Что не отойдешь от упряжи ты никак? Або с нами решился до костёла ехать? Поднял тут очи пан Станислав. И такая там тоска была... Словно говорил он: «Чему не одной ты со мной веры, Дерек? Чему нельзя нам пост твой схизматский не блюсти? Поехали бы вместе, сидел бы ты на скамье позади нас с татком, орган да голоса певчих слушал. Я б на тебя оглядывался...» - Иду, пан Ян, - только и сказал Дарко, да попятился. - Доброй вам дороги. Поднял тогда воевода руку, дал отмашку челядинцу — трогай, мол. Дверцу пузатую, золочёную захлопнул. Баские кони понеслись, вздымая пыль до небес, а Дарко всё стоял и глядел на удаляющуюся карету и телеги. Предчувствие томило его — ровно что-то худое случиться должно было сегодня. А что же может с воеводой да сыном его статься? Уж вернутся к утру... храни их Пречистая. *** А покамест господ в Овражках не было, Дарко тоже занятие себе нашёл — да не трудней, чем груши околачивать. Сколько-то времени назад замыслил он слепить Стасю птичку-свистульку. Такими каждого хлопчика деревенского отцы да братья оделяют. Хотелось Дарку, чтобы был у панича упоминок в Люблине глаза порадовать. Чтоб не забывал его уж так скоро. Всего-то и надо было, что вылепить птичье тулово, кленовой палочкой-пичужкой наискось устник проткнуть. Да где конец наружу вышел, трубкой железной глину вынуть. А там стесать уж клинышком изнутри, чтоб звук вольно шёл. В боках дырки проколоть, голову да поставец приладить — и можно свистульку сушить в месте заветренном. Много пташек таких Дарко на своём веку смастерил — ещё осьми лет, помнится, у подмастерья гончара научился. А эту хотел наособицу — чтобы краше прочих вышла. Вот и изгалялся, как только на ум ему пришло: на боках узоры выдавил ступицами пряничными, глаза да брови человечьи вылепил. Сушил сперва так, а потом и на печи — это для прочности. А сегодня, как паны до костёла отбыли, растолок в пыль склянку с-под горилки. Завёл с неё глазурь, окунул свистульку, да в колобахе чугунной обжёг. И вышла у Дарка такая славка-пересмешница блескучая, что и панскому сынку не грех преподнести. Ни трещинки-то на ней, ни царапинки — так и манит свист сделать переливчатый. Завернул Дарко её в тряпицу да в сундук отложил — отдать, как пан Станислав поедет до дому. А пока перед заслонкой печной сидел, подарунок обжигая, грудь ему тревога теснила. Как-то хлопцу поститься — первый год же так, до того у латинян дитём он считался... Как пополудничали кашей с мёдом да овсяным киселём, так и не было у панича ни крошки во рту. А время к ночи, он же там сидит на скамье голодный. И очи смыкать нельзя — месса такая в праздник богородичный, что до зари вытерпеть надобно. Уж верно, головой Стасик на плечо воеводе склонился, виском к щеке отцовской колючей прильнул. На резные фигуры святых смотрит, на министрантов в белых стихарях, да на потолок высокий в росписи... *** Ворочался Дарко на полатях, всё уснуть не мог — не иначе, как от дневного праздношатания. Пан Стась, бывало, так его измочалит своими забавами, что придёт он и валится замертво. И солью, бывало, зубов не натрёт, как людям положено. А нынче из полезных дел только брус кленовый для колёсного обода запарил — возок-то у них совсем поизносился. Всё ж заснул он, видать, потому что разбудил Дарка зов со двора. Голос девичий жалобно так кличет, конь оставленный ржёт у плетня. Потом и в ставни застучали. А час-то глухой предрассветный — и кто только по его душу явился в такое время? Тут и Неля проснулась. Привстала, глаза трёт: - Дарчику! Ты иди, узнай, кому ж там неймётся. Как отворил Дарко дверь, так и остолбенел — Алиция, служница воеводская перед хатой их стояла. Поднял он горящую лучину повыше и увидел: у девки щёки блестят мокрые. Зарёванная, руки-губы трясутся, коса расплетенная повисла... - Дарко! - с плачем у ней вырвалось. - Пан Стилинский тебя кличет, сей же час явиться велел! - Невже беда, Алюня? Говори, что там! - щурясь на свет, подошла Нелька. - Езус Мария... - истово перекрестилась та, вздохнула прерывисто. - Пану Станиславу худо очень. С ночи как снулая рыба был, а к концу мессы и вовсе занемог. Раскашлялся, дышать трудно ему стало. Ну, отец его в карету. Меня с собой взял да лекаря-немца из Винницы. Так неслись сюда из Брацлава — лошади в пене, возница кнут весь измочалил... - Дорогой доскажешь, - оборвал её Дарко. - Вот воды в лицо плесну только, и сейчас едем. - И я буду вскорости! - крикнула ему Нелька. - Вдруг помощь занадобится какая? Метнулся Дарко к кринице, а сам и за журавель взяться толком не может. Ведь здоровый Стась был днём ещё — откуда ж хвороба-то взялась? Вскочил он на Сирка, Алицию позади себя усадил. И как был — в сорочке исподней, онучей не подвязав, во весь опор поскакал к маетку. Только пыль позади клубилась. - Что же лекарь немецкий? Вылечит панича? - задыхаясь от ветра в лицо, спросил. - Так не взялся он лечить, - прижалась к его плечу Алиция. - Так-сяк повертел, в глотку заглянул, кашель послушал... - И что же? - Да ксёндза, сказал, зовите — святых тайн причащать да исповедовать. Дни три, может, протянет хлопец ваш, бо задых смертный у него. Желаете — можно облегченье дать, мака в ступке истолочь. Да только всё одно помрёт же. Божья воля... Похолодел Дарко, горло как удавкой пережало. Это что же... Не прощаться ли с хлопчиком он, часом, едет? - Да не верит лекарю иноземному воевода, - шепнула Алиция, крепче за пояс его обняв. - Не послал он за ксёндзом, а тебя звать велел. - То верно... - сглотнул Дарко. - Много ли понимает немчура — живого ещё человека в мертвяки записывать? Воеводу он издали заприметил. Тот стоял у ворот маетка — не иначе, как их с Алицией дожидаясь. Как ссадил Алюню — спрыгнул Дарко наземь, а пан Ян сразу к нему. За плечи схватил, в лицо смотрит взглядом безумным, потерянным. А сам бормочет скороговоркой: - Хилчевский! Приехал, храни тебя Богородица. Дорог он и тебе, знаю... Что хочешь делай, только сына единственного мне спаси. Ничего не пожалею. Озолочу, вольным сделаю — только не дай погибнуть Станиславу. Одно он у меня утешение на старости лет, о пани моей память светлая. Господи! За что наказываешь? За что караешь жестокой мукою? Заохал стасев отец, глаза слезящиеся ладонью утёр. Жутко было Дарку воеводу Стилинского таким видеть. Да только горе может сломить и самых стойких, несгибаемых в бараний рог скрутить. - Всё, что в силах моих — сделаю, - хмуро пообещал он. - Ведите к Ерониму Станиславу. *** В зале просторной светло было, как днём, от канделябров золочёных со многими свечами. Ладны были покои господские, да только не смотрел Дарко на красу убранства. К постели он тотчас кинулся, где панёнок хворый лежал, на колени встал перед ложем. Стась недвижен был под мягкими соболями — слабость, видно, одолевала. Склонился Дарко — губами проверить, нет ли жара, да так и обомлел. Холодным было у панёнка чело, будто с алебастру, пот его покрывал. Не бывает такого при обычной-то застуде. В жару ведь помечется человек, да на поправку пойдёт, бо хвори с него жар тот вытянет... Но тут дрогнули смеженные веки у пана Станислава, открылись ясные очи. Руку из-под одеяла Стась выпростал, потянулся к Дарку. Пальцы его сжал, огромными молящими глазами смотрит. - Вот так и лежит, как немца никчёмного прогнал я вон, - пожаловался за спиной воевода. - Исти не хочет, только дохает... - Дерек, - сиплым голосом выговорил пан Стась. И тут же с трудом привстал с постели и раскашлялся — сухо, будто горло ему черти драли. Насилу перестал. Снова попробовал тогда: - Паменташ, цыганка повяджяла, же бендже длуго жичь? Скламала? Не моге вежичь ромове? Тераз бендже ми щвентым олеем намащчичь теж... И улыбнулся через силу. Спиной на подушки упал. Дарко руку его к губам прижал, целует. А смотреть и не может — слёзы очи застят ему. - В костёле началось, - глухо произнёс пан Стилинский. - Вялый он был, не повторял со всеми «модли ще за нами» и «выслухай нас, Пане». Я-то думал, из своеволия — ругал сына, наставлял строго. А Станислав всё ворот делийки оттягивает, ровно петли пуговичные ему горло стискают. Гляжу — а те и впрямь впились. Тяжко дышать дитю, жилы набухли все... - А как до маетка-то доехали, немец лопатку железную на огне прокалил. Как остыла, рот открыл пану, полез глотку его смотреть. Поковырял там и уныл стал лицом, - торопясь, зачастила Алиция. - Язва, сказал, у хлопца этого, «петлёй удавленника» называемая. Что хошь тут делай, а только через два дня на третий заволочёт ему горло белой пеленой, да не станет можно дышать. Тогда и кончится. Так ведь было, пан воевода? - «И что же, средства нет никакого?» немчуру я спрашиваю. А тот только головой качает, да в потолок глядя, крестится. Ну, я и осерчал, взашей его вытолкать велел. Что ж за лекарь такой, ежели токмо на волю божию полагается? В чём тогда умение-то его? - стукнул клевцом об пол стасев отец. Ожесточился тогда сердцем Дарко. - Вот что, пан Ян... Не будут елеем помазывать Станислава. Не позволю этому быть. Знаю я, где помощи испросить можно — дозвольте только сестру мою Корнелю видеть. Тут, у маетка должна быть она. А покамест Неля обернется, надо до бани нести пана Стася, да воду на угли плескать, чтобы пар аж клубами шёл. Молока бы ещё медового тёплого да настоя ивовой коры... - Будет всё, что ни пожелаешь, - нахлобучил шапку-рогатывку пан Стилинский. - Алицию дам в помощницы тебе, бо не сдюжить одному-то. А она дивчина сметливая. Как нужно что — ты сейчас её посылай, днём и ночью приказания исполнять будет челядь моя. Пойду, скажу про баню-то... хорошо, что уж натоплена она. Пара токмо напустить осталось. - А я Корнелю тебе найду, - с готовностью прибавила Алиция. И вышла следом. Дарко тогда панича подмышки взял, Стась же за шею его кое-как обхватил руками. Поднял Дарко его с постели — как есть, в меховую рухлядь завёрнутого. Вскинул на руки и так понёс к срубу, где баня господская была — благо, идти-то недалечко. А пока шли, тот всё силился своё спросить, важное: - Умерам, правда? Бендже ще смучичь, гды я пшестане оддыхачь? А сам слово скажет — и снова кашлем заходится. - В лоб я тебе дам, Стасю, - только и ответил ему Дарко. - Молчи уже! Нельку вон сейчас до табора пошлю — муж-то цыганки той жизнью тебе обязан. Може, знает что про язву эту проклятую. А пока буду парить твою панскую милость, как мамка меня в дитинстве парила. Горло у меня болело тож... *** Не шибко-то сведущим в лекарских делах был Дарко. В деревнях ведь одна повитуха на всё село, бабам в деле их тяжком помогать. Старухи-травницы ещё по опушкам с кузовком ходили, так кореньев сушёных у них купить было можно. А как от болестей избавиться, в каждой семье старшие младших научали. Лекарей и не было — не паны, чай. Как недужил Дарко отроком, дохал тож, мать с ним, бывало, пойдёт в баньку. Наплещет из ковша на горячие уголья — так, что ничего в густом паре не различить. Посидит с Дарком там — кашель и пойдёт на убыль. А сестра Илария, когда недосуг было по баням рассиживаться, над кадкою дышала, веток с ивы туда нарезав. И тьфу-тьфу, все здоровыми были. Потому и он панича из мехов в сенцах вынул, да пошёл с ним в парильню. Корнелю же, как встретил по дороге к срубу, снарядил помощи у цыган просить — а вдруг и на язву глотошную управа есть? Шандора велел кликать, аль жонку его, да швыдче, бо три дни всего дал Стасю тот немец. Уж надо исхитриться средство найти. Притулился Дарко в углу на скамье банной. Стась же на руках его был, затылком обессиленно на плечо откинувшись. Худо хлопцу — это уж он видел даже в густых облаках пара. Дышит шумно, с сипом, лицо аж в лиловый отдает. А пуговицы сверху на делийке его воевода второпях посрезал — только обрывки петель кожаных торчат. Вошла Алиция, принесла бадью со сладким молоком да кружку. Колоколец медный впридачу — это её из сенцов вызвать. Тут не до сна, не до отдыха — дитё панское, того гляди, Богу душу отдаст. Да и зорька алая занялась уже — то в окошко мутного стекла Дарку было видно. Зачерпнул Дарко до краёв белого молока, панёнка своего стал выпаивать. Да большими-то глотками пить ему не давал, а помалу только. Это чтоб слизь скверная лучше с горла выходила — мамка учила так. Пан Стась не артачился, пил, на него взглядывая доверчиво. Уж полдень был, когда в окошке показалось знакомое лицо с шапкой буйных кудрей. - Цыганкин то муж, - пану Станиславу он сказал, - Шандором звать его. Даст Бог, скажет, как язву побороть. Хотел тот слово молвить, а Дарко ему пальцами губы прижал. - После. А пока поберечься тебе надо, горло не трудить... Тот улыбнулся, глаза призакрыл сонно — не спавши ведь всю ночь. Отворилась дверь и вошёл в баню цыган — грудь смуглая голая, на ней крест православный золотом сияет. В ногах уселся у Дарка. Заговорил вполголоса — Еронима Станислава не тревожить чтоб. - Ну, здравствуй. В долгу я неоплатном перед тобой — ведь от задыха ты да панич этот спасли меня. Теперь и мой черёд пришёл подсобить. Как гора у Дарка с плеч упала — стало быть, не время ещё Стасю помирать. А Шандор дальше речь повёл. - Коли вдыхает человек, а обратно не может, то одно. Вот у меня так. А ежели вдох с трудом даётся, да пелена белая в глотке видна — то другое, лечить иначе надобно... - Как же? - уставился на него Дарко. - Дай совет, что делать мне? Потёр подбородок Шандор. - Слышал я, лекари иноземные горло могут иссечь, да серебряную трубку заместо него втиснуть. Но из нас, людей ром, никто того не разумеет. А тёща моя, бабка Калаверас гляди что посоветовала: «Не можно, чтобы пелена та в горло самое попала, разорвать каким хочешь способом нужно её. Пусть персты в рот суют больному пану, чтоб с нутра его всё выходило — пелена будет рваться тож». - Дальше говори, - перебил его Дарко. - Про пелену ясно мне. - Поить его надо часто да помалу — чтоб горло само скверну с себя выталкивало. Ну да это ты и так, я вижу, разумеешь... А парить надо панича не токмо в бане, а и над корой ивовой, над липой с сухой малиною. - А как хуже станет? - с беспокойством спросил Дарко. - Тогда как быть? - Будет в ночи ему всегда худо, а при свете дневном, вроде, и полегче. На ноги тёплую воду лить можно, в горчице разведённой их держать. Но то не так важно — о горле его тебе заботиться надо. Бо забьётся оно по недосмотру — захрипит пан и враз кончится... - Значит, одного вовсе нельзя оставлять, - кивнул Дарко. - А зараза та шибко липучая? Ко мне пристать может тож? - Так, - глянул исподлобья тот. - Но коль болело сильно горло в дитинстве, да поправился — может, оно самое у тебя и было. Тогда ничего, Бог милует. - А шибко страдать-то будет хлопец? - покосился Дарко на Стася. На того была жалоба глядеть — губы синюшные, с каждым вздохом под ключицами ямы проваливаются. - Утешать пана твоего надо, успокаивать, - пожал плечами Шандор. - Ну как с детьми малыми, когда хворают: целовать-обнимать, на руках укачивать. Обнял Дарко крепче своё горюшко, лоб ему ветошью утёр. - Благодарствую, - руку к груди прижал. - Будь здоров сам и жонку береги. Поклонился Шандор и пропал в клубящемся паре — как не было его. А Дарко тогда укрепился духом, да и говорит: - Будем мы, Стась, тебя лечить, как цыган валашский велел. А коль за пальцы вздумаешь меня кусать — сам тебя прибью, розумешь? Пан Станислав только посмотрел несчастными глазами — видно, не хотелось ему желчь-то при Дарке изрыгать. Да что поделаешь, если по-другому никак. Подпихнул Дарко ногой пустую кадку ближе, да панёнку помог над ней склониться. По спине погладил ласково и по скользкому языку пропихнул ему два перста в самую глотку. Ну, дело и пошло. *** Как сказал лаутарочки муж, так всё и вышло. Днём, бывало, пан Стась бодр, хоть и слаб. Даже кашель потише у него. Накормить иной раз ячменной кашей с мёдом удастся — так уже счастье. Постился волей-неволей с ним вместе Ероним Станислав — ведь пищи тяжёлой недужным-то нельзя. Дарко его порой из бани выносил на улицу — прохладным воздухом чело чтоб овеяло, да полегче стало Стасю. А так возле тюфяка просиживал, на котором панич пластом лежал — колысанки ему пел да лоб холодный гладил. Когда Алиция его место заступала — та по-польски стрекотала что-то. Но Дарку уж не до любопытства праздного было. Падал он в гнилью пахнущую солому в сенях и забывался коротким сном. Ведь без дела в колоколец Дарко не звонил, всё сам Стася караулил. Редко когда только по нужде отойти было надо, да еды куснуть. Ну тут уж сдавал он дивчине его на руки, да следить строго наказывал. Ночью же наступали времена тяжкие. Хочет вдох сделать пан Станислав — и так это трудно ему, что сипит, клокочет в горле всё. Стало быть, пелена поганая сызнова наросла, язви её в душу... Дарко и сам видел, как в рот его открытый заглядывал — так и норовит она хлопца погубить, рваными клочками мотыляясь. Средство тут было одно, бабкой Калаверас указанное. И как ни ныл панёнок, не отпихивал его руки — Дарко делал всё, что положено. Не затем воевода его с сыном оставил, чтобы цацкаться. А затем, чтоб от смерти дитё спасать. А как больно стало пальцы-то в горло совать — так Нелька рвотного корня принесла, его настоем Стася и потчевал. Ох, и мерзкий тот корень был на вкус — Дарко уж по себе это знал... Жаль ему было панёнка, а воеводу ещё жальчее. Тот, видно, сам не спал-не ел, о Ерониме Станиславе печалясь — щёки запали у него, глаза лиловым обведены стали, как у мученика... Заглядывал пан Стилинский часто. Бывало, проберётся меж мокрых холстин, что по всей бане Алиция на верёвках развешивала — и за руку сынка трогает, жилку на запястье ищет. Проверит, бьётся или нет, дыхание его послушает — и крест свой на цепочке целует. Жив, жив Стась, хотя целая седмица уж минула — а значит, может и сдюжить... Был Дарко, как в помрачении — день с ночью давно уж путал. Не знал, какие нынче и числа. Но как-то одним утром открыл глаза он, смертным потом от ужаса покрывшись — как мог, собака, сну поддаться, не устеречь панича? Но не покойник одеревенелый лежал на руках у него. Розовыми были щёки у Стася, красными губы — посмотришь, так прямо херувим. А сип так и вовсе стал едва слышен — не знать, так и не приметишь. - Слава тебе, - внятно сказал Дарко и перекрестился, на кусок неба в окошке глядя. - Уберёг ты мне его, милосердный Боже. - Цо ты мамротащ, Дерек? - моргнул тёмными ресницами пан Станислав. - Позвуль ми спачь. - Ты мой хороший, - пригладил ему короткую чёлку Дарко. - Всё уж, минула твоя немочь. Не наврала цыганка, долго теперь будешь жить. Стась зевнул тогда и улыбнулся ему с ямочками. А потом за руку взял, сжал крепко. Дарко же нащупал свой колокольчик — со всеми радостью делиться. Бился узкий язычок о стенки колокольца, плыл по срубу звук светлый и чистый, словно в храме звонят на праздник. После, сдав панича с рук на руки челядинцам и до хаты своей дойдя, узнал Дарко: завтра Успение Богородицы. В селе его ещё «госпожинками» называли. Или «спожинками» — потому, что жнива кончались, и сноп последний, лентами разукрашенный, по деревне с почётом несли. Две полных седмицы минуло с той поры, как панич занемог, а прошла хворь в аккурат к Успению. Не иначе, как промысел Божий: я, Господь, тебе дал, я и отнять могу. Цени Мной даденное, хоть даже панское дитя это веры чужой... *** Добре было снова оказаться у себя в хате, с сестрой свидеться. К той после Успения старост обещал заслать Рафал — раньше-то не положено, отец Егорий венчать не станет. Поведала Нелька, что Ицик заходил ненадолго. Прознал тот через людей, что Дарко за паничем больным ходит, вот и не стал Кшися своего присылать. Ну, оно и верно — не до жидов о ту пору Дарку было. Цельный день не беспокоил его воевода Стилинский, челядь за ним не гнал — понимал, видать, что роздых холопу его нужен. А он выспался, да к службе вечерней был в храме вместе со всеми — одетый в новьё, от волоса лишнего выскобленный. Ох, и дивно пели черницы молодые на крылосе, славя Богородицу! Дьячки солидные им вторили, пониже тропарь выводя. От этого в груди у Дарка так и трепыхалось — как голубица, коли в руки её возьмёшь. Ходили по церкви служки, в парчовые ризы убранные, бряцала цепка от кадила, коим святой отец воздух спёртый разгонял. Курились благовония по углам. Полным-полнёхонек был храм — яблоку негде упасть. И всюду, куда ни глянь, виднелись непокрытые тёмные головы мужиков и мальчишек, девичьи ленты-стрички да бабьи нарядные хустки. А меж людьми в полутьме огоньки истаивали, тянулись кверху ниточками гари. Как стемнело, вышли наружу, на крестный ход. Светились в ночи белые одежды отца Егория, серебром шитые. Рассеивала мрак толстая свеча, что он в руке держал. Толпа парафян следом текла, вся из колышущихся огней. Двигалась, как речные перекаты, многоголосо подхватывала славословия Деве Марии. Дарко рядом с Нелей и Рафалом шёл, отрешённый, спокойный. Сколько дней паны в Овражках пробудут, теперь на пальцах одной руки можно было счесть. Ну а там уж, что Пан Буг ниспошлёт... А как брёл Дарко со всеми от церкви, в темноте его кто-то за рукав поймал. Глядь, а это Алиция у обочины дороги стоит, служница воеводская. - Дарко! На разговор завтра тебя звал пан Ян — как сподобишься, спешки нет никакой. - А панёнок что там, скажи? - не утерпел он. - Здоров ли, совсем ли поправился? - Да тот панёнок нас всех переживёт, - махнула рукой Алиция. - Здоров и шкодлив, что ему сделается. Раз десять порывался сегодня до хаты твоей ехать, а тато не позволял. Насилу удержали... «Ведь пост пока у Дерека» - на ухо ему нашёптываю. «Зачем хочешь человека ты смущать?» Тогда только и отступился... Вздохнул Дарко, зажмурился. Вот ты ж надо, не один он дурак такой: день не виделись — и уже хоть на стену лезь. - Передай, что буду непременно, да обоим от меня кланяйся. - Может, и в уста кого за тебя поцеловать? - подтрунила над ним Алиция. Застыдился Дарко, голову от неё отвернул. А дивчина проклятущая только хохочет. Да и чего дивуватися тут — уж кто угодно бы догадался, по столько времени с ним да Стасем неотлучно находясь. - Не треба в уста, - буркнул Дарко. - Это я уж сам. - Да не гневись ты на меня, - похлопала его по руке Алиция. - Добра я пану Станиславу хочу. А им так сильно отец только дорожит да ты. Ну... бывай, Дарий! *** Думал Дарко в полдень перед воеводскими очами предстать, да не вышло. Не судьба ему была до господина своего так рано дойти. Пана Станислава в жёлтом жупане моравского сукна хорошо было видать на буйной зелени плюща, что стены маетка обвивал. Ждал панёнок уж его, туда-сюда прохаживался, подковками сапог землю проминая. А сам вида гордого, на дорогу и не смотрит — будто так просто ноги размять вышел. Но как Дарко подходить стал, фасону тот и не выдержал. Сорвался с места, да с разбегу на шею ему и кинулся. Слова сказать даже не дал — повис на нём и так целовать стал, что Дарка мигом в жар кинуло. Оголодал хлопец, видно. Истомился постом. А пан Станислав обеими руками его обхватил, пальцы сжал в замок. В глаза заглядывает, просит: - Не иджь до татка... Хче бычь первшим джищай. Потем пуйджешь до него. Чекалям на чебе, Дерек... Попробовал Дарко ради шутки вырваться — так хлопец тогда ногами в землю, как баран, упёрся. Ну ни в какую не хочет пускать его. Усмехнулся Дарко, головой покачал — вот же упрямец панёнок своевольный! - Будь по-твоему. Тато твой авось обождёт. Обрадовался Ероним Станислав, устами к щеке щетинистой благодарно припал. Видно, совсем невтерпёж куда-нибудь в кусты его уволочь. Да оно и видно — румянец у Стася на щеках красными пятнами. А дышит как шумно — ну ни дать ни взять кузнечные меха... Взял Дарко панича руку и повёл с глаз челяди долой — через холмы, незабудками синеющие, до берёзовой рощи на пригорке. Безлюдно было там — днём даже подпаска с козами не встретишь. А как дошли до укромного места, мягкой муравой поросшего, Стась его сам в грудь толкнул — иди наземь, мол. Обождал, как плашмя в траву Дарко уляжется. Подобрал жупан да уселся верхом — нравилось ему очень хрен дарков под собой чуять. Сам не свой прямо до этого был. - Муй коханек, - хрипло так говорит, по груди Дарка оглаживая. Ёрзает на нём, а у самого ноздри так и раздуваются. - Поднешь кошуле, проше. Дай ми патшечь на чебе... Спудни ждёнчь теж. Задрал тогда Дарко рубаху до горла, портки с себя бесстыдно спустил. А панич потемневшими глазами смотрит да губы кусает. Потом лёг на Дарка, лицом о тело твёрдое стал обтираться, ладонями оглаживать. Соскучился очень, видно — плечи, оба соска благоговейно поцеловал. Сам не знает, что и сделать — всего ему, бедняге, сразу хочется. - Что, Стасю? - Дарко брови поднял. - Скажи только. А тот заалел, смущаясь, что хтивый такой. Лёг ему щекой на плечо, а себя заголил аж до пояса. И за руку Дарка взял, тянуть не смея — потрогай, мол. А сам чередой да любистком благоухает — словно в кадке сегодня парился, чтоб ещё желанней для Дарка стать... Закрыл он глаза, да стал оглаживать сзади Стася — а и крепкое у него такое всё, ладное. Тот выстанывает тихо так, в шею ему дышит, да по бедру влажно елозит. И никого вокруг нет, никто их не видит — только птички-малиновки щебечут, с куста на куст перепархивая. Закусил губу Дарко, да потрогал панёнка в таком месте, что и сказать стыд. Легонько ему там потёр — а пан Станислав, видно, того и хотел. Так и зашёлся стонами, бёдрами сильнее задвигал. Дарко тогда осмелел и обеими руками зад его сжимать стал. Мнёт, а сам о тело панское елдой своей отирается. Потом как бес его под руку толкнул — размахнулся он да шлёпнул с оттягом Стася, так что кожа у него загорелась. И вдругорядь — ох, и сладко было по заду упругому хлопца ладонью приложить! Вскрикнул тот, замер — и тотчас у Дарка по животу липко засочилось. Что же — по нраву пришлось, стало быть. Полежал панёнок так немного, да привстал. Глазами осоловевшими на него смотрит. - Позвуль ми чи подзенковачь... Одёрнул на себе жупан, да сполз куда-то совсем Дарку в ноги. А потом насмелился, видно, и в срам его как поцелует! Дарко так и вскинулся, пучки травы вместе с землёй стиская. Да мыслимое ли дело, чтоб паны холопов так ублажали? Святый Боже... А пан Станислав в кулаке, от волнения потном, сжал его — и старается, ласкает. Целует, как в губы прямо — ну, умом тронуться... Понял Дарко, что вот-вот стрельнёт уже. Хотел слово молвить, да слова у него все в глотке позастревали. Не успел ничего — только локтем лицо заслонил от позора такого. Лежал ни жив ни мёртв, поношения за наглость свою ожидаючи. Да только не стал говорить обидных слов Ероним Станислав. Растянулся с ним рядом в лютиках. Лопух сорвал, что поближе рос, да мягкой ворсистой изнанкой его утёрся. Смотрит на Дарка, ласково так фыркает — мол, ну даёшь ты, козаче! А у самого мордаха вся уделана — умыться бы ему... Обнял панёнка Дарко, сгрёб в охапку и к себе притиснул. А тот ничего — смирно лежал, сопел. …Кукушку, что на ветку берёзы рядом села, оба сразу приметили. Дарко нашёлся, тут же выпалил: Зозуля рябенька, пташина маленька! Закуй мени до звычаю, доки жити в свити маю... Открыла клюв с жёлтой каймой кукушка, да как начнёт годы Дарку отсчитывать. Два десятка, три уже, а всё кукует птаха. На шестом только остановилась. Ох, вот бы взаправду долгую такую жизнь прожить... - Хвала Пану, - Стась тогда очи к небу возвёл. - Бенде длуго жичь теж. А про воеводу они к закату только и вспомнили. *** Стоя в господских покоях в ожидании смиренном, Дарко волю панскую выслушать готовился. Всё тут было, как он помнил — и свечи ровными рядами, и пёстрые блики от цветных стёкол, что в окнах решётчатых вставлены были. Только пан Стилинский не книгу латинскую теперь читал. За столиком низким сидя, спешно доканчивал он послание. Дарко примечал, как летели в сторону тёмные брызги с кончика пера. После присыпал тот написанное мелким песком из вазы, что подле руки его стояла. Поднял свиток с чуть загнутыми краями, встряхнул — о мраморный пол так и застучало бисерно. - Поди сюда, Дарко, - поманил его к себе пан Ян. - Сядь. Сел он на лаву каменную, руки на коленях сложил, слову панскому внимая. А воевода откашлялся, бороду свою ухоженную с проседью огладил. - Бывают холопы, слуги такие, что верней братьев тебе они, надёжнее кровной родни. Для меня, Дарко, отец твой таким был. Покамест не оженились мы оба, во многих славных битвах вместе побывали. И по сию пору я помню, как он меня со стрелой янычарской в груди на руках своих нёс. Не сдюжил бы, не помог мне тогда Карпо — истёк бы кровью я, да в той лощине навечно лежать остался... Дарко только кивнул задумчиво — про все их сражения тато рассказывал столько раз, что наизусть уж затвердил он кожну дрибницю. - Но, словно этого мало, сын Карпо моему наследнику жизнь спасает — там, где другие бы руки опустили, отчаялись. Хоть веры и разной мы, а вижу я в этом указующий перст господень. Отблагодарить тебя хочу так, как заслуживаешь — за верность свою, за преданность. Поднял Дарко глаза вопрошающе — не разумел он покамест, к чему дело клонится. - Дарий Хилчевский, - объявил вдруг тот торжественно и строго, - не быть тебе больше холопом. Волей своей освобождаю я тебя. В мещанское сословие переведу, дам тебе фольварк, чтоб с доходов его мог ты кормиться. Управляющему, Берто Фирсову, да старосте львовских мещан с жолнежами своими предметные листы вчера отправил. Дарко брови свёл на переносице — уж верно, сон ему снится занятный такой. Ведь когда свинья в жёлтых сапожках на дуб заберётся, тогда и будут паны холопов своих на волю отпускать, вдобавок и землёй их наделяя... А воевода дальше сказывал. - В наши с Карпо времена учили люд православный в заведении, что князь Константин Острожский основал. Да только сын его Иван католическую веру принял уже — с ним и академия в Остроге в упадок пришла. Нет такого места нынче, где бы на вашу религию гонений совсем не было. Определил я тебя на обучение в иезуитскую коллегию во Львове, бо вижу, что к знаниям ты тянешься. Читать-писать отец научил — стало быть, и латынь, и польску мову со временем осилишь. А что притеснять тебя, схизмата, будут да к вере католической приневоливать — то уж стерпи, Дарий, ибо не всемогущ я. - Блазнится, наверное, мне, - с суеверным страхом зажал себе рот Дарко. Крест под рубахой потрогал. - Быть не может, чтобы в самом деле такие речи вы, пан Ян, вели. - Отчего ж нет? - наморщил лоб воевода. - Ведь выжил Ероним Станислав с язвой своей глотошной. Стало быть, и ты вольным мещанином-спудеем у меня можешь стать... - Так ведь не слыхивал я даже о таком, - вздохнул Дарко. - Что люд посполитый скажет? - То в голову не бери, - поморщился пан Стилинский. - Люди-то языками трепать горазды. А я вот вижу, что за человек ты, Дарко. Вижу, что не собьёт тебя никто с пути, что на пользу пойдут тебе мои милости. Вот как наступит месяц вересень, так и ждать тебя будут в фольварке — уж и бумаги на владение все составлены. Хариф тебя из списков своих вымарал. Не холоп ты больше мне ни перед Богом, ни перед честными людьми. А это, - указал он на письмо на столе, - к господам иезуитам от меня прошение, чтобы учить взялись тебя. Вручишь в белые руки пану ректору. А чтоб не приключилось с тобой по дороге ничего худого, оставлю четверых жолнежей, с наказом до града Львова сопроводить. Скатал пан Стилинский просохший свиток в трубку, да красным воском гишпанским, на свече растопленным, посерёдке полил. После перстень-печатку воеводскую вдавил в горячий воск. Это чтобы герб Люблина на оттиске видно было — козла виторогого возле виноградной лозы. Вложил свиток в футляр кожи телячьей и Дарку подал. Взял с поклоном он лист, да обе руки господина своего поцеловал. - Как же воздать мне вам за такое? - спросил пана Яна недоумённо. - Жизни ведь не хватит. - Даст Бог, сыну моему бестолковому поможешь в чём, - улыбнулся грустно воевода. - Может, пересекутся ещё ваши пути. Никогда ведь не знаешь наперёд. Вышел из маетка Дарко, как обухом по голове вдаренный. Век уж думал на земле трудиться, как всякий холоп — а поди ж ты, как оно обернулось! Отблагодарил его воевода так отблагодарил — по-царски, по-королевски... Благо великое совершил пан Ян. Наукам учиться — об этом он и мечтать не смел. Не жить ему теперь одному в пустой хате, досужие толки вызывая. Не страшиться намёков кумушек на деревенских гуляньях. Да и в Овражках оставаться нет надобности, где каждый угол сада, каждый пригорок о панёнке напоминает. Уедет он в далёкий Львов и будет там у Дарка совсем другая жизнь, с другими радостями и горестями... *** Остаток дней проходил, как в угаре. Дарко оглянуться не успел, как минули заручины, и его Корнеля уж была дивчина просватана, с пышным невестиным венком в волосах. И паляница, Рафалом испечённая, осталась лежать на рушнике у них в хате, бо согласилась за мужа взять его Нелька. Свадеб в этот раз вышло сразу две — второй парой на селе возгласили Ипата и Киру Якименко, дочку местной повитухи. Дивчина всем была славная, кроме одного: отцом-то кириным бог весть какой татарин был, что мамку её в набеге силой взял. Оттого и очи у девки были раскосыми, а волос — что вороново крыло. Потому и не слали к ним сватов деревенские, морду воротили... Ну, а Ипат Подопригора не из таковских был. Улыбался Дарко, тепло ему на душе было, как видел: милует Ипат свою Кироньку, обнимает, на дурней всяких не оглядывается. Счастья он им, добра желал — пара-то какая ладная! Подопригора высокий, плечистый, а Кира — что пичужка малая, до плеча жениху едва достаёт... Завертелось пёстрой каруселью всё. Водили женихов с невестами вкруг аналоя с зажжёнными свечами, к Царским Вратам подпускали. Венец тяжёлый в жемчугах над сестриной головой самолично Дарко держал. За рафаловым плечом Данило Махиленко, брат двоюродный его возвышался — тоже смуглый, с носом долгим. А все, кто в храме собрался, за отцом Егорием нараспев читали: - Господи наш, славой и честью венчай их! Кира с Ипатом пили вино из общей чаши и друг на друга большими глазами смотрели. Чай, не дети беззаботные теперь уже, другая пора жизни пришла... После праздновали на селе — с печёными поросями, смажеными курями-индиками, пухкой плачиндой с яблоком, а ще с вишней. Звёзды коричневые пряничные ребятишкам в подолы сыпали. Мёды пили хмельные, вина да горилку. От воеводы же каждой паре молодой по бурёнке привели — с лентами, на шею навязанными, да с бубенцами... Запомнилось крепко Дарку, как заплаканная Маланка Тать подле него на веселье деревенском стояла. Нос распух у дивчины, глаза щёлками — да нет до того дела, когда в горе ты. Вздохнула она тяжко и молвит жалобным голосом: - Прошу, до Львова с собою возьми меня... Ни венчания не надо, мой свет, ни попа. Только не покидай совсем, сердце же у меня разорвётся! Говорит, а у самой слёзы так и капают, льются на расшитую маками сорочку. Смутно стало от того Дарку, невесело. По туго заплетённым косам он дивчину погладил: - Красавица ты ведь писаная. Сваты возле окон твоих тропку уже проторили — сыщется и тот, что люб тебе будет, Маланья... А та головой только мотает, сквозь рыдания выговаривая: - Не бывать тому. Никто мне не нужен в целом свете. Только ты, Дарусь, ты один... И кто б ещё вразумил, как тут быть, что делать надобно. Ведь как ни посмотри, подлой душою он выходил. Ведь, того гляди, вправду в девках Маланка останется — а всё по его, Дарка, милости… *** На другой день после нелькиной свадьбы Кшись Зильберман к нему на розмову припожаловал. Поклонился, не здороваясь, как у жидов это в скорби принято. Дарко сразу признал, что он это — по лицу, густой бородой обросшему. Ведь не можно им с Ициком было резать волос, траур по Кэттуре соблюдая. - Поговорить желаешь ли о делах минувших? - исподлобья тот поглядел. - Есть, что рассказать мне тебе, Дарий. Позвал он Кшися в хату, на лавку усадил, дал в руку кружку с «хербатой» - ляхи так настои травяные называли. Тот, что с свежими листьями мяты был, обыкновенно голову охлаждал, сердце успокаивал... Кшисю самое оно было. Поднял тот глаза голубые, дымчатые, да в упор на Дарка посмотрел. Мигом понял он, отчего Ицик до хаты дорогу-то позабыл. Породистый был мужик этот Кшиштоф — собой крепкий, жилистый, в бороде серебряные нити поблёскивают. Не было б у Дарка в сердце панёнка Стася, может, и по-иному бы на жида поглядел. Вот умел же Лебенбаум, ушлая морда, попутчиков себе выбирать... Однако ж, одёрнул себя Дарко — не время и не место было для мыслей таких. - Обещал ты поведать тайное, - испытующе поглядел он на Кшися. - Чего же ещё не знаю я? - Сестры моей вина такая, что вовеки не будет ей искупления, - низко склонил голову жид. - Много людей сгубила она невинных, сиротами детей оставила. Но прошу, не давай волю гневу, меня выслушай. Не всё знаешь про Катрю ты, - объяснил, и кружку ладонями обнял. - Родных моих с того света не вернёшь, - посмурнел Дарко. - Да и Катря твоя в могиле давно лежит. А коль расскажешь, може, пойму я, почему мы с Нелькой ласки родительской толком не видали. - Ну так слушай, - подобрался жид. - Знаешь сам ты, что если лежал кто с бабою — через время приплода следует ожидать. Сестра моя Катря после погрома участи той не избежала, - дрогнул кадыком Кшись. - Вздулось чрево у ней невиданно, бо не одним дитём была она тяжела. А как прошёл срок, природой отмеренный, разрешилась Катря от бремени здоровой двойней. Хлопчик то был та дивчинка... Вздохнул тяжело Дарко — ясно уж было, ничего хорошего не ждало несчастных тех байстрючат. - Ушла со двора повитуха, а я думаю — дай проведаю их, - продолжил Кшись. - Раз в сени, где сестра рожала — а там такое деется... Лежит возле неё мальчик мёртвый, удушенный, а Катря другому младенцу горло давит. Своими руками, мать! - схватился жид за голову, горюя. - А дети-то были хорошие, славные — подняли бы мы их вдвоём, да жили бы мирно, дружно. Двое плимеников, мамка да дядя — уж думал я много, пока тяжёлая-то она ходила. Да только злоба такая обуяла мою Катрю, что задушила она до смерти обоих детей нарождённых. И малятку другую не успел спасти — дышать перестала она. Ох, Дарий! Кабы всем матери шею сворачивали, кто без согласия был зачат — оскудела бы земля... Нечего тут сказать было Дарку — только руку он свою поверх кшисевой положил да сжал, утешая. - Лишь уверилась Катря, что тяжела, не пришли крови к ней, - с глубокой печалью в голосе молвил Кшись, - вижу, как одержимая стала, об одном только думу думает. Только и слышно, как шепчет: «Мстить... козаки, паскуды... смерть их род!» Как прознала она, что Петру вы родня, не ведаю я. Но с той поры всё уж было предрешено. Понимала, видно, Катря, что удерживать я стану её от такого греха, вот и не сказывалась... Молчком задумала, молчком совершила дело лютое. - А догадывался ты о том? - Дарко в глаза ему испытующе посмотрел. - Что же так спешно из Овражек вы съехали? - Вестимо, ждал я от неё беды, - хмуро кивнул Кшись, да мятного настоя глоток сделал. - Как сговорилась она с тогдашним управляющим пани Чарнецкой, чтоб нас до фольварка жить пустил, так понял я: дело нечисто. Да только представить даже не мог, что пожар тот — её рук дело. В голову не вступало мне. Всегда не хотим мы верить, что родные люди на зло кромешное способны. - То правда, что в злодейство родни поверить трудно, - сжал кулаки Дарко. - Ведь не думал я, что дядя мой такое с людьми безвинными творил. Не ждал, что и сюда мстить он явится. Глаза б мои его, ката, не видели! Одно хорошо: тебя не тронул Петро этот бешеный... Посидели они, помолчали. Кшись тоже руку сжал ему, накатившее перемогая — ну, не реветь же теперь, как бабе. - Что же с Ициком нашим? - решился спросить Дарко. - Не обидишь ли ты его? Хоть и жид он, а я козак, да прикипел уж к нему за столько-то лет. - Клянусь Господом Богом Израиля: не обижу. Заботиться о нём стану, оберегать. Поминал, вроде, тебе Ицхак — чуть помене, чем через две седмицы покинем Брослев мы. Отправимся в путь до Люблина, там и станем жить. Раньше всё сомневался я, а теперь твёрдо решил. Ведь было мне знамение: как хоронили мы Катрю, четверо братьев-иудеев явились к нам на подмогу. Тоже «авелим» с нами стали, скорбящие, вот в пристройке моей покамест живут. Были они выкрестами, а после сызнова жидами добрыми сделались. Стало быть, есть и у нас с Ицхаком путь к прощению... - Славно, коли так, - улыбнулся одними глазами Дарко. - Буду в Люблине, ужо погляжу, как ты его мне бережёшь. Прощаясь, обнялись они крепко, словно давние знакомцы. Не было больше в Дарке горечи — словно кто его в семи чистых водах вымочил, горечь ту совсем забрав. Да и Кшиштофу, видно, полегче стало — уходил ведь от хаты с лицом светлым, заспокоенным. На том они и расстались. *** В последнюю ночь перед панским отъездом не спал Дарко. Да и некому было на полати его гнать — сестра Корнеля теперь была жена мужняя, к Рафалу Миколенко перешла со всем добром. Мерял он шагами хату бестолково — то сядет, то снова ходить примется. Не было забвения Дарку, отдыха и покоя. Ведь завтра, чуть свет, в путь отправится пан Стась с воеводой, чтоб навсегда уж покинуть эти места... Потом взял он каганец на кованой длинной ручке, до клети думал идти — животины в смуте душевной успокаивают. Вышел из хаты — а ночь беззвёздная тёмная, ни зги-то уж не видать. Только глядь — скачет по дороге одинокий всадник, рубаха его белеет смутным пятном. Да такая долгая — ну как паны на ночь одевают. Пригляделся Дарко, от волнения чуть дыша — а это пан Станислав в рубашонке одной на кобыле едет серой! Уж ни с кем обормота этого не перепутаешь. Ты подумай — дождался, небось, пока татко-то заснёт, да потихоньку из покоя своего утёк. Так с ним свидеться хотел... Брякнул тут Дарко каганцом оземь. Стремглав рванулся к плетню и на руки прямо с кобылы панёнка снял. А Стась горячий такой — сквозь исподнюю кошулю жар этот прямо чуется. - Не одврачай мне, - так просит, а сам в подбородок Дарка целует. - Позвуль ми спачь з тобэ джищ вечорем... - Да как же не позволить-то? - прижал Дарко его к себе. - Пойдём вот в клеть. В солому уложу тебя под крышей, ненаглядный ты мой... Как не уронил его, Бог один знает. Бо не смотрел даже под ноги Дарко, пока до пристройки бревенчатой Стася нёс. Целовал его жарко в уста, оторваться не мог. Подвесил Дарко свой каганец на высокую балку. Забрались они оба по лестнице наверх — туда, где сено про запас под скатом кровли хранилось. Пан Стась тогда сапоги стащил, в солому колкую лёг. А Дарко так и примял, придавил его телом своим — не было мочи терпеть. Тот же вдруг как вырвется из рук, да лицом в ворох стеблей уткнётся. Вестимо, скромности в хлопце этом ни на грош. Взялся за белый подол да задрал его себе на голову — ну прямо как Маланка Тать обещалась. Нагой, гладкий лежит перед ним, до самых торчащих лопаток заголённый — а на пояснице ямочки... Не удержался тут Дарко. На коленях над ним стоя, склонился да поцеловал — сперва одну, а потом и вторую. А Стась задрожал и еле слышно спрашивает: - Можешь ми вжёчь? Естем дорослы, Дерек... Хчалбым чучь ще вевнотж. Не ждал Дарко никак такого — аж голова закружилась. Боже милостивый! Панский сын в ночи к нему пришёл, да что надумал. И хочется, видно, Стасю как — по соломе спутанной так, бедняга, и елозит. А как погладил по заду-то его, по ложбинке Дарко — так тот и вовсе стыд потерял. Головой в сено ткнулся, зад совсем отклячил — ну, как любая животина, когда она в охоте... Спёрло у него в груди, аж дышать не можно стало. Как надавил Дарко ему там большим пальцем — так приоткрылось зияющее устье, к себе приманивая. А отнял — и сжалось снова, стиснулось. Склонился он очарованно и прямо в место это панича и поцеловал, щетиной коснувшись. А Стась уже не может прямо — в голос стонет, колени у хлопца разъезжаются. - Благам че, Дерек-кохане! Дай ми го... А сам рукой дрожащей к нему тянется — хрен дарков нащупать хочет. Не посылал Дарку Господь Бог ещё такого искушения. Да только знал он, что по чести всегда надо поступать, по совести. А потому губы пересохшие облизнул и ответил так: - То не игры какие, не забавы, Стась. Манером таким тогда только с другими ложатся, когда друг другу клятвой обещались. И в горе, и в радости, и пока панна Шмерчь не разлучит. Мы же с тобой сегодня в остатний раз видимся. Зло будет, если и вправду возьму я тебя. Привстал тут на локте пан Станислав, оглянулся через плечо — а ну, не шутит ли? Да какие там шутки — тяжело было Дарку произнести такую отповедь, огорчить Стаську. А только не смог бы он с собою в мире жить, коль присунул бы дитю свой прутень, лежал с ним, а после навек распрощался. Люди поганые только так делают. А как понял панёнок Стась, что Дарко ему сказал — плашмя в солому повалился да заплакал горько. И не гневается, не грозит ему карами — а только валяется ничком, отказом убитый. Не хочет его коханый, не нужен любому он... Себя только опозорил, придя да навязываясь... Ох, и нехорошо стало Дарку от того, что он сотворил. Обнял он Стася осторожно за плечи, да на спину хлопца перевернул. А тот щурится на свет — красный весь, зарёванный. Губы жалко так у него кривятся. - От слова своего не отступлюсь, - Дарко тогда вздохнул, - но и обидеть тоже не могу тебя. Хочешь в себе чуять — так и пальцы мои, поди, сгодятся. Переглотнул Стась с надеждой, ресницами мокрыми заморгал. - Не мам пшечивко, - носом шмыгает. - Дай ми пшинаймней пальцув... Дарко его тогда в губы солёные поцеловал, да внизу огладил ласково. А пан Станислав так и вскинулся, в руку его толкаясь. У самого уж липко там трошки, тело у него по любви плотской плачет-тоскует. Полез тогда Дарко рукой за балку, в укромное место. Ведь не насухую же персты в него совать — приятности в том никакой. Без масла и каша в рот не лезет. Достал из-за балки он горшок с маслом конопляным, из коего мазь-олифу для сбруи делали. Пальцы в зелёное обмакнул. Смотрит — а Стась лежит, коленки к плечам прижав, с глазами прижмуренными. Ни о чём не просит уже — ждёт смирно только. Уместился Дарко меж разведённых его ног, да на устьице малое снова надавил. Поддалось оно сразу, палец гладко, хорошо вошёл. Пан Станислав глаза и закатил — только белёсое между веками виднеется. Сам молчит, грызёт губы, и только снутри Дарку палец сильно пожимает — ещё давай, мол. Сколько он так персты в него совал, неведомо — сперва один, а потом и два сразу, как Стась разохотился. Тот стонет так томно, вздыхает — у Дарка от этого кровь, ровно сталь в горниле раскалённом печном, клокочет... Вдруг Стась пятками в настил упёрся, да за шею его к себе как притянет. Ясно, чего хочет — ведь не раз ласкал его губами Дарко. Не стал он противиться, взял за щеку, пальцы свои в панёнка глубоко засаживая. Раз, другой, а на третий и глотать пришлось. То пан Станислав насластился, наконец, блаженства райского сподобился. И лежит, распластался на соломе недвижимо, смертью малой умерев. Такое только и бывает, как полюбишь ты кого... Сжал себя рукой, от масла скользкой Дарко. От истомы содрогнулся, да полный кулак себе спустил — а кто бы такое спокойно выдержал? Какому бы пану не свезло потом Стася целовать-миловать, жаловаться грех будет. Ведь как создан хлопец этот для любви яростной, неистовой. Такого как познаешь — все прочие пресными, как церковные проскуры, казаться будут. Загасил он фитилёк у светильника, лёг головой пану Станиславу на грудь. А тот руками слабыми обнял, волосы его гладить стал во тьме. - Ещли о мне запомнишь, че забьё, - так любезно ему говорит. - Згаджям ще, - только и хмыкнул Дарко. Засыпали хорошо — слушая протяжное мычание коровы да фырканье Зирки, как переступала внизу худоба да сено жевала. Запах свежей соломы и навоза родным уже был обоим, знакомым — ведь сколько раз так с панёнком они лежали. Открыл же глаза Дарко от скрипа двери да ржания Заграя — жеребёнок он чуткий был. Вскинул голову и увидел: то Алиция, пана Стилинского служница, в клеть зашла. Но тут уж самый тугодум бы, наверное, догадался, где панёнка беглого искать — а дивчина-то не дура вовсе была. Взглянула наверх, на похрапывающего Стася, и засмеялась — видно, всё было в точности по разумению её. - Пана отдашь? - промежду прочим спрашивает. - Или себе оставить надумал? Не боишься, что тато за ним с пистолем явится? - Отдать придётся, - буркнул Дарко, да Стася принялся тормошить. Ведь и правда: неровен час, воевода пропажу заметит. Проснулся его милость пан Станислав да сел на настиле деревянном, ноги босые свесив вниз. Зевает — ну того гляди, рот у него треснет. Голова всклокоченная, как у пугала, сорочка ночная длинная аж до щиколоток болтается. Смотрит на это чудо Алиция, и сама чуть не слёзы умиления утирает. Добрым знаком это Дарку показалось — знать, любит и она дитё вредное, противное. Будет кому и там, в Козьем граде, за хлопцем этим бедовым приглядеть... Не хотел пан Стась от него уходить, за плечи всё цеплялся. Алиции сердито так выговаривал: - Не пшичагай мне, зостав в спокою! Дай ми остатни раз подзивачь на него. Чи не маш серца? Та ничего, стояла ждала, пока не отлепится от Дарка панич, да по доброй воле с ней не пойдет. Отож — с паном таким терпение нужно иметь ангельское. *** Уж улеглась пыль, поднятая копытами коней, проложили в мягкой земле след и карета панская, и возы. Жолнежи в боевых латах с пиками длинными ускакали. А Дарко всё стоял на дороге да глядел невидящим взором вдаль. Знал, до самого смертного часа будет помнить он, какими глазами смотрел Стась на подарок прощальный. Как держал в руках эту детскую забавку, словно драгоценность какую. Как кричал и рвался к нему из отцовых рук — так, что видавшие виды стражники неловко в затылках чесали. Но только запихнул его пан Стилинский силой в карету, да сам туда же забрался — дитя своё вразумлять. Уж видно, было ему, что порассказать Ерониму Станиславу — долгую жизнь ведь прожил воевода. И, верно, много раз расставался с теми, кто дорог. Не пошел Дарко после до хаты, не хотелось ему туда. Всё одно Хариф, собака, в три дни освободить её велел — не холоп ведь Дарко больше был, людына вольная. А значит, и землю, пану Яну принадлежащую, занимать не мог — и хата его, и хозяйство, и худоба теперь под руку управляющего переходили. Коня Сирка только и оставил ему жид — до Львова добраться, да и за то поясных поклонов хотел. Всё не мог холопу Хилчевскому простить, что сироту тот приютил, взял к себе выкреста. По его-то разумению, Ицику лучше было бы в речушке той утопиться, не поступясь верой отцов... Да сестры Дарко тож неможно было пойти — Нелька-то уже была с волосами, под бабий очипок убранными, благоверного обихаживала. Махнул тут рукой Дарко, и айда через поле напрямик в зелёный дол! Там цыгане валашские каждый год свои шатры-цэра о девяти жердях раскладывали. Больше и некуда было Дарку приткнуться, не к кому голову приклонить. А в таборе всё ж знакомцы давние имелись: Аурика да муж её Шандор… *** Вышло, что верно рассудил Дарко, на цыганское гостеприимство понадеявшись. Хоть и чурались они гаджё, а в этом таборе не чужим он был. Все уж от мала до велика знали сказ про то, как польский шляхтич и валашский ром смерть друг от дружки отвадили. Дарко же героем в том сказе был, славы, почёта достойным. Другой-то кто и пальцем бы не пошевелил, чтобы лаутару в беде помочь... Принимали они Дарка с душой, щедро накормив незнакомой цыганской едой. Одно блюдо лутико называлось — вроде холодной юшки, только кваса в нём нет совсем. А какое острое — аж во рту от него полыхает. Ещё был суп-хабе — то густой, вкусный взвар мясной, луком да укропом присыпанный. И всё-то цыгане делали на костре — даже хлебцы-пугачо на месте, от углей расчищенном, пекли. А как наелся Дарко, возле костра с дымящейся миской стоя, так и позвал его Шандор на расстеленную кошму под липы. Сам же рядом притулился. Так сидели они плечом к плечу, неспешную беседу вели. Жонка его притомилась, видать — прямо головой в коленях у цыгана и уснула, босые ноги подолом камлотовой юбки принакрыв. - Стало быть, сам себе господин ты теперь, Дарко? - Шандор на него тёмным глазом поглядел. - Что же, будешь если в Валахии — дознайся, где Иленуца Лаутарка табором стоит. В гости приходи. - Неужто и впрямь баба у вас всем заправляет? - подивился Дарко. - На землях Речи Посполитой одна только такая и была — королева Ядвига, что «крулем» во всех свитках именовалась. Оторвал Шандор зубами ноготь отросший на мизинце и так ответил: - Есть у нас убелённый сединами человек, мудрый — «баро» на языке ром. Не выбирают его, а по справедливости главным цыганом признают. А нужен баро для того, чтоб с урядниками дело иметь, им оно привычнее. Так-то весь суд вершит старшая... - Скажи-бо, а что за дивчина гарная с тебя глаз не спускает? - с любопытством спросил Дарко, приметив одну цыганку поодаль. Со своим мужчиной на краю повозки та сидела, однако ж, смотрела только на Шандора, сверкающие монисты на груди перебирая. Изломилась у того бровь досадливо, смуглым румянцем покрылись щёки. - То Виолета, старшой нашей дочка. Замуж она всё мечтала пойти за меня. Да только не схотел я её — у бабки Калаверас взял мою Аурику. Хотя вот её-то никто не желал за себя брать... - Отчего же? - изумился Дарко. - Красу такую златовласую редко среди цыган встретишь. В чём изъян-то её? Усмехнулся Шандор, весело на него поглядел. - Знаешь ли, как мать-ромни отвечает, коль дети пытать начнут, откуда появились они? «У мещанки одной украла», так говорят. «В ольховой коре трижды вымочила, да дымом от костра закоптила — вот и получились вы, мои славные». - К чему речь ты ведёшь? - прищурился тогда Дарко. - Байки ведь это всё, россказни. - Так, да не так, - ещё шире улыбнулся цыган. - Аурику-то мою, как есть, бабка Аглая Калаверас со двора у пани одной свела. - Быть не может! - уставился на него Дарко. - Нешто сбрехал бы я? - зыркнул черными очами Шандор. - Лет девять Аурике тогда было. Кто уж она там была, какая Зося-Бася, один Бог ведает. А только матка её была из шляхты обедневшей околичной, жизнью вконец замордована. Слова дивчине ласкового не скажет. Ведь была когда-то пани ясновельможная, стала же баба с руками грубыми, что сама на земле своей трудится. Обнесены у таких дворы околицей высокой — чтоб позора их никто не увидал, не застал пани с мотыгою... - Как же свела-то её бабка? От отца забрала, от матери? - Так проще и дела на свете не сыскалось бы, - пригладил Шандор светлую косу жены. - Аурика-то была как новёхонький цехин, лежащий в грязи — ну как мимо пройти и не поднять? Сын у бабки имелся уж, Северин, а ей девчушку хотелось... Ну, Аглая и давай малую нахваливать: моя ты умница, хорошая-пригожая! Та, как овечка, за ней пошла. Посулила бабка ей бус коралловых, серьгу полумесяцем в ушко дивчинке вдела. Та только и вскрикнула... Увела тёща Калаверас её за руку за собой. Распустила косы, обрядила, как цыганке положено — и никто б её уже не отличил, кабы не масть. Как голубка она белая среди ворон... - Потому и чурались её женихи? - догадался Дарко. - Что же ты за себя взял дивчину ляшской крови? - Трепали много имя Аурики в таборе, за глаза как только не поносили. А как я в возраст вошёл, всё Виолету мне свою старшая сватала, вечно рядом усадить норовила. Да всю разряженную богато — мол, бери, дурень, ни в чём отказа тебе не будет. Пироги с маком да изюмом, сывьяко мне с дочкой своей часто посылала. Я же на сокровище мое только смотрел, на волосы её любовался. Как распустит ведь — будто солнце своим светом всю поляну осияет... Сглотнул пересохшим горлом Шандор и тогда докончил: - Говорили люди, что грех это — она-то полька, а я мужчина ром. Лаутары над всеми прочими цыганами ниби короли — не след нам с гаджё путаться. А мать моя Милица никого не слушала. «Бери её, сынку. Наша девочка Аурика. Ты в глаза её загляни — цыганская ведь душа!» А я как взял, так ни единого дня и не пожалел... И детей мне даже не надо — ни на какую другую сладкую мою не променяю. Послушал-послушал его Дарко, и так затосковал! Ведь всё в нем словам Шандора вторило. Хоть и был он сам сыном козацким, украинцем, а вишь — волею судьбы причаровался вот к пану шляхтичу, поляка знатного полюбил. Да только Аурика — вон она, на руках у Шандора своего спит. А их с паном Станиславом, словно листья осенние, разметали буйные ветры. Да и свидятся ли когда теперь? Notes: Пахолик — оруженосец у польской шляхты. Сопровождал своего господина в походе и участвовал с ним в боевых действиях, в отличие от обозных челядников и служек. Патшче уважне. Тераз покажем чи вшистко — Смотри внимательно. Сейчас всё тебе покажу. Учищче ще! Начищниче чапки! Шчищниче коляно з колянем! Шабле на темляки-и! Дале-ей! Злушче копе!! — Молчать! Надвиньте шапки! Сомкнуть ряды! Сабли на темляк! Вперё-од! Пики к бою!! Добже? Подобало чи? — Ну, как? Понравилось тебе? Ктурего Корона Польска всказуэ. Мне вшистко едно — Кого Корона Польская прикажет. Мне всё равно. То правда, Дерек! Внебовженче Найщвентей Марыи Панны — Верно, Дерек! Вознесение Пресвятой Девы Марии. То муй Дерек. Вьенц, ма мое назвищко — Это мой Дерек. А потому и прозвище тоже моё. Склянка — старинная мера жидкости, 0,273 л. Паменташ, цыганка повяджяла, же бендже длуго жичь? Скламала? Не моге вежичь ромове? Тераз бендже ми щвентым олеем намащчичь теж — Помнишь, цыганка говорила, что я буду долго жить? Сбрехала? Нельзя цыганам верить, да? Теперь и меня святым маслом помазывать будут. Модли ще за нами — Молись за нас. Выслухай нас, Пане — Услышь нас, Господи. Умерам, правда? Бендже ще смучичь, гды я пшестане оддыхачь? — Я ведь умираю, да? Будешь горевать по мне, когда дышать перестану? Цо ты мамротащ, Дерек? Позвуль ми спачь — Что ты там бормочешь, Дерек? Дай мне поспать. Не иджь до татка... Хче бычь первшим джищай. Потем пуйджешь до него. Чекалям на чебе так дужо, Дерек — Не ходи к отцу. Хочу сегодня первым быть. Потом к нему пойдешь. Я тебя так ждал, Дерек. Муй коханек. Поднешь кошуле, проше. Дай ми патшечь на чебе. Спудни ждёнчь теж — Любовь моя. Прошу, подыми рубаху. Дай мне посмотреть на тебя. И штаны тоже сними. Позвуль ми чи подзенковачь — Разреши тебя отблагодарить. Хвала Пану. Бенде длуго жичь теж — Слава Богу. И ты будешь долго жить. Не одврачай мне. Позвуль ми спачь з тобэ джищ вечорем — Не гони меня. Разреши спать с тобой сегодня ночью. Можешь ми вжёчь? Естем дорослы, Дерек... Хчалбым чучь ще вевнотж — Можешь меня взять? Я взрослый уже, Дерек. Хотел бы почувствовать тебя внутри. Благам че, Дерек-кохане! Дай ми го — Прошу тебя, Дерек, любимый! Дай мне его. Не мам пшечивко. Дай ми пшинаймней пальцув — Я ж не против. Дай мне пальцы тогда хотя бы. Ещли о мне запомнишь, че забьё — Если забудешь меня, я тебя убью. Згаджям ще — Я согласен. Козий град — Люблин. Зовётся так за герб города — с козлом, объедающим виноградную лозу. Не пшичагай мне, зостав в спокою! Дай ми остатни раз подзивачь на него. Чи не маш серца? — Не тяни ты меня, оставь в покое! Дай поглядеть в последний раз на него. Или сердца у тебя нет?