Розмарин

Проснулся он ещё затемно — от того, как брякнула по дереву медная ручка, да сомкнулись с легким скрипом створы. То Алюня из своих комнат вышла, волю панскую исполнять. После покоился Стась в своей лебяжьего пуха перине, слушал, как пели в ближнем костёле «рорату» в честь Девы Пречистой. Стройным созвучиям дивился, что исторгало мощное тело органа. Самой ранней была месса эта в дни Адвента. А потому горела у врат костёла свеча в фонаре с прозрачными оконцами — добрым католикам путь в ночи освещать. И, как беспокойное пламя сквозь медово-жёлтое стекло, трепыхалась в Стасе надежда. Хоть бы сжалился Дерек да пришёл под вечер! Там бы пан Станислав не попомнил шляхетного достоинства — на коленях просил бы его простить слова поганые, что с языка давеча сорвались. Да то стасево достоинство и вышло всё, как Дерека он своего увидел... Годы разлетелись, как от проса шелуха, и снова был Ероним Станислав отроком большеглазым. Снова был панёнком пятнадцати лет, что, не имея стыда, перед парнем взрослым на спину в сено валился, приласкать просил. А ведь не можно уж было держать себя так пану, не подобало это молодому шляхтичу. Но что же делать было Стасю, коль от одного только взгляда козака испарина прошибала его под вышитой сорочкой. Что ж было делать, коль и по сию пору надо было пану Станиславу вот что: лежать под Дереком нагишом, в глаза его затуманенные смотреть. Слушать, как вздыхает коханек, стонет, густые ресницы смыкая. Зовёт его чудным именем, коего нет в польском языке, и по-другому тоже ласково всяко... *** Был уж ясный день, когда Алиция взошла на порог, чепец фламского полотна от снежинок отряхивая да улыбаясь. - Что же, придёт? - спросил Станислав, весь дрожа от нервного озноба. - Птицу вашу взял и придти обещался, пане, - заиграли радостные ямочки на щеках у дивчины. Зажмурил тут глаза Стась, горячо Господа благодаря. Знать, был шляхтич Стилинский тоже не совсем пропащим для Него — толк мог ещё со слуги нерадивого выйти... - О чём же так долго беседы вы вели? - Так о невесте вашей фальшивой, да о мнихах иезуитах, что крепко козаку досаждали тож. Я, стало быть, про пана Перека позлословила. Дарко же поведал, как изгалялись над ним в стенах коллегии. Как притесняли их с товарищами всяко, мессы выстаивать за скамьями неволили. Да только не пропел наш Дарко в костёле «te Deum laudamus». Верным схизме своей остался, - с затаённым довольством сказала Алиция. - Иного и не ждал я, - пожал плечами Стась. - А коль иезуитов вы честили — значит, про Лидзю всё знает Хилчевский? Понял теперь: тебе это зазноба, мне же подруга дорогая только? - Знает он много, пане, - усмехнулась та. - Ведь говорили мы долгие часы, заснеженными улочками гуляя. Морозит нынче дай Боже — но горячих цебуляж козак нам в сытном ряду купил... - А про меня спрашивал что? - молвил Стась, кривя губы от зависти. Хотел бы он сам по Люблину с Дереком гулять, да лепёшки с луком и маком кушать! - Впрямую-то нет — гордость не позволяла. Но видно было, что на вас с пани Марцинковской тошнёхонько ему было глядеть. - Неужто к Лидке заревновал? - умилённо сложил ладони Станислав. - А-а, значит, есть-таки Дереку дело до свадеб панских! Теперь-то всё мне понятно; помнишь ведь, что я в Овражках учинил, когда с пани Йеннифер застал его? - А Дарко бедный весь час, что казнь та длилась, на пару вашу любовался, - покачала головой Алюня. Да ваша панская милость сдурела бы уже! Ничего; вот придёт козак ближе к ночи, сами ему всё и растолкуете. Я-то уж сделаю так, чтоб стража дядина у вас под окном дорожки не топтала. Падки ведь на меды да горилку красноносые господа жовниры. А коли девка дворовая, выправкой их прельстившись, задарма поднесёт — так и жбан целый готовы выхлебать... А как вышла служанка — после трудов-то праведных у себя отдохнуть, вздумалось Стасю поворошить былое. В нишу он стенную ткнулся, шкатулку в руки взял заветную. Ящик узенький сбоку выдвинул — в нём бумаги пожелтевшей свиток, тесьмой перевязанный, хранился. Помнил и сейчас пан Станислав, как нелегко дались ему первые месяцы без Дарка. Сидя в душной классной комнате вместе со всеми, заслонялся он от взора воспитателя локтём. Выводил старательным мальчишеским почерком простой метрический стих: Кроткою ночью в тиши Я о тебе всё тоскую. Трудно мне спать одному, Ласк твоих сладость познав. Где бы ты ни был теперь - Вспомни, любимый, о Стасе. Помнит твой Стась до сих пор, Как ты в глаза целовал. Улыбнулся грустно он, да на выцветшую строчку под виршами глянул. Верный школярской привычке, каллиграфически вписал там красными чернилами отрок Станислав: «Datum: Lublin, 9o Sept., anno domini MDCXLI.» *** Ждать Дерека было мукой. Весь взмокший от испарины, жался Стась лицом к холодным прутьям оконной решетки. Бессмысленно вглядывался в снежные вихри, что кружились над опустевшей площадью. Жовнирские пики не торчали над кованой оградой внизу — знать, упились служивые да храпели, лёжа вповалку у себя в оружейной. Но только Дерек тоже не шёл — раздумал, наверное. Да и на кой чёрт было идти козаку с постоялого двора? Там залпом опрокидывают кружки можжевелового мёда, расплёскивая на столы пену. А расторопные служанки носятся, стуча деревянными башмаками, таскают на подносах плошки с дымящейся едой. Там едва видно закопчённые стены, бо хозяин-прощелыга жалеет свечей. Но то и хорошо: изъяны чужие меньше так замечаешь. А весёлые да хмельные хлопцы всяко лучше, чем несносный пан шляхтич... Так думал пан Станислав, на стылом ветру стоя. А всё ж не смел он затворить окно, у печки жаркой руки согреть. Но тут показалась внизу сквозь вьюгу знакомая фигура в синей свитке. Ловко на старый вяз, что под окном у ограды рос, стал взбираться козак. Затаив дыхание, следил пан Станислав, как с ветки на толстую ветку перебирается он, груды снега вниз стряхая. Пока не спрыгнул Хилчевский на каменный карниз с решеткой, ухватившись за лепные выступы снаружи. Тут и шапку он сдёрнул долой, длинный чуб до самого ворота свесив. - Дерек! - прильнул немедля к решётке Стась, стиснул ребристые прутья. - Слава Богу, пришёл... Задрал он голову, глядя снизу вверх на статного козака — пояс Дарка с головой стасевой был вровень. Но несподручно беседы-то вести было так — вот и сел Дарко на широкий карниз, ноги скрестив по-турецки. Молча оглядел он сперва Стася — да вдумчиво так, внимательно. После заговорил на польском, снова чистым выговором удивляя: - Что невеста поддельная у пана, то не диво. Знать, приличия соблюсти вы желаете перед дядей. Я же проездом тут, бо с купеческим караваном собрался до земель османов. Много времени вашего не займу, разговорами о былом смущать не стану. Ведь вернул пан мой упоминок — свистульку глиняную, безделицу... Сник тут совсем пан Станислав. Как с чужим будто, Дерек с ним обращался, шибко вежливо разговор ведя. И так горько было это, что ничего в ответ сказать Стась и не мог. - То не спрашивал я у Алиции — а у пана самого хотел узнать, - голову к плечу склонив, молвил Дерек. - С каким знатным вельможей ваша милость нынче любится? Бережёт ли тот пана Станислава, не обижает ли словом али делом? Смежил тут веки Стась, да всё равно слёзы подлые пролились, на щёки скатились ему. - Неужто дурень попался какой, что красу да нрав ваш пылкий не ценит? - нахмурился козак. - Так, Дерек, так, - шмыгнул он носом. - Дурень попался такой, что и чуб у него, и щетина густая. А всё не поймёт тот хлопче: ждёт его по сию пору Стась, милых дружков не мает... Приоткрыл рот удивлённо Дарко, во все глаза на него уставился. - Как можно-то, помилуй Боже! Ведь не из тех пан, кто один может быть — ласка да внимание вам, как дожди зелёным всходам, потребны... - Так не от кого ведь попало — от тебя мне потребны они! - отчаянно воскликнул Стась, к нему потянулся через решётку. И аж глаза закрыл от наслаждения, когда пальцы дерекову мягкую щетину нащупали. Обеими руками стал Стась его по лицу, по шее гладить. Да жадно, боясь, что вот-вот отпихнут. Но не отстранился, не стал противиться этому козаче. Видно было — от нежных касаний прямо млел он. - А я-то думал, как на площади с пани Лидией вас увидел: взялся сын воеводский за ум, ожениться решил. Прежнее всё баловство уж и не помнит, - сглотнул Дарко, а Стась движение горла его прямо под рукой почуял. - Пусть простит меня ясный пан — потому и неласков я был, потому слова молвил злые... Сказал он так — и руки стасевы своими накрыл, сжал слегка: - Выросли вы как, пан Станислав... Мальчишкой отроком, помнится, оставлял — ныне же хлопец жилистый да сильный. - То Стась, Дерек... - поморщился он. - Какой я тебе, холера, пан Станислав? Нарочно ты, что ли, «паном» этим мучаешь меня? - Что же, взаправду нету у тебя дружка? - раздул ноздри Дарко, его оглядывая. Серёдку ладони губами тронул. Задрожал от этого Стась, дыханье у него совсем сбилось. И так естество мужское налилось, что тяжёлая парчовая ткань кунтуша дыбом встала, приподнялась. - А ты поцелуй, - потянул он Дерека за руку к себе. - Вот сразу и поймёшь. Думал Станислав, откажет тот — строгий ведь пост схизматский. Да видно, превыше схизмы своей ставил его Дарко — губ пану не пожалел. Сжал он стасеву шею твёрдой рукой — как за холку лошадь берут, да прильнул устами к устам. Сочными поцелуи коханека были, крепкими — ажно голова кружилась от них. Сколько помнил себя пан Станислав, всегда выходило так: похотливым он с Дереком делался, ровно течная сука. Вот и сейчас не придумал ничего лучше, чем ляпнуть: - Уж везде теперь я дорослый, Дерек... Не хочешь ли посмотреть? - Вижу, некому драть тебя, Стасю, - выдохнул тот жарко, горло ему сдавив. - Покажи себя, подыми высоко одёжу. От окна только отойди вот — застудишься же, неровен час... Отступил тогда вглубь покоев своих Станислав. Скинул на пол кунтуш, потянул на штанах витой шнурок. Дерек же, возле решётки на коленях стоя, глазами за ним неотрывно следил. А как поднял Стась длинный свой жупан, да зубами присборенный край закусил — охнул козак, рот приоткрыл даже. - То верно, что везде ты дорослый, - хрипло проговорил он. - Экая булава торчит у тебя теперь! Спиною-то повернись — дай же и сзади тобой полюбоваться. Охотно поворотился Стась к нему спиной — знал, что и этак хорош тоже. Вызнал уж после панич, что наука воинская да муштра тоже крепким да ладным тело делают. И селянской пахоты для того не надобно. Постоял так Стась, дал наглядеться, после же через плечо обернулся — любо, мол, тебе? Ничего не говорил уж Дерек — только дышал тяжело. Да рукою под полой свитки себя сжимал, стасева тела вожделея. Отпустил тогда край жупана Станислав, кунтуш просторный на плечи накинул. Огорчённым сразу сделалось лицо у Дарка — видать, не хватило ему погляду такого. Не хватило и Стасю — от всего этого так уж он разохотился, что было невмочь. Подошёл Стась к решётке, взял за руку козака. И стал просить ласково, уговаривая: - Помню я, что пост у вас ещё. Знаю, что грешить нельзя. Но пожалей ты Стася, дай мне хоть своих пальцев... Втянул тогда воздух сквозь сжатые зубы Дерек. - Ладно, - ответил, - на вот. Поглядел тогда благодарно Стась, да два пальца дерекова влажными губами взял. Головою взад-вперёд стал двигать, будто бы другое что сосёт. И такое тут лицо, от блаженства потерянное, стало у Дарка, что застонал Стась, да полез рукой себе под длинный подол. Хуй свой стоячий сладостно в кулак втискивать стал. Дерека же во рту, как мог, нежил, пальцы его аж до костяшек забирая. - Да что же это — как на цепи тебя держали! - пожаловался козак. Стась же в отместку его кончиком языка подразнил — а к чему с псом-то ровнять? - Что ж ты творишь, - выдохнул Дарко. - Ещё-ка возьми вот так... Поднял на него глаза Станислав, губами распухшими пальцы тесно обхватив. И давай тогда стараться — сам-то шановный пан ведь держался едва. Жупан свой весь уделал, малиновый шёлк пятная... - А много с панами-то другими блудил? — схватил его тут за волосы Дарко, голову назад запрокинул. - А то смотри, как наловчился! И от обиды ревнивой в его голосе так уж хорошо стало Стасю. Затрясся от весь, да забрызгал шелка дорогие, пальцы милому прикусив. А как дыхание успокоилось немного, осоловевшему, с красными щеками Дереку он сказал: - Драть меня некому, то святая правда. Так может, ты возьмёшься, как пост схизматский-то минет? - А как минет, сам на постоялый двор приходи. Там и воздам за всё — так что твоя панская милость всех шляхтичей-то паскудных забудет. Улыбнулся козаку суровому Стась, да по чубу чёрному погладил. - Есть у меня в сердце хлопец только один. А он, волею божьей, не шляхтич... Долго бы так с ним сидеть мог Станислав, руки дерековы в своих ладонях согревая. Да только уж совесть замучила его — холодно было на ветру зимней ночью, так что и собаки бродячие скулили да просились в жилье, поближе к очагу. Дарко сам тоже уходить не хотел — всё в глаза заглядывал, ладонь его к щеке прижимая. Боязно было расстаться им теперь. Обыкновенно-то, раз отпустив, не могут найти друг друга люди снова. Дерек же за беседой выдал: приехал он в город заране не просто так. Сговорился с кожемякой одним, чтоб жена его, турчанка из Синопа, про обычаи родины подробно всё обсказала. Караван, к коему собирался прибиться Хилчевский, отходил в марте, как просохнут дороги. Но до того времени надеялся Стась найти ему занятие и в славном ганзейском городе Люблине. *** Утром на шестой день января, как выглянул в окно, увидел он намалёванное мелом на всех воротах: 16+C+M+B+48. Но это каждое Богоявление так было. Знал любой ребёнок имена трёх мудрецов, посетивших младенца Иисуса в ночь рождения. Юный Каспар, седой старец с бородой Мельхиор и темнокожий маг Валтасар. Вот первые буквы от тех имён на воротах и выводили. Год же от Рождества Христова тоже для памяти писался: первыми столетия, последними годы малые. Помнится, отцы-иезуиты в коллегии гневливо губы поджимали, когда они, дети, про имена волхвов наперебой рассказывали. - Выдумки всё безродных холопов, от едукации далёких! - желчный и сухой наставник их поучал. - Запомните, буквы те означают «Христус Мансионем Бенедикат» — «Христос благословляет этот дом». А глупости ваши забудьте. Чтоб и не слышал я боле ереси такой. Стась же кивал и лик делал благопристойный, однако за спиною дулю противному законнику показывал... Сперва полагалась в этот день в костёле торжественная месса, потом уж застолье в кругу семьи. «Три короля» праздник волшебный в народе назывался, и сызмальства любимым у Стася был. Особенно ждал он всегда вечернего представления на площади. Как трое мещан ряженых станут приносить дары пригожей дивчине, что с младенцем на руках в сене лежала. И другие панские дети тоже на сцену эту смотрели, рот разинув. Казалось им, несмышлёным: не много столетий назад оно было. А прямо перед их изумлёнными очами кланялись мудрецы с Востока, да подносили к ногам Марии из Назарета золото, ладан и смирну... *** В окуренном благовониями сумраке со всеми стоя, не глядел Стась на своды костельные, ангелами светлоликими расписанные. А глядел он на подругу Лидию, что поблизу, через проход стояла, в руках крестик от чёток теребя. И так уж мусолила Лидка тот крест — грани, углом выточенные, должно быть, скруглились на нём. А всё потому, что после разговора памятного про Перека вышла промеж ней и Алюнею размолвка. В дела чужие сердечные избегал Стась лезть — со своими-то дай Боже разобраться. Вот и не неволил служанку себя сопровождать, когда до Лидки ехал. Не хочет Алиция казаться на глаза панне, покой ее душевный смущать — ну так что ж. Может, и лучше так. Но лучше-то не вышло: примечал Стась, что с тоскою взглядывала панна Лидзя на неподвижно застывшую Алицию, взгляд её тщетно стараясь поймать. То понятно было: хоть и не желала её панна, как мниха-проходимца своего, да скучалось ей очень по близости прежней, по разговорам да смеху беспечному. Как повиниться, не знала — ведь чем виновата-то она? Однако ж, очень панне хотелось вернуть всё, как было. Чтоб втроём в стасевых покоях сидеть, о глупостях болтать, а Алюня бы косы ей нежно переплетала... Бог миловал Стася — не случилось с ним такой беды, как любовь, на двоих не разделённая. А потому знать он не знал, как поступают люди, что делать-то в разе таком. Как повалила толпа на улицу после мессы, подошла к нему разрумянившаяся Алиция. Стала петь колядку, что холопы украинные любили. Насмешливые у песни той слова были — поддразнивала Стася шкодная дивчина: Ой, дзвон дзвонит, Месяц зходит! Наш паниченько Переборниченько, Коники переберае: Котро краще — Собе бере, Котро брыдше — Служенькам дае... И про собак гончих, и про соколов, и про девок пригожих пелось в той колядке — всё самое лучшее желал себе пан. Долго можно было этак слова перебирать — пока не наскучит. Но тут подошла с другого бока Лидка — волосы её из под шапки меховой палевой выбивались, на солнце пламенея. Примолкла служанка. И сама уж тогда панна докончила хлопску колядку, на Алицию со Стасем глядя: Бувай же здоров, Пане Стасеку! Не сам собою — Со всей челядкою! После же кулёк бумаги пеньковой Алюне в руки сунула. - Чем это жалует красна панна? - коротко взглянула та. - То подарок тебе, - опустив голову, сказала Лидия. - Сладость, из Варшавы привезённая. Хотела порадовать, вину загладить свою невольную. Не могу я так больше — душа не на месте, что обидела. Да и скучается по тебе. - По мне ли? - только и ответила Алюня, взгляд отвела. - Что ж за сладость? - оживился тут Стась. - Мне-то дадите чуток? - Знаю я, что это, - развернула Алиция замятый край кулька, внутрь заглянув. - Род нуги, что варшавяне «паньска шкурка» называют. Нежная потому что, вся бело-розовая... Говорит, а голос прерывается — тяжко ей, видать, справиться с собою. - Как же ты, Лидка, без шкурки теперь будешь? - пошутил Станислав. - А панна новую отрастит, краше прежней, - посмотрела на неё блестящими глазами Алиция. - Благодарствую, пани Лидзя. Не стою я, девка челядинка, милостей таких. - И много большего стоишь, - порывисто схватила её за плечи Лидия. - Послушай, что скажу: люблю я тебя. Хоть и не так, как того ты хочешь... Не гони же прочь, лик не отворачивай — не перенести этого мне... Молчком стоял рядом Стась да дивился: ну-ка, вельможная пани челядинку слёзно просит. Да только понимать уж начал Станислав: чувства людские сословных границ не знают. Не он ли ещё недавно маялся сам, дерековой немилости страшась? - Что вы, панна Лидия, - покачала головой Алюня, руки госпожи несмело тронув. - И не думала гнать. Пока жива, будет мне дело до того, хорошо ли вам, здорова ли ясна пани. А что любите — так это мне ценней всего. Прочее всё уж снесу, даст Бог... - А не пойти ли нам до саней? - почесал шею над воротом кунтуша Стась, два куска нуги липкой из бурого кулька утащив. - К чему на морозе тут стоять — так и околеть недолго. У меня-то в печке голландской ух как жар гудит! - Коли пани Лидзя не прочь, я б пошла, - неодобрительно глянула на его жующую морду Алиция. - И в митенках шерстяных руки стынут у меня... Так и поехали они до дома, Мередиту ещё с собой прихватив. Дорогой же, пока девки о своём говорили, Стась из кулька того всю нугу и перетаскал. Вкусная больно была, зараза — во рту так и таяла. А что картиной резной со святым Иеронимом огрела его потом пани Марцинковска — так и подумаешь. Шишки-то под волосами не видно. *** Ликующий, многоголосый перезвон слышен был ещё с ночи. Серебром пели малые колокольцы, литой медью гудели большие многопудовые, от коих глохли согбенные дядьки-звонари. То схизматы наступление Рождества своего встречали. Дядя Герард же за ужином морщился, губы сухие поджимал — не по нутру были ему празднества черни. Дворянства-то руського цвет, почитай, весь в католики перешёл, веру дедовскую на поклонение всему латинскому сменив. Холопы одни тёмные и остались. А ведь прапрадед-то стасев сам из схизматов был — крест, как у Дарка, носил, Андреем звался. Да только не хотел помнить то дядя католик, шляхетской вольности блюститель. Немудрено — ведь были в Речи Посполитой права и свободы токмо лишь для сословия шляхетского. А знать польская чуть не со времён Мешко Первого из одних католиков состояла... Стасю же наряженные к сочельнику хлопы в радость только были. Бо означало это: скоро свидятся они с Дереком, кончился треклятый пост. Сам-то Станислав, как проснулся солнечным январским утром, всё к свиданью готовился. И в бадейке-то с травами парился, и тело своё ароматными маслами умащал. Уж больно хотелось, чтобы шесть лет не видавший его Дарко все мысли разумные растерял и теперь отказать не смог. Ведь не ведал он, отрок, о чём просил, валяясь кверху задом на сеновале. Ныне же хорошо знал это набравший опыта пан Станислав. И как думал он о Дереке, так просыпался в нём алчный голод. Нех только допустит до себя Хилчевский — и Стась уж не слезет, пока досуха совсем не выдоит. Да и после не слезет, если правду сказать — бо стосковался по козачку своему ужасно... Не стал в роскошные самые одежды рядиться Ероним Станислав — на что Дереку парча да оксамит, коли всё одно грудой это на полу дощатом валяться будет? Да и разницу сословную между ними не хотелось напоказ выставлять — ведь кто есть Дарко, любому зрячему было видно. Одни шаровары алые, жёлтой ниткой понизу вышитые, чего стоили — а про чуб и поминать нечего. Вот и выехал из ворот Стась, словно бы ряженый — коник у него был простой, сабля невзрачна, свитка длинная серого кира, вельможе знатному не подобающая. Магерка, и то грубая валянная. Алюня уверяла: вылитый он мещанин молодой, что по делам своим в город направляется. Ни сбруя богатая, ни шапка с диамантовым аграфом не выдавали нынче Стася; только щёки яркий румянец украшал, да глаза от предвкушения блестели. И никого-то из пахоликов верных не взял с собою пан шляхтич — для встречи такой слуги были не надобны. *** Хотел было шагом ехать до постоялого двора Стась — не как юнец, сломя голову, нестись. Но стоило только выехать на мощёную булыжниками площадь — и, очертя голову, пустил коня он в галоп. И не было дела пану, коли девка какая вёдра свои разольёт, на него засмотревшись. Бо и дорослым не сделался Стась до баб охочим, вкусов своих не переменил. Вихрем нёсся Станислав мимо жидовских детей, торгующих орешками в меду, купеческих лавок с яркими бусами да лентами, простоволосых хлопов, идущих до дому с праздничной Литургии. Как влетел во двор к человеку тому на Четверговом Всхолмье, и сам не помнил. Осадил гнедого да стал озираться панич — а не ждёт ли кто его? Тут из-под крыши коновязи козак и вышел, во весь рот улыбаясь. Теперь уж было не то, что о прошлом разе. Рад был ему очень Дерек — стоя на морозе, самолично поджидал. - Сам слезешь или на руки взять? - глядя на него снизу вверх, засмеялся Хилчевский. Прикусил губу панич, улыбку пряча, да рукавицей кожаной по плечу Дерека треснул: - А как пожелаешь. - Как пожелаю, говоришь? - оглядел его с поднятой бровью тот. - Иди ж сюда. Давненько в руках-то тебя не держал... Обхватил его тогда за шею Станислав — как отроком ещё когда-то. И Дерек руками сильными с коня так и снял его, к себе тесно прижимая. Ох и зашлось тогда сердце у Стася — каким же взглядом голодным Дерек на него смотрел! - Ну? Чи полудничала сегодня твоя панская милость? - спросил козак, вестимо о чём толкуя. Ведь не можно человеку не евшему пылким особо быть — силёнок не хватит. - Да уж не волнуйся, - лукаво глянул на него Стась, - губы от мяса утиного масляны до сих пор. - Сам-то хоть успел чего перехватить после службы церковной? С вечера ж одной кашей с изюмом вы пробавляетесь... - И всё-то он вызнал, - понёс его в распахнутые двери конюшни Дарко — а умный жеребчик сам следом бойко цокал. - По-холопски не научился говорить ещё? Ел я, ел — видишь, крепко тебя держу... - Как стану говорить, ты потешаться с того будешь, - ответил Стась, пригнувшись, чтоб стреху с шапкой снега головою не задеть. - Выговор-то у меня, как у поляка. Сделалась тогда у Дарка морда ехидная. - Так и Алиция упреждала: «Языку черни пан Станислав обучен. Да только «рындар» даже не умеет по-руськи сказать — рындаж выходит у него.» - Чую, много дивчина подлая выдала того, что не след, - покосился на него Стась. - И чуток ещё сверху, - кивнул довольно Хилчевский. - Встань-ка на ноги — дай поглядеть, докуда мне ростом нынче будешь. Встал пан Станислав твёрдо на обе ноги, в лицо козаку глядя. Чуть более вершка не доставало ему, чтобы совсем с Дереком сравняться — раньше-то обнимать на цыпочках тянулся. - Ай да славный гусар с тебя вышел! - похвалил Дерек, плечи его сжав. - Вот бы в боевом строю-то увидеть — челядинка твоя Алюня уж больно про гусарские учения расписывала. Зарделся панич, в губы Дарка потянулся поцеловать. Да не дал тот — за концы пояса его ухватил, попридержал слегка: - Коня твоего привяжем, да поднимемся наверх — вот тогда. Мёду два кувшина уж там стоит, коли пить нам захочется. Бог свидетель, никогда так Риздва я не ждал — разговеемся с тобой вместе. Перевёл тогда дыхание Стась, да в сторону отошёл — обождать, пока Дарко жеребца его в стойло заведёт. Вот ведь — тоже ждал козачина, к встрече готовился... А что малый, дрова под навесом коловший, рот раскрыв, пялился на них — то решил пан в голову не брать. Бо то он и постоялый двор, чтоб о всяком встречном-поперечном не заботиться. *** Никогда прежде в комнатах на дворе постоялом Стась не сиживал — отец его у шляхтичей родовитых в домах да фольварках завсегда гостем почётным был. Да и виданное ли дело, чтобы пан воевода в место для сброда мещанского да купеческого ногой ступал? Вот и оглядывался Станислав любопытно по сторонам, по скрипучей да шаткой лесенке вслед за Дереком подымаясь. Как-то раз в конце вакаций пасхальных с товарищем из коллегии захотели они счастья попытать — в заведении для низких сословий мёду горячего испробовать. Только и успели два недоросля, что войти да за стол в углу усесться. Дале же пробрался к ним хозяин — мужичонка лысый, от света лучин подслеповатый. Дрожащим голосом принялся тот упрашивать, чтоб ушли милостивые паны, не накликали на него беду. Ить медов изысканных и вин заморских он не мает, а с еды в таверне у шановных заворот кишок может приключиться. Тут с товарищем они и приуныли — публика-то местная косо на них поглядывала. Ведь и правда были молодые вельможи, как белоснежные лебеди средь заросшего ряской утиного ставка. Скуксились тогда оба, да с позором вон убрались... - А потом-то сможем вниз спуститься да повечерять? - не выдержал, всё ж спросил Станислав. - Ужто неймётся так харчей местных отведать? - с улыбкой покосился на него Дарко. - Видать, яства господские тебе все опостылели. - Не насмехайся, - тронул его за рукав Стась, глаза вскинул. - Не много жизни-то за стенами своего замка видел я. А кроме тебя, никто мне её не показывал — где уж, при отце да дяде таком... - Отчего ж нет — и повечеряем, - погладил его по вечно встопорщенным волосам Дерек. - Только б слуги твои к ночи пана не хватились. - Не хватятся, - упрямо набычившись, ответил Стась. - На то Алюня у меня есть, чтоб отговорки хитрые выдумывать. Одна дивчина моя и знает, у кого Стась сегодня гостит... - Что ж, заходи тогда, - распахнул Дарко перед ним дверь комнатки с подковою, прибитой для различия. - Уж натоплено тут — тело твоё нежное кожей гусиной не покроется. Пригнул Стась голову — притолоку чтоб не задеть, переступил через порог да огляделся. Простым совсем было убранство тут — печка, небольшая горка поленьев, ровно светящая лампадка в красном углу. Оконце ещё малое, войлоком затянутое. А больше всего места широкая кровать занимала, тюфяками холщовыми поперёк застеленная. Солома, вестимо, была внутри — да хорошо, коли просушена. Разулись, стало быть, оба. Развернул тут Дерек одеяло из красно-чёрного, с полосками, сукна, да лежанку застелил. И, покуда скидал шапку да расстёгивал свитку свою Стась — всё глядел на козака в нижней рубахе и поверить не мог: вот он Дерек, живой-всамделишный, постель им готовит... - Не обессудь, что получше чего предложить я не могу, - глянул исподлобья на него Хилчевский. - Нечем удивить мне тебя, к роскоши панской привычного — шелков не могу подостлать. - Молчи уж, - глухим от волнения голосом молвил Стась. - Сам я заместо тех шелков подостлаться под тебя готов — или не видишь? Не успел он даже скинуть одёжу верхнюю с плеч — с коротким рыком кинулся к нему Дарко, да на лежанку эту навзничь завалил. Ни дышать, ни думать больше не мог Станислав — только под козаком всё ёрзал, голову его бритую руками обхватив да с неуёмной жадностью целуя. Смирно лежал он, сглатывая только, покуда Дарко пуговицы большие из кожаных петель ему вынимал да штаны узкие стаскивал. А как откинул тот полы кунтуша, да под жупан к нагому телу полез — стыд последний потерял Стась. Уж скулил под ним, руки дерековы к себе прижимал — вслух разве не просил только. Посмотрел на него глазами шалыми Дерек, да из кучи одёжи вытряхнул. Поднял кверху белый стасев жупан, на голову набросил ему. Не стало тогда видно ничего — плотная ткань льняная очи совсем застила. А Дарко как принялся тогда тело его ласкать — ладонями чуткими везде оглаживать, грудь и живот впалый поцелуями покрывая. Носом о кожу тёрся, нежно прикусывал — уж и забыл Станислав, как козак любить-то умеет... А как хуй стасев, от напряжения болящий, губы задел ему — так и взял его сразу Дерек в рот. Сжалился над ним, видать — не стал изводить да дразниться подло. Стась тогда в чуб густой обеими руками вцепился ему — на себя чтоб тягать. Но не противился этому Дарко — в охотку за щёку брал... Сколько знал его Станислав, всегда было так — перво-наперво о нём Дерек заботился, о себе же во вторую голову только думал. Понял, видно, Хилчевский, как сильно желал его Стась — уж ни ждать, ни терпеть совсем не мог. Так хотелось ему утолить давнюю тоску по любому — ажно жилки в теле дрожали все... Но тут взял его под коленки козаче, да к груди как прижмёт! И в самых местах потаённых давай Стася трогать — помнил тоже, видать, то свидание их на сеновале. Да только не мальчишка наивный был теперь пан Станислав — заране готовился. Вот пальцы дерековы по маслу и заскользили, коим панич себя умастил... Застонал тогда, замычал тот с полным ртом. Словно выругаться хотел, да не мог. Замер Стась, закусил губы — а ну худое Дерек что подумает? Скажет — ить ушлый какой, с кем только в постелях не валялся. Но не оттолкнул его козак, не обругал — большой палец всунул только, да пихать в него стал, мучая лаской этой и распаляя. - Ещё дай, кохане. Так-то мне мало, - взмолился пан Станислав. Приложил его тогда по заднице с оттяжкой Дарко — ишь какой, мол. Но в просьбе не отказал: пальцами своими так растянул, что дышать Стась, и то мог с трудом. Много давал ему Дерек, щедр всегда был в любви — а всё одно хотелось больше. Вот нынче и получил он — зад у Стася пекло, внутри всё ныло так сладко. А сверх того, так Дарко хуй ему сосал, что впору было поразмыслить — он-то с какими панами умений этих понабрался? Тут ручку дверную с той стороны кто-то с силой подёргал — не иначе, девка хозяйская комнату вымести пришла. Дёрнулся тогда Стась испуганно. И вдруг стиснул зубы, уши Дарку руками накрыл. И покуда не отпустила похотливая судорога — так и держал его, отодвинуться не дозволяя... - Люди добрые, прибрать в комнате не желаете ли? Попрать одёжу вам не надобно? - проговорила служанка-наймичка. - Та сгинь ты, бисова дочь! - хриплым басом ответил Хилчевский и сапогом в дверь зашвырнул. Грохнул яловый сапог о тёсаную дверь, но ни звука из-за двери той не донеслось. Знать, уразумела дивчина — господ занятых этих беспокоить не след. А ну как отодвинут засов, самолично выйдут да за косы оттаскают? - Дерек, - позвал Стась, руки к нему протягивая. - Иди сюда, ляг на грудь — дай побыть вот так с тобою... Лёг тяжелой головой козак ему на грудину прямо, где сердце гулко билось. Влажными глазами смотрел Стась на неровные кольца на спиле балок — как же хорошо было ему! Вот ещё б чуток полежать тихо, в себя прийти — да Дарко говорил, мёд у него был где-то... - Пить дашь? - спросил он, слушая, как за окном заспорили две горластые девахи — лучше ль именины зимой, или именины летом. - Сядь только. Иначе не в то горло пойдёт, - как дитё малое, остерёг его Дерек. Налил до краёв и кружку прохладную в руки ему дал. А пока жажду свою утолял Станислав — таким кротким, влюблённым взглядом на него глядел, что аж немел молодой пан. Какими делами он Дарка Хилчевского заслужил? И чем воздать за это Господу? *** Кувшин медовухи выдули они с Дереком в один присест — даром что после игр любовных мокрые оба были. Ногами в шерстяных онучах ступая, поставил Стась его возле двери — чтоб служки из таверны прибрали потом. Ещё заслонку печную открыл да полешек всунул — прошлые-то прогорели все. - Кунтуш на себя накинь и поди сюда — хорошо сейчас воздухом подышать, - сказал Дарко, войлок толстый на сторону завернул. Сразу сделалось в комнате свежо, морозом дохнуло. А он снегу горсть с наличника набрал, руки себе растёр, лоб тронул да виски. Подошёл Стась к козаку своему, со спины обнял, щекой прижался к плечу. Ластиться он ещё тогда, в Овражках любил — а Дарко в баловстве этом не отказывал. На дворе солнечно было, и нежные тени бродили по синим снегам. А внизу сновал туда-сюда разношёрстный люд. Бабы в платках белого пуха степенно коромысла несли, семенили шагом плавным. Сорванцы отроки с красными озябшими руками в снежки играли. Потянулся тут Дарко к своему очкуру-поясу, где всякие разности были привешены, да из кошеля расшитого люльку козацкую достал. Близко-то не видел их Стась — многое шляхта брала от пашей турецких, да не всё. Трубки ж курительные с чубуком глиняным у запорожцев гордостью были. Украшали те их бляхами медными да чудными узорами-оберегами, языческими ещё... Сперва набил трубку Хилчевский, из кисета три щепоти насыпав да пальцем утолкав. После зажал в зубах люльку, кресалом искру высек над горсткой сухой травы. Занялась та, стала тлеть огненно и поплыл к потолку дым горьковатый и душистый. Сказывал Стасю ещё тато: каждый козак наособицу смесь делает свою, в табак-тютюн добавляя. Для жизни походной хороши ковыль, мята, падуб або горечавка — а сыплешь их по своему разумению. Коли мысли чёрные отогнать надо — сухая полынь сгодится. А коль на страже стоять, очей не смыкая требуется — донник жёлтый хорош. - Спросить бы тебя кое-о-чём хотел, да любопытством праздным задеть боюсь, - молвил Дерек между двумя глотками дыма. - Что угодно спрашивай, - обнял его крепче Станислав. - Всё, как на духу, выдам тебе. - Не вчера я родился — вижу, лежал уж ты с другими панами, - задумчиво Дарко проговорил. Сжался Стась, аж шея закаменела — а его ли вина, что столько лет с милым они врозь? - Да не в упрёк я то говорю, - обернулся к нему козак с трубкою в зубах, в глаза пытливо посмотрел. - Хотелось бы знать мне: кто первым-то у Стася моего был? Кому отдал себя ясный пан? - Ох... - только и мог сказать он, голову назад откинув. - Из памяти бы это совсем вытравить... - Неужто обидел кто тебя? - сильно втянул в себя дым Хилчевский, кадыком дёрнул. - Сколько раз жалел я об отказе своём, и не сосчитать. Шмыгнул носом на это пан Станислав — до сих пор ведь помнилось, как лежал мордой в сено и ревмя ревел, пока дурень этот о совести толковал. Как хотел он с Дарком тогда быть — а вот слов нужных не умел найти. Потому и вышло всё так, как вышло. - Коли больно сделал тебе — ты уж, ради Бога, прости, - сжал его руки Дерек. - Молчать бы лучше... - И подумаешь — поболит и пройдёт, - зло ощерился Стась. - Хотел знать, так слушай. Есть у меня наставник — мужик зрелый, в летах. Ротмистр он гусарский по должности, Антеком звать. И никогда-то он меня юнца не трогал, рук не распускал, да в забавы постельные не вовлекал свои. Но как-то раз допоздна кутили мы в поместье у Божецкого — все паны шановные заночевать и остались. Самым младшим тогда среди них я был. И надо ж было мне, умнику, ночью в галерею выйти — воздухом подышать вот тоже захотелось... С выражением ужаса и жалости слушал его Дарко — понял уж, верно, как дело было. - Иду, значит, впотьмах — да вдруг дыхание чьё-то хмельное поблизу чую. И как сгребёт меня в объятья Антек, да лапать начнёт, - сглотнув, продолжил Станислав. - Не успел я и опомниться, как задрал Антось, в дупу пьяный, до пояса на мне сорочку, хер свой выпростал. Как задвинет мне, помню — язык я себе от боли едва не прокусил. Заорать бы мне тогда — а не мог насмелиться. Как учителя своего опозорить? Помолчал Стась, хмурясь, да сказал, обиду давнюю, детскую в себе давя: - Кто ж теперь разберёт — может, и сам я виноват. Ведь хвостом за ним ходил вечно, сопляком был восторженным. В семнадцать-то лет гладок да сочен хлопец всякий — вот и попутал его бес. А може, и хотел бы я с ним — да только по-хорошему, не так же... - Бедный ты мой, - прижал его голову к себе обеими руками Дарко, по затылку погладил. - До чего ж скверно вышло — наставнику своему ведь шибко всегда доверяешь. Что ж, так и мучил он тебя в той галерее? Человеку-то пьяному долго это... - Спугнули его, - покачал головой Стась. - Да только зло уж было сделано — взял меня против воли ротмистр Антек Божецкий. Наутро-то ой что было, когда проспался пан да подвиги ночные припомнил. Глаз от земли не подымая, отозвал он меня за псарню — а там на колени в листья сухие пал, прощения просил да слёзно каялся. Да не простил я — ведь шептал мне на ухо пан наставник: «Что ж, что больно. А ты терпи, Стасю. Всякому гусару первым делом на хую надо научиться скакать.» Как он только задобрить меня не пытался — мне же тошно было только с того. А от татка Антон и вовсе шарахался, как от ладана чёрт. Ясно ж: прознал бы воевода Стилинский — своими бы руками удавил. И веришь — сколько лет прошло, по сию пору избегаю я с Антеком наедине оставаться. Видит то Антек, не слепой же — и каждый раз оно, как злой упрёк. Бо не пересилить мне себя, не забыть, что пан ротмистр сотворил со мною... Обнял его тут крепко Дерек, да в веки закрытых глаз поцеловал, утешая. И как будто легче стало Стасю — ведь ни одной живой душе этого не рассказывал. Всё в себе носил, сам виноватился — да и кому стыдобу такую откроешь? - И я тебя кой-о-чём спросить хочу, - проговорил он в дарково плечо тихо. - Теперь-то возьмёшь меня или хлопцем порченым побрезгуешь? Взял его тогда за грудки Хилчевский, да тряхнул как следует — аж зубы друг о дружку лязгнули. - Ни шуткуя, ни всерьёз чтоб так говорить о себе не смел! - рявкнул на него козаче. Вздрогнул Стась, голову аж в плечи втянул — никогда не видал он Дерека таким сердитым. - Полно уж... Не буду, - покорно сказал он, за руку милого беря да в глаза заглядывая. Вытряхнул тут Дерек над сугробами трубку, да в кошель свой убрал. Войлок раскатал сызнова, окоём холодный закрывая. - Едино, почему не взял ещё — хотел я, чтоб ты маленько у меня передохнул. - Правда? - коротко облизнулся он. - Я-то уж и не знал, могу ли надеяться. Обнял его тогда Дарко, да к брёвнам скатным поприжал — тут и почуял пан Станислав, что тот не брешет. Бо когда хрен такой здоровый штаны тебе натягивает — тут не до лукавства да вранья. *** Развязал бечеву у горловины Стась, да рубаху просторную Дереку через голову потащил — больно хотелось поглядеть на стати козацкие. А как остался до пояса голым Дерек — так и разинул он нелепо рот, мускулы, как из камня выточенные, оглядывая. Схмурился Станислав даже: не грешно ли человеку из плоти и крови совершенным-то таким быть? Уж не дохляками какими хилыми были гусары в его хоругви — а всё ж далеко им было до Дерека... Несмело тронул Стась соски его, шерсть густую тёмную на груди задевая. По плечам бугрящимся ладонями повёл. И как напряг руки свои Дерек, пана теша — словно скобы железные сжал Станислав. Тяжело дыша, взгляд беспомощный он на Хилчевского перевёл, закраснелся весь. Того не примечал ещё Дерек — но меж распахнутыми полами кунтуша хер у Стася, поднявшись, торчал, от сильного хотения влажный. Прикрыл он глаза, спину мощную, бока коханеку оглаживая. Отступил к лежанке, руками дрожащими к узлу очкура потянулся на пояснице у козака. Брякнул о половицы пояс, и сотней переливчатых складок сползли у Дарка с ног алые шаровары... Как стоял, так и сел оторопело пан Станислав, густую слюну глотая. Вот чего он хотел уж сколько дней, вот чего ему было надо — хуя козацкого крепкого да ладного, бедер этих смуглых, волосатых. Как в помрачении будто, жадными руками он с Дереку потянулся, зад сладострастно ощупал ему. - Дай и в рот мне тоже, - прерывающимся голосом попросил. - Умру, если не дашь. Оглядел его Дарко тогда с усмешкой, да за голову как притянет к себе. Глазом моргнуть не успел Станислав, как губы растянул ему дереков хрен, в глотку самую уткнулся — так, что носом чёрных жёстких завитков касался он. - Ишь какой: «Умру, если не дашь», - злобным голосом передразнил его Дерек. - На вот, да обиходь как подобает. Сорок дён постился я, и до того малость ещё. А у пана рот такой жаркий да умелый — дай-ка попользовать всласть тебя... Прикрыл глаза благодарно Стась — ведь о том и мечталось. Любо было ему слушать, как охал над головой Дерек, за кудри отросшие держа. Как в охват губ сильно толкался своей елдою. Едва совладать с собой мог вельможный пан — так хотелось руку под полу себе сунуть. Но всё ж сдержался он — и Дереку в живот ладонь решительно упёр. Отнял занемевшие губы, да на хер, от слюны мокрый, вожделенно посмотрел. - Пусти, влезу на тебя, - севшим голосом сказал. Заскрипели дубовые доски, прогибаясь под тяжестью даркова тела. На спину улёгся козак, колени раздвинув, и хер его не шелохнувшись стоял. Скинул тогда Станислав с плеч кунтуш, голым совсем остался. Бёдра Дереку оседлал, куда следует, конец его направив. Как же глядел на него Хилчевский с ходящей ходуном грудью... Не верил будто, что давешний панёнок Стась в себя принять захочет. Не чаял сподобиться милостей таких. Покуда тщился в себя уместить козацкую елду Стась — смирно лежал Дарко, сукно скрёб. Но как смог, жмурясь и поминутно губы облизывая — так сразу наддал тот бёдрами снизу, зад Стасю сильно руками сжав. Заскулил тогда от блаженства пан Станислав — ведь сколько сам-то манером таким не баловался, а всё не выходило хорошо. Так и не булава из дерева, гладко шлифованная, нынче в нём была — елдак крепкий да длинный, что снутри всего пана распирал. Глянул на него Дарко и руки стасевы уверенно на плечи положил себе — это чтоб держаться. Сам же на хер себе его надевать стал. Да сладостно, глубоко так — чтоб уж всё пан Станислав расчуял. А как приноровился Стась — и вовсе без жалости стал пялить его козаче. Только дёргался он с закатившимися глазами, драть себя как угодно дозволяя. Сколько драл его так Дерек, Бог знает, да только слабеть стали у Стася руки.И уж Дарко помог, с силой на себя насаживая, пока Станислав трясся да остервенело дёргал свой хуй... Ох, и ожгло тело хлёстко кнутом наслаждения — так и рухнул он на Дерека, подвывая. А как глаза-то открыть сподобился, то увидел: грудь свою утирает Дерек, липко склеились волоски у него. Морда, однако ж, страсть довольная. - Чему радуешься, бесстыжий? - пихнул он тут козака локтём. - На коня как я сяду теперь? - Да тем же манером, что и прежде — коней-то норовистых издавна не жалует пан, - зевнул во весь рот Хилчевский. - А кто ныть да зудеть будет — тот обращения такого боле не получит, уразумел? - Сатрап ты персидский, Дарий. Вот недаром же тато прозвание тебе дал такое, - насупился Стась. - Грозить так сурово к чему — уж и слова тебе прямо нельзя сказать... -То-то, - весело поиграл бровями Дарко. - А сейчас кувшин с мёдом подай мне — соки ж ты все с меня вытянул. После же спустимся вниз, как милость твоя панская и желала — ногой бараньей с пряными травами дядько Савелий ныче потчует... Выпили потом уж весь хмельной мед — на донце ничего не осталось. Да только не пошли они с Дереком в таверну — в объятьях тесных под полостью меховой согрелись, да и уснули так, телами жаркими переплетясь. Некому было подкинуть в остывающую печку дров — да только не было им с Дереком до того дела. Любовь их грела превечная, нераздельная — чистая, как купина неопалимая. Та, о коей испокон веков люди песни слагают, из уст в уста передают, бо редкость большая такое самим-то встретить... *** На окраине города Люблина мужики в проруби рыбу удили, рукавицами мёрзлыми о бёдра постукивали. Облака большие, вязки серой пуховой, роняли крупные хлопья. А меж ними сусального золота полоса горела — то брезжило зимнее солнце. - Да будет уже! Пусти, Дерек! - пытался он выдраться от Хилчевского, который, как мальчишка, снега за шиворот пану напихивал, к себе крепким захватом прижимая. - Мне потом Алюня выговаривает: «На свиданья вы, пане, ходите или по канавам где валяетесь? Что-то никак не разберу.» - А пусть на зад тебе глянет, - с усмешкой козак отвечал. - Тут уж двояко, аки жид, не истолкуешь — лап моих отпечаток виден хорошо. - Больно садиться, промежду прочим! - хмуро Стась на него глянул, свитку расстёгивая да комья снега с неё вытряхая. - И Гжегож, поручик наш, негодует — говорит, неловок в манёврах я стал. - Утром что-то никто не жаловался, - ехидно припомнил Дерек. - Объезжать меня пану гусару шибко нравилось — и к холке лицом, и к хвосту... - Ой, ну тебя, - смутился Станислав. Нагнулся и в грудь ему снежком увесистым кинул. - Про срам этот непременно нужно разговоры вести? - Ах, разговоры нам не по душе! Что ж за морда ты лицемерная, пан Стасик! - погнался за ним тот. Настиг, конечно же — в снег завалил, собой придавил сверху. И целовать как начнёт, под расстёгнутой свиткой нахально щупая... Тут Стась и забыл про всё — спиною в снегу стал елозить, колени расставляя. Да что ж так холодно — среди сугробов-то им с Дереком никак. Даром что в бедро твёрдое тычется что-то — и не от сабли это ножны... Бог знает, до чего б так дошло — но послышались впереди голоса. То мужики уж наловили на ушицу себе, вот домой греться и пошли, снасти свои в короб заплечный уложив. Вскочили тогда на ноги оба, отряхнулись. И уж, вроде, паны достойные — только улыбаются оба шкодливо. - А помнишь приём-то хитрый, которым запорожец одолеть двоих сразу может? Показать ведь обещал, - припомнил Стась, щурясь да шею почёсывая. - Помню, как же. «Козачий спас» мы его называем, - кивнул Хилчевский. - Сам-то приём простой — сноровки только телесной требует, бо не всякий человек сможет так. Долго я во Львове у дядьки одного учился, да всё ж осилил. Как приступят в драке або бою всамделишном к тебе сразу два — в харю пятками этак можно бить... - Показывай, - затребовал тут Стась. - Я же тебя учил, как саблей биться «на кшиж»! То наш удар особый, польский... Ваших тайн выдай теперь. Отошёл тут подальше Дерек. Ноги на ширину плеч расставил, присел чутка — а потом тело своё вверх как подбросит! Ясно увидел Стась, как распрямились в воздухе его ноги, облепленные шароварами. Стояли бы враги с боков, уже б на земле с челюстью выбитой валялись. А Дарку ништо — не запыхался он с того даже. Вот так козацкий приём — Стасю штуку эту ни в жизнь не повторить было! - А на коня так сможешь вскочить? - завистливо сопя, спросил он Дерека. Тот только плечом повёл — авжеж, мол. Пошёл к ивам, где кони их были привязаны, да вороного жеребца привёл своего — всё, как пан пожелал. - Давай! - завопил азартно Стась, горящими глазами на него глядя — ну вот бы самому так уметь! - Эх-ма! - Дарко крикнул, с земли прямо птицей взлетев — и чудом каким-то в седле оказался. Только шаровары по ветру полоснулись, да шапка его смушковая съехала на один бок. Ну вот же чертяка! *** А как ехали неторопливой рысцой до постоялого двора, люди прохожие ими любовались. Бо всадникам жеребцы были в масть — у Стася гнедой, а у Дарка вороной. Пан Станислав же на милого всё косился да ворчал: - Вот вечно так: всё-то тебе лучше удаётся, Дерек. Как обличье не побрею три денька я — хожу, аки козёл жалкий щипаный. Ты ж небритый как паша османский с портрета будто! Отчего так? - Сам пан на вопрос свой и ответил, - хитро поглядел Дарко на него. - Откуда есть пошли козаки, любой бурсак тебе скажет — от племён Руси Киевской, что набегам турок да татар больше века противостояли. Да только от противостояний-то дети ещё родятся — вот и перемешались крови та и эта, в одну слились. Отчего, мыслишь, имя родовое Хилчевский? Да от тюркского корня оно пошло. «Кылыч» есть род сабли турецкой... Но не гневись на волос мой густой да тёмный — и тебя красой сполна Господь одарил. Улыбнулся на это Стась, смотреть уж стал добрей — умел же Дерек так словами улестить, что и сердиться не хватало духу на него. Ценное свойство для толмача. О том не говорили толком они ещё — но верить хотелось: раздумал Дарко с караваном своим идти. Да и чего искать-то ему в землях османов, коль и Станислава красой одарил Господь? Тех, кого одарил поболе?! А вот что пахолики стасевы господина своего изредка только видят — нехорошо то было. Коль на слуг своих верных у шляхтича времени не находится — завсегда то боком выходит ему. Но как выбрать-то тут, коли и с пахоликами надо по-воински упражняться, и с коханым вместе быть? И раз начал ныть верной челядинке пан — так сурово Алюня ему сказала: - Забыли, что у татка вашего на кольце с печаткой было выбито? Царя иудейского Шломо изречение мудрое: «Всё проходит». Не вступало в голову разве, что и с Дарком всё тоже у вас пройдет? Замотал тут упрямо Стась головою: - Не может оно пройти, Алюнь! Ведь как приметил я Дерека пятнадцати лет ещё, на сельской дороге — в тот же миг себе и возжелал. - Так про вашу-то милость всё понятно, - ожгла его гневным взглядом Алиция. Но будет ли Дарку хорошо с польским-то паном? Ведь даже появиться в людном месте с ним вы не можете. И до двора постоялого путём окольным едете, личину свою простым нарядом скрывая. То не Лидка Марцинковска, невеста, с коей показаться прилично — а козак запорожец видом, схизмат. Об этом не думалось? Растерянно молчал Стась — ведь и правда, не загадывал он, что дальше-то будет. И так вдруг тошно сделалось пану от правдивых слов челядинки своей! Ведь как жил он без Дарка эти годы — не хотелось даже и вспоминать. А ежели снова лишится...? *** После жарких ласк разгорячённые, без сил рядом они лежали, мокрыми от пота висками соприкасаясь. Открыл глаза Стась, на любого поглядел — улыбался тот чему-то довольно и хитрó. Даже вслух засмеялся негромко. - Что, Дерек? - пихнул Стась его в бок. - Живо говори. - Да вспомнилось тут, о чём твоей панской морде ещё не докладывал. Как третьего дня на рынке наречённую пана встретил. - Лидку?! - аж приподнялся на локте Стась. - Брешешь ведь. Что ж она на рынке-то делала? Челядинцы да слуги для того есть. Каштелянской дочке куда среди помоев ходить — а ну щучий хвост к подолу пристанет? Не думал даже спорить с ним Дерек — только сощурился ехидно. - Мимо катила панна в карете, в окошко за площадью наблюдая. Да только, видать, заприметила: стоит знакомая ей девица Алюня, кулёк с орехами калёными в руках держит. Сама ж с козарлюгой каким-то разговор ведёт любовный — то по плечу его огладит, а то засмеётся радостно. - Сучий потрох! - захихикал тут и Стась. - Дальше говори, сказываешь ладно! Неужто Лидка из кареты выскочила, не стерпела дел таких? - Как есть выскочила, на ходу колымагу свою остановив, - показал в улыбке все зубы Дарко. - Да сердитая шибко! Как проталкивалась к нам сквозь торговые ряды — служница её семенила, за панной и не поспевая. Но всё ж пролезла через молодок румяных с корзинами, к нам подошла. «Вот как делами пана Станислава ты занимаешься», - Алюне холодно так говорит. Сама ж меня оглядывает, носик наморщив. Смешно уж очень было Стасю — аж уголки глаз утирать пришлось. Так и видел он Лидку, праведным гневом пышущую. Ну-ка, вчера Алиция чуть не в любви клялась, сегодня ж с мужьчьём на рынке якшается! Дарко же роздыху ему не давал — байку свою дальше сказывал. - «Кто хоть холоп этот, какого рода-племени?» пани Лида спрашивает. «Где подцепила такого ты — молчком же всё ходишь, скромница!» Алюня порывается слово сказать, да не может — обидно очень ей. Ну, тут уж я своё ввернул: «Дарий Хилчевский я буду. И вам доброго здоровья, пани Лидия». Вздохнул даже Стась, за девок переживая — такое, бывает, ляпнешь сгоряча! - «Да Дерек он!» - Алюня тут говорит, на панну с упрёком глядя. «В себе ли вы — с коханеком пана Станислава так худо разговаривать? Ох, не порадуется он, как про то узнает.» - Ну, тогда-то поняла? - глаза Стась закатил. - Про Дерека из брацлавского имения наслушалась она порядком — оскомину набил аж с этим я... - «Тот самый Дерек? Ой, Боже. Позорище-то какое!» - невеста ваша говорит. Лицо руками закрыла и прочь пошла, а служница за локоток придерживала. Потом обернулась, да жалостно просит: «Алюня, прости ты меня! Что болтала, не ведала — знаю я, девушка ты честная да славная.» Та же зыркала на неё молча, концом косы своей играя. - Так и надо Лидке противной! - возликовал Стась. - Всё я у них глупый — а сама вон что вытворяет. Перед тобою-то не повинилась? - Да что я ей, коль иезуиты пани любы? - пожал плечами Хилчевский. - И смотреть не стала на мужика сословия низкого. Ну, а я с Алюней попрощался да с рынка пошёл — мыслю, было им, о чем поговорить. - Что же, злишься теперь на Лидку спесивую? - огорчённо Дерека Стась спросил. - Ни, - помотал тот головою. - Коль близка тебе пани Лидия, то и мне не чужая тоже. И зла на неё я не держу. Спесь же со всякого человека сбить можно — с кого по-хорошему, а с кого по-плохому только... *** Закатилось уж красное солнце, мрак сгущался над частоколом постоялого двора. Вдвоём в комнате с Дереком они сидели. Да пан Станислав спокойно; Дерек же то присядет, а то снова вскочит — в окошко на улицу поглядеть. - Одного я не пойму — что же к брату названному жиду ты сам пойти не можешь? - поскрёб щёку Стась. - Уж с месяц ты в Люблине — сам бы и навестил. Поморщился тут Дарко: - Как завидят они козака вблизи общинных дворов — чай, и за колья похватаются. Мясника братья с бойни кошерной с ножами выйдут. Ужто не знает пан, что давняя вражда меж племенем козацким и жидовóй? - Не думал никогда о том я, - нахмурившись, Стась отвечал. - У нас-то, поляков, не так. Привечаем мы иудеев, бо единством своим сильны они. Их кагал порой и приходам католическим денег ссужает — в голодный год людям всё равно. Даже присловье есть: «Kiedy trwoga, to do Boga. Kiedy bieda, wtedy żyda». - Ну, а наш брат козак тех иудеев в присловьях бранных поминает, - развёл руками Дерек. - Ицик же с Кшисем дело особое — не жиды они мне пархатые, а люди близкие, к коим сердцем я прикипел. И сегодня на дворе дёрнул меня за рукав мальчик в ермолке. Передал: Кшиштоф Зильберман с подручным своим до пана козака прийти хотят, о деле одном потолковать. Вот я и места себе не нахожу — знать, беда какая... Ведь виделись мы два дни назад — что ж с тех пор могло приключиться? Но не успел ответить Стась — стук тут раздался, и отворилась незапертая дверь. Двое жидов тогда вошло в кафтанах долгих, полосой ото лба до затылка бриты. Как и положено, к темени у них был привязан чёрный коробóк «тфилин шель рош», рука же левая обмотана «тфилин шель яд». У Стася вот управляющий его Мотл те ж самые штуки носил; да ещё объяснял любопытствующему паничу, на кой ляд иудеям оно нужно. А жиды те были — один помоложе да вродливый, другой же в отцы ему годится. Поклонились молча оба, да на Дерека уставились с лицами скорбными. Ой, прав был Хилчевский — с мордами такими вести радостные не несут... - Ну же, Ицик! - в сердцах воскликнул Дарко. - Почто хлопца вашего упредить посылали? - И сказать у меня язык не поворачивается, - сглотнул младший, кудрявый. - Знаешь ты, Дарий, что среди племени жидовского мгновенно разносятся вести — не поспевают за этим ни жолнежи коронные, ни от управляющих гонцы с нарочным письмом. Получал ли молодой пан Стилинский от управляющего Харифа лист? - печально глянул он на Стася. - Мыслю, что нет, бо в пути человек его ещё... - В Овражках что? Неля?! - тут Дерек за плечи жида того схватил, трясти начал, как грушу. Стась же оторопело на них смотрел, смысла ещё не понимая. - Оставь его, - Кшиштоф тут руки дарковы отцепил. - Да лучше послушай. Упорная молва ходит, что на Брацлавщине стражник коронный Самойло Лащ православным резню учинил. Коли правду говорят люди, путь его в аккурат через Лисий Овражек пролегал — дорог-то окольных там нема... Потому и хотели посоветовать тебе сразу, за Нелю тревожась — хоть съездил бы ты до Брацлава, сестру проведал. Бо случиться могло с ней что... Примолк тут Дерек, бледным, словно крейда, стал. Ведь так речь жиды вели, что любой бы понял — со святыми упокой. Коли всё село от мала до велика паном шляхтичем вырезано было — чудом тут только можно уцелеть. Слыхал Стась про полковника Лаща ещё мальчишкой: начал вельможный пан осьмнадцати лет с того, что замок своего соседа разграбил, сжёг и людей всех на востры пики повздевал. Вишь, кузине его, княжне Ружинской, мнилось: на их фамильной земле соседи амбар построили. Ох, не за пустяшные проступки лишил Лаща воевода Тышкевич должности овруцкого старосты, для того целое ополчение собрав... - Благодарствую, Кшись, - через силу молвил Дерек. - С рассветом и отправлюсь в дорогу. Нужно мне своими глазами увидеть, живы ли Неля, Рафал и небожи. Обнялись они крепко с одним и другим, да и вышли за порог жиды мрачными тенями. - Никуда не пойду от тебя до утра, - Стась тут подбородок вскинул. - Хоть гони — сам уж на коня тебя посажу, сам отправлю. - Иди сюда, - Дерек тут сказал, да с такой силой обнял, что рёбрам больно стало. Поглядел на него с мольбою пан Станислав, за ворот рубахи обеими руками взялся: - Только не бросай Стася, слышишь? Вернись! - Даст Бог, и вернусь к тебе, - горестно козак вздохнул. - Моя б воля — и не расставался. *** Отъезжал от Четвергова Всхолмья Дарко в час предрассветный — темень стояла кругом. Дремали заваленные рыхлым снегом покосившиеся ёлки, спали на ветках вороны. И никто не видел, как слезами захлёбывался пан Стилинский, шею коханека не мог отпустить. Уж и конь дарков нетерпеливо ржал, копытами переступая да поводья натягивая — а всё не трогался тот с места. - На, на вот, бери, - шмыгая носом, сказал тут Стась. Крест нательный рывком с шеи сдёрнул, сжал в горсти. - Возьми, Дерек, носи с собою. Пусть тебя и наш Господь бережёт! Взял из рук его крест Хилчевский, да за пазуху куда-то спрятал. Уж не стал пенять, что не тот — как оберег, от Станислава принял. После ж распрямился, наддал жеребцу своему шпорами в бока — Стась едва успел отпрянуть в сторону. Но то верно было — помедли ещё козаче, и он бы вовсе не отпустил... Рассветными улочками ехал пан Стилинский до рыночной площади, утонувшей в ноздреватых сугробах. Легкие снежинки кружились над помостом, садились на задубевшую от крови плаху. Мрачно возвышался над всем остов виселицы. Не знал Стась тогда ещё: в футляре кожи телячьей ждёт на столе его письмо от управляющего, Арье Харифа. Да не простое — с траурной печаткой чёрного воска, что вести дурные означает. И подробнейшим манером там обсказано, какой нанёс пан Самуил Лащ-Тучапский пану Стилинскому своим наездом убыток. Постройки и скот, холопы и зерно — обо всём доложил прилежный жид, скрипя очиненным пером. И в ряд были перечислены имена холопские, среди коих значились: Миколенко, Рафал † Миколенко, Корнеля. Девкою Хилчевская † и дети их Миколенко, Карпо † Миколенко, Илария † а сверх того, младенец нарождённый †. *** Походы все, в кои отец-воевода хаживал, славой покрывали его — ведь с Высокой Портой да Москвою воевал татко, землю свою и короля защищая. И сказал бы раньше кто Стасю, что в карательный поход суждено наследнику Стилинских выступить — в самую рожу ему бы плюнул. Ведь не с захватчиками воевать собрались, а против своих же посполитых шли. Хотели коронный гетьман Потоцкий да польный гетьман Калиновский «успокоить» бунтующих холопов с Поднепровья — пока повстание дальше, как пожар, не перекинулось. Под громовые раскаты хорала в костёле со всеми стоя, принимал Ероним Станислав благословение на ратные дела. Богаты были одежды начальников войсковых — весь костёл пестрел венецианскими шелками, шапками горностаевыми, песцовыми. Свет, лившийся из витражных окон, отражался от кирас да шоломов, жёлтыми заклёпками окованных. Самый цвет польского рыцарства, отряды элитной кавалерии посылал гетьман против распоясавшейся черни. Сына своего Стефана ставил во главе — дабы и молодой Потоцкий прославиться тоже мог, бунт холопский подавив. Делов-то было — разогнать бедноту селянскую батогами, зачинщиков схватить да казнить в Варшаве. Козака выписчика Северина Наливайку вот так карали, своей же старшиною полякам в руки выданного... И выпячивать бы тут пану Станиславу грудь да гордиться собой — кому ж не любо на коне холёном покрасоваться? Показать удаль молодецкую, с шайкой хрестьян-неумёх расправиться шутя. Да только одним ухом Стась слушал речи дяди о нерушимых правах шляхетских. Другим же — о чём говорил люд на рынках, на улицах. Толковали люди о сотнике Хмельницком Зиновии, козаке, что в реестре королевском состоял. О соседе-подстаросте, хутор его ограбившем. И что, не найдя правды у короля, на Сечь сотник тот отправился — к бунту всё самочинное и служилое козачество подстрекать. Бо «златая вольность» шляхетская безнаказанность любого разбоя означала. Ещё не так давно пользовал пан Станислав слово «быдло», много не рассуждая. Ныне же стало вступать ему в голову: не скот холопы с Украины бессловесный, но люди, чьи права бесчеловечно попираются. Ведь не всегда были на свете паны и холопы. Стало так после Любельской унии с Литвой при круле Сигизмунде. Достался польской знати вместе с бывшими литовскими землями народ работящий, украинцами называемый. И поначалу-то вольно почти жил тот народ, бо земли свои от господ на десятки лет получил в пользование. Но прошёл век, и переменилось всё — были ныне холопы украинные, как вещи, собственностью панов. Но мало того показалось шляхте — и саму веру холопов захотела она искоренить, крест латинский им на шею навязав... Сколько лет прошло, а всё помнил панёнок Стась изуродованное лицо кобзаря, что в Брацлаве они с Дарком видали. Теперь ясно было ему, отчего на верную смерть готов был пойти козак Дюкаленко, но за поругание веры помстить. Нынче же сотни, тысячи таких на Микитинскую засеку, в Запорожье стекались. И раз уж реестровец Хмельницкий на бунт открытый решился — знать, дела были, как сажа. Можно поправить, да будет хуже... И как думал Стась о том — так до чертей тошно делалось ему, ведь выбора-то не оставалось вельможному пану. Гусаром, поляком и шляхтичем будучи, куда деваться-то можно? А ещё вспоминал он, как войны, глупый юнец, желал — ныне же ой не радовался! Ведь с кем воевать предстояло? Да с такими же, как Дерек его... Дерек же, как уехал до Брацлава мёртвую сестру повидать, словно в воду канул. Все очи высмотрел Стась, его поджидая, на постоялый двор сколько раз наведывался. Но не было ни слуху, ни духу от козака. И, рысцою трясясь по оврагу, поросшему ковром одуванчиков, молился Стась: только бы отвёл Всеблагой Господь! Только бы не повстречать Дарка ему в бою, по разные стороны бранного поля стоя! *** В середине мая ох, и хорошо было в предместьях города Чигирина! Созревала рожь и зелёно-золотые волны, ярко блестя, прокатывались по всему полю от дуновений ветра. Молодая селянка брела вдоль края дороги с дитём, подвязанным за спиной. Звучным голосом народную песню выводила: Летит орёл по-над хутор та й по ветру вьётся. Ой там, ой там бедный козак с поляками бьётся. Ой, годи вам, вражьи ляхи, руську кровьцу питы — Не един лях молоденький посиротил диты... Долгой, жалостной та песня была — а сложили уж её люди о сражении при речке Жёлтые Воды, что Сары-Су звалась у крымских татар. Бо союзно объединились силы перекопского мурзы Тугай-бея и козаков запорожских, чтобы войско ляшское наголову разбить. Никто-то не уцелел из проклятых ляхов в многодневном отступлении — и сын самого их гетьмана в полон к крымчакам угодил. Там, говорят, от раны и помер... Шла жонка кузнеца Савы и пела, по сторонам-то не больно глядя. И не видела баба, как в трёх саженях от дороги лежал навзничь, недвижно глядя в небо, селянин молодой. Да не пьяный во хмелю хлопец тот валялся — грязен он был да оборван, с щеками, сильно ввалившимися от голода. По всему, сил дале не доставало идти у него — а пособить, плечо подставить было некому. Колосья неспелой ржи лицо бледное в родинках щекотали своими усами. А присмотреться ежели — кожух на хлопце, как у бедного чумака, штаны дублёной кожи татарские. Креста на шее и вовсе нема - ни латинского, ни греческого. Вот и попробуй пойми, что за птица. Notes: Адвент — предрождественский пост у католиков. Te Deum laudamus — «Тебя, Бога, хвалим» (лат.) Datum: Lublin, 9o Sept., anno domini MDCXLI — Писано в Люблине, число 9, месяц Сентябрь, лето господне 1641.» (лат.) Едукация — образование. Пеньковая бумага — грубый сорт, изготовленный из волокон конопли и не предназначенный для письма. Иероним — христианский святой, почитающийся в католицизме. Главная заслуга святого Иеронима - перевод Ветхого завета на латинский язык и редакция латинской версии Нового завета. Считается небесным покровителем всех переводчиков. Мешко I — (935 — 992) первый исторически достоверный польский князь, представитель династии Пястов. Основатель древнепольского государства. Объединил большинство земель лехитских племён и принял христианство, как государственную религию. Риздво — Рождество. Кир — самый простецкий вид сукна, обыкновенно тёмного, из которого шили одежду для челяди. Козачий спас — в данном случае, приём «шпагат в воздухе». Kiedy trwoga, to do Boga. Kiedy bieda, wtedy żyda — В тревогу прибегают к Богу, а в беде — к жиду. Слово trwoga означает несчастье, а bieda — нужду. Смысл такой: жид всегда поможет человеку в нужде, если надеется, что получит хотя бы отдаленную выгоду. Северин Наливайко — руководитель крупного козацкого восстания, которое случилось за 52 года до описываемых событий. На момент начала хмельниччины поляки презрительно именовали всякого смутьяна «наливайкой». Выписчик — козак, вычеркнутый из королевского списка служащих (реестра) и, как следствие, лишённый всех сословных прав. Быдло — скот. Чумак — кочующий, обычно в составе артели (валки) торговец солью.