Розмарин

После одумался уж Дарко, как в ум пришло — застудить пана Стася можно так. Руку его тогда отпустил — а рубаху хоть какую пойти добыть. У ляха даже мертвого из шабельтаса взять — ляху живому ещё сгодится. Уж поднялся и, лоб потирая, глядеть стал, с кого ж вернее суму-то срезать. И тут хриплый голос стасев услышал. - Юж жалуэ, же вычёнгнал? Зоставишь мне ту самего? Обернулся Дарко, слова вымолвить не в силах — да как же можно-то? А тот сам себе кивнул, подбородком дрогнув. Через силу губами бескровными произнёс: - Мыщлялем, же так. Естем врогем. Но не хотел Дарко этого слушать — головою досадливо замотал. Пан Стилинский-то зря, что ль, говорил: «Даст Бог, сыну моему бестолковому поможешь в чём». Мудр и прозорлив был любельский воевода. Свистнул тут Дарий коня, прыгнул в седло, на мелководье снова загнал вороного. Там наклонился, за узду держась, и взмахом сабли ремень телячьей кожи на мертвяке перерезал. Дай Боже, не токмо бумага с чорнилом та гребни с голками окажутся в шабельтасе его — но это уж як пощастит. А как сошел на берег да расстегнул с обоих сторон тяжёлые пряжки — так извлёк на свет божий сухую рубаху, коя Стасю была и надобна. Не пропадёт эта ляшска морда, стало быть... Тот, слава Господу, не успел деваться никуда. Так и лежал — с перьями кровавыми, застрявшими в мокрых волосах. Дарка увидел — дёрнулся тогда, очами заблищал. Видно, к плохому уж привык. - Вот это сейчас наденешь, - на рубаху, лежащую в траве, Стасю он кивнул. - А тряпьё своё панское сымай — сукна эти в три дни не просушишь. Да только легко сказать — сымай. Как пригляделся к пану Станиславу Дарко — так и стало ясно, силы нет совсем у него. Да то бывает ещё: у тела мочи нет, духом же бодр ещё человек. А у Стася и гонору никакого не осталось. Молча только взглядывал он на Дарка, позволяя набрякшую, мокрую одёжу на себе кинжалом кривым вспарывать. Растаскивать полосами, обнажая синюшное, в мурашках всё, тело... Вспыхивали густо-малиновым, зелёным драгоценные каменья на рукояти, в золото оправленной неведомым мастером. Клинок острейшим был — ткань надвое распадалась сама, стоило прикоснуться. По гладкой стали узоры чудные шли — да такие, что не солями травлены, не чеканщиком выбиты. Ну так Дарко клинок тот из сундука в шляхетском намете взял, как добычу второпях куренные расхватывали. Ох, и богато было в польском лагере той добычи! Джуры для козацкой старшины аж с верхом возы нагружали. Баснословной цены сабли, меха да серебряную утварь сваливали в груды. Тазы-рукомойники с оттиснутыми гербами, посмеиваясь, щёлкали по боку — как звенит? А всё осталось, чем поживиться и простой сероме... С жалостью смотрел он на пана, что рубаху льняную до колен натягивал, согреться пытаясь. На ноги вскочил Дарий тогда — а пособить скорее. Рукой, не глядя, поводья поймал, на запястье накручивая. - Порты уж заране добыл. Как знал, пригодятся, - вытянул он из-под седла ещё крепкие, татарские. Стасю подал. С дублёной конской шкуры те были — как, почитай, и всё, что басурмане на себе носили. - На вот, вздень теперь — а досушивать тебя дорогой буду. - Доконд иджемы? - несмело тогда тот спросил, глядя обведёнными синевой, глубоко запавшими глазами. Карабелю свою, отстёгнутую от пояса, в руку взял. - То уж после решим. Тут-то оставаться никак нельзя — взят войском козацким Староконстантинов. Кто ж, по-твоему, затворил Львовские да Старицкие ворота, что вам один путь, на Меджибож остался? Вымолвил это Дарко и сам испугался. Бо как блискавкой с неба шарахнуло его — и правда ведь с вражиной беседы ведёт! Не я и ты теперь — а ваши и наши, во как. Но Бог милостив; Станислав глаза лишь прикрыл, ни словечка на то не сказал. Как благодарен ему был Дарий — пером не описать... Однако ж, уходить от Случи надо было им — гиблое место теперь тут было, и воронье хрипло орало, садясь и выклёвывая очи мёртвым. Труп громоздился на трупе у кромки воды, мальчишки-пахолки и седоусые гусары лежали, раскинув руки — окоченевшие, недвижные. Безлюден был берег. И уж ясно было: не одна пани ляшка зостанется нынче вдовою, в чёрном к мессе станет ходить... Ровно покачивал боками иноходец, как взяли они по редколесью вправо от большого тракта. Без седла ехали. Ну так без спешки, небось, и так жеребцу спину не собьют... Сидел перед ним в пан Стась, одетый в белейшую просторную рубаху да ногайские «ыштан». Сапоги юфтевые только мотались — то с козарлюги какого-то Дарий ему стащил, не босому ж ходить. Они-то все уже с Богом, на небе. А Стась у него вон отогревается, зубами стучит. Дарку-то самому ништо — пообвыкся за месяцы походной жизни. Голой и тёплой грудью своей прислонялся он к вздрагивающей стасевой спине, поводья в руках держа. И, словно из другой жизни, наплывало на него размытое видение — как с панёнком недорослем по золотому полю овса шагом ехал. Да как спрашивал тот невозможное совсем, дитё ещё балованное при татке-воеводе... Сколько знал пана Станислава Дарко — болтлив был тот не в меру. Ну не язык, а помело! Ныне же остался позади топкий луг близ Меджибожских ворот. Близились те места, где Игорю, князю киевскому, у дороги высокий курган насыпан был. Стась же и рта даже не раскрывал — только жался всё к иссиня-чёрной, блестящей конской гриве. И как думал Дарко, сколько бедняге хлебнуть пришлось — так шибко не по себе делалось. Одно вот только узнать хотел — это если решится. После первого-то самого сражения при Жёлтых Водах, говорят, добрался до Черкасс не то гусар, не то драгун еле живой. Он-то и принёс весть всесильному Потоцкому: войско Речи Посполитой разбито, козаки с ордынцами сговорились, силы у холопского гетьмана — огромны! Сын Стефан — ранен, и пса его, с запискою к отцу посланного, ханские люди перехватили. Притом имя у выжившего поляка имелось — такое, что Дарко губы кусал, в удачу поверить не смея. Ведь то же, что «Ероним» это было — только на польский манер. - Тебя в полку как звали, Стась? Облизнул тот запекшиеся губы и ответил: - Ярошек. - Ужто тот самый драгун? Про которого люди бают? - неровно выдохнул Хилчевский. - Так. Не мялем скшыдел ораз пошедл пешо. Еднак, завше естем гусажем, - буркнул тот устало и сердито. Замолчали они оба — а не шло на ум таких речей, чтоб в себя хоть толику нужного вместить. Но если мог бы Дарко — то улыбнулся б всенепременно. Ишь, как оскорбились мы на драгуна! Но знал он теперь, что драгунами у поляков звались немецкие наёмники-рейтары, на коней плохоньких усаженные. А к окончанью Тридцатилетней войны в европах куда ж братии этой потасканной деваться было? Да ещё сброд деревенский из внутренних польских воеводств любили региментари немчурой переодеть. Потому и ругательное для Станислава было слово «драгун» — но так уж молва донесла. Да только грех был Стасю жаловаться. После Жёлтых Вод и окружения как выжил он, гусар, в плен не попал? В бойне у Резаного Яра спасся как? Да только разве спросишь. Даже не думал Дарко с разговорами вязаться сейчас. Первым делом нужно было от Меджибожа уйти да укрыться где на ночь. В рот ещё кусок положить — а то у него в походной суме ни горстки пшена, ни шматка сала уж не было. Ну хоть бы с обоза брошенного что догадался стянуть! О себе привык только заботиться, бесталанный. Пороховницу дорогую из кости, кинжал работы индийской да колесцовый пистоль не забыл, небось, прихватить... А покуда нёс их конь по лесным пригоркам, да по щекам мокрыми от росы еловыми лапами смазывало — думу тяжкую думал Дарий. Что же творит он, ляха недобитого с поля боя умыкая — ведь остатки войска неприятельского с полком своим гнать должен! Да только что толку, коль вина давила к земле грузом семипудовым. Вспомнил вдруг Дарий, как уезжал из Люблина минувшей весною. Ведь как молил его пан Станислав, как просил: «Вернись, не бросай!» Ждал-пождал ведь, небось, а? Тревогою весь извёлся. И до печии аж погано Хилчевскому делалось. Хорош козак-удалец, лыцарь запорожский, слову своему не хозяин. *** Стемнело уж, непроглядной стала ночь, и Дарко еле разбирал дорогу. Не встретилось им по пути жилья, степь одна раскинулась кругом... То было скверно, бо пан Станислав дохал то и дело — воды ж знатно нахлебался. В речке холодной, опять же, хорошего мало сидеть. Эх, знал бы только, что Стася повстречает — так самый роскошный доломан бы унёс из польского лагеря, соболиным мягким подбоем ему подстелил. Другие-то вон по четыре кармазинных жупана на себя одного вздевали... Пока казнился так, не приметил Дарий, как подъехали они к большому шляху. Раздвинулись стены мятлика и тыпчия, и заприметил он внизу, в долине скопище красных огоней. Привстал Дарко в стременах, глянул из-под руки, и вдруг увидел: составлены в огромный круг крытые возы с поклажею, и никак не меньше сотни их наберётся. В ограждении этом паслись волы, густо мыча от запахов разнотравья. Внутри же были люди во множестве, у костерков сидящие. Переступил жеребец копытами, морду вытягивая да принюхиваясь — и разглядел Дарий блестящие на сколах глыбы под отвернутыми кожами сверху возов. - Цо то ест, Дерек? - обернулся к нему Стась тревожно. - Козацы? Чи... поляцы? Положил Дарко ему тогда руку, там где волосы ухо прикрывали. Провел с силой, ну как жеребенку испуганному — а успокоился чтоб. Тот вздрогнул крупно, к ладони его щекой прижался. - Чумаки это, Стасю, - тихо проговорил Дарко. - С Таврии едут, соль да рыбу везут. Не вояки оне — только если в пути от татар отбиваться... А из села, небось, по весне выехали — тогда и войны, и повстания ещё не было. Рассказывал Дарий и сам себе дивился — голос у него был весь подтаявший от нежности, что твой смалец. Так и шептал он это всё в стасево ухо, уговаривая, утешая панёнка своего. Однако ж, решаться на что-то им надо было. Ведь за спиной была только промозглая тьма и рыщущие по балкам волчьи стаи — у серых как раз подрос молодняк. У чумаков же — еда, тепло, ночлег. Они сейчас варили кулиш повечерять. От сытных запахов разваренного пшена, чеснока и сушёных грибов, что доносил ветер, во рту собиралась голодная слюна. И вроде, выбор-то был прост, но всё ж заколебался Дарко. - Стаську... А сдюжишь прикинуться, что ты немой совсем? Вот ни словечка чтоб. - Так, моге, - лихорадочно зашептал тот. - Не здрадзе! Бендже чихи... - Помни про уговор, - упредил Дарко в последний раз. - Что бы не сбрехали люди чужие — ты молчок. - Як Бога кохам! - закивал тот, блестя в темноте белками глаз. - С этими вот побудем маленько — а после и на Звягель двинемся, я всё уж обдумал, - рассудил вслух Дарко. - Там и до Белой Руси недалечко. Знамо дело, мутит Батька воду в тех местах, с панами посполитых воевать подбивает. Да всё сражений больших таких нет, и до Польши своей как-то пробраться сможешь. Ты ж у меня гусар... Отвернул тут лицо Стась. А потом поерзал и к нему всей спиной своей прижался. Да руки дарковы ощупью нашел в темноте, на пояс себе положил. Вот тут и вздохнул Хилчевский — врать да хорохориться хорошо, а ты попробуй всамделе от него откажись... Вот заслышали они песню — то хором затянули чумаки, сидя возле своих мажей, какую-то издаля привезённую. Но как вслушались они со Стасем да разобрали слова — так и застыли оба. Ведь пели хлопцы надрывно и протяжно: Ой, чи бачь, ляше, Що по Случь наше, По Костяную могилу. Як не схотели, Забунтували, Та й вы втеряли Вкраину. - Не пойдешь к ним? - сглотнув, пана Станислава он тогда спросил. - Хожьмы. Порадзе собе, - же отозвался тот, ноготь закусив да набычившись упрямо. Тронул тогда Дарко пятками коню бока, слегка понукая. Тут и заприметил их с холма вартовник, что недрёманным оком обводил все вокруг. Знак своим подал. Зашумели чумаки, всполошились, незнамо кого в ночи увидев. А мужик один с серебрящимися долгими усами поднялся, подошёл ближе со смоляным факелом. Тут-то и углядел Дарко вышитый красный цветок на шлыке его шапки — отаман, значится, чумацкий... - Слава Иисусу, - зычно крикнул тот, задрав голову, их со Стасем разглядывая. - Кирьяк я, хозяин этой валки. Вы кем будете, гостюшки? С чем пожаловали? - Хвала Господу нашему! Козаки мы, с Войска Низового Запорожского, - степенно, не отводя взгляда, отвечал ему Дарко. - С Каневского куреня будем. Я Дарий, он вон — Славко. Только немой, убогый — то по войне речь ему отшибло. Приютите ли нас у своего костра? Не дадите ли пропасть? Переглянулись мужики — по всему, пропасть братьям-козакам они не желали. Затрещали тележные оси, как растаскивать стали возы, позволяя им пройти внутрь чумацкой фортеции. Кто-то уже подвигался в сторону, освобождая место на постеленных наземь досках. Зябко теперь было ночами на холодной земле сидеть. Спешились они тогда с паном Станиславом, к кругу общему примкнули. Над костром, что ближе, стояла железная тренога с привешенным большим котлом. Чёрен тот был, весь в нагаре и копоти — да уж в походах не до красы. Зато вода вскипает швыдче. - Нате вот, - бросил им богатый белый, но дорогой засаленный кожух Кирьяк. - Укройтеся. Эй, Митро, Ксаверко! А ну, всыпьте козаченькам нашего кулиша по миске! Да щоб с верхом — а то вон квёлые какие. Коня напоите... Чумаки же вполне успокоились после внезапного их появления, сомкнули свои хуры и теперь затянули уже другую думу: Ей, козаки, дити, друзи-молодцы, добре дбайте, Од сна вставайте, руський оченаш читайте, На ляшски таборы наижджайте, Ляхов, мостивых панов, впень рубайте, Кровь их лядску в поле с жёлтым песком мешайте, Веры своей християнской на поталу в вечный час же не подайте! Сидели они со паном Станиславом, согревшиеся под овчинным кожушком. Черпали из мисок кулиш, друг к дружке прислонившись плечами; таранью жёсткой и вкусной заедали. И было Дарию уж всё одно, что там они заводят — а хоть бы и «Гды ще Христус родзи». Дрожали, звеня, бадьи с дёгтем, привешенные у заднего колеса, мычала худоба у ручья на дне балки. Пахло потными воловьими шкурами, телом давно не мытым, взопревшими от дождей кожами, коими возы крыли. - Ничего, Стасю, - пану своему тогда он шепнул. - Будем живы, не пропадём. После, напившись из бочки чумацкой вдоволь, на ночь устроились. Лежали вдвох сверху хуры, овчиной принакрывшись. Рыбьи сушеные плавники впивались и сквозь кожи в бока, жёстко было спать-то. Не перины в обозе ляшском. У Дарка глаза сами закрывались, тянуло в сон шибко — пан Стась же всё дохал, в шею ему уткнувшись горячим лбом. А чем тут пособишь-то? Только прижимал его к себе Дарий крепче, телом грел — авось, не расхворается, лагодник. *** Проснулся Дарко от звонкого петушиного ора. Красавец с мясистым лиловым гребнем, что вчера дремал на воловьем ярме, нынче выполнял первейшее своё предназначение. Распустив хвост, будил он всю большую чумацкую валку — дале уж не поспишь с таким горластым. С зорькой ведь надо было запрягать да двигаться к дому — шаг у волов совсем неспешный, ребятёнок любой их обгонит. А чумаки и так припозднились — долго так в Крыму пробыли, что уж на языке греческом богослужения слушать привыкли. Других-то церков нету там. - До курвы нендзы! - шепотом сказали рядом, ворочаясь под кожухом и пихаясь коленями. - Холерны когут... Дарко протянул руку и прижал ладонью губы Стася, косясь хмуро. А ведь обещал вчера помалкивать! Эх, да что толку с панских обещаний... Пан Станислав же руку его не скидывал, смотрел только жалобно, а вскоре и перхать стал. Дарко тогда уж подобрел. Ладонь отнял да отвесил паньству подзатыльник. А после с воза его спихнул и сам спрыгнул тож. Чумаки, щурясь на бледное осеннее солнышко и почесывая шеи, шли с обочине, росою умыться. А кто скончил, те, на небо глядя, тот самый «оченаш» читали — как всякому християнину и подобает. Умыли они со Стасем себе рожи, с отцветающего лилового татарника росную влагу на руки стряхая. И уж утирался локтем Дарко, когда оторопь его взяла от увиденного. С левого плеча начиная, все пять перстов вместе собрав, католическим манером крестился рядом «козачок Славко», коего к чумакам он привёл. Тут не стерпел Дарий, за ухо поганца ухватил. Ойкнул тот было, да тут же притих, глаза вытаращил. Дошло, никак. Огляделся Дарко по сторонам — нет, вроде никто не пялил зенки на них, пальцем не тыкал. - Ума в тебе есть хотя пол-столько? - Стасю тогда щепоть он показал. - Как все, ты ныне должон быть. Гляди, что люди прочие делают, всякое движение за ними повторяй! Пан Станислав на это посмотрел виновато, голову понурил. Открыл было рот, чтоб оправдаться — но тут вспомнил, что безъязыкий нынче по уговору. Вздохнул тяжко. Дарий же сам молитву-то ещё не сотворил — вот и начал со лба крестное знамение. Пан Стасик поклоны все с ним тож отбивал — да кончик языка ещё высунув от усердия. Ну, любо-дорого смотреть! - Хлиб наш насущный дай нам сёгодни. И прости нам провыны наши, як и мы прощаемо боржныкам нашим, - искренне помолился Дарий за них обоих. А что же, у католиков-то на латине их всё тож самое читается. Сколько наслушался, в костёле коллегии львовской против воли стоя... После, занося потемневший от времени деревянный черпак, плеснул человек каждому в миску согретой воды. Выдал кашевар им со Стасем корок, в миске той замочить. Так день начинали чумаки: пока возы осмотрят, подмажут, починят где надо, сухари уж размокли и можно садиться есть... - А что гетьман великий нынче? - Кирьяк, стоя рядом с возом, Дарка спросил. - Ведь в сердце Польши, самую Варшаву дорога теперь открыта. Сил, небось, поболе собирает? Аж крякнул с досады Дарий. И хотел бы он знанием своим поделиться с чумацким отаманом. Сказать, что дожидаться батька Хмель хана станет — ведь Тугай-бей с ясырём многочисленным в Кафу ушёл. Да только подле него пан шляхтич сидел и всё слушал. И не мог Дарко ничего ответить — пустым присловием только отбрехался: - Только Бог святый знает, що Хмельницкий думает, гадает... Прищурился на это бывалый чумак, оглядел его, что-то себе смекая. На пана Станислава мельком глянул тож. - Под началом его воевали же, а? Ужто никто из куренных да полковников замыслов своих не выдал за квартою горилки? Возьмёт гетьман наш за горло ляхов? Или опять даст паскудам оклематься да суды неправедные учинить? - Где ж нам, сероме, знать про тое всё, - Дарко тогда глянул исподлобья. - До села бы вот ближайшего добраться — а там в Полонное сами двинемся, где стоять должен наш полк. Одно скажу: умом крепко пораскинуть Батьке надо. Ныне у нас бескоролевье. Это можно было выдать без утайки, бо каждый ребятёнок в Речи Посполитой знал уже о кончине «козацкого круля» Владислава. Помер ведь тот в литвинском Мерече незадолго до корсуньской битвы. Братья меньшие у него имелись: езуит Ян Казимир да Кароль Фердинанд, не от мира сего тихоня-бискуп вроцлавский. Но только тянул сейм, не мог решить, на кого ж корону вздеть. Бывший монарх же тем временем в холодной себе хранился — ну ровно, как груши спелые улёживаются. Бо не пристало хоронить бывшего правителя прежде избрания нового... - Что ж, Дарий, - смял шапку в кулаке Кирьяк. - В одном переходе мы нонеча от села нашего родного Хустка. До него довезём вас с товаришем, переночевать в хате дозволим. Мы, чумаки, сердцем с вами... - Благодарствую, - Дарко тогда ладонь к сердцу приложил, поклонился. - Даст Бог, отплачу вам чем. Кирьяк ушёл — смотреть свою хуру, смазывать густым дёгтем колёсные оси. Завершался ныне их поход — не сдюжили к Первой Пречистой, однако ж, будут дома до Покрова. А и удачным был этот год у чумаков — то можно было понять по рубашкам мужиков, грязным да обветшалым, стоящих коробом от солёной корки. Таков был обычай — весь путь до самого Перекопа ехать в одной рубахе и назад вертаться в ней же. Если только не помер дорогой кто — на этот случай новьё ненадёванное чумаки с собой брали. Но не было нужды в этот год в новье — стало быть, каждая баба в селении дождётся милого. Вот про это бы хотел он Стасю рассказать — ведь откуда знать шановному пану звычаи сёл чумацких. Да только не можно им было разговоры сейчас вести. Только и оставалось, что взять его за руку потихоньку да пальцы пожать... А как пожал да ощупал — так и почуял сразу места отверделые, коих на панских руках раньше не было. Ну так после учений гусарских Алюня, бывало, к господину пойдёт, свиным жиром с чистотелом помажет. Теперь же кто приглядит? Ладонь вон вся в мозолях от сабельного эфеса, как у пахолка простого... Из серых, нависших туч мелко моросило, блестели загнутые, начищенные стеклом воловьи рога. Ровно катились мажи, скрипя да на ухабах в грязи подпрыгивая. Не до них было чумаченькам. Вскинул Дарко взгляд и увидел — переглатывает Стась, искоса глядя на него. А слова молвить-то нельзя. Взял тогда пан Станислав его руку, стиснул крепко — а у самого губа нижняя трясётся трошки. Что же, и самым панам высокородным нужно, чтобы дело до них кому-то было. Тоже ведь люди. А у пана Стася близкий остался ли кто...? *** К вечеру артель была дома. Радостно было Дарку смотреть, как, подобрав нарядные клетчатые плахты, бежали навстречу мужикам соскучившиеся жёны. Несли пухлых младенцев, что подросли уж без татка и осмысленно на мир смотрели. Детей постарше за руки вели. Давненько не видал Хилчевский мирной жизни! Бывало, как придут они в село — а там все хлопцы, да и девчата иные козаковать ушли. Старики одни у хат стоят, за поясницу держатся, смотрят подслеповатыми глазами. А вокруг сожжено всё дотла, конями ляшскими посевы истоптаны. Или вот калеки с ноздрями вырванными, ушами обрубленными по дорогам мыкаются — это, стало быть, светлейший князь Иеремия изволили проезжать. А в селе Хустка под Староконстантиновом горя да разорения не знали люди. Да и дай Боже, не узнают... Думалось порой Дарку с облегчением смутным — ведь не жолнеже простой у него Стась, не драгун-мародёр. Стало быть, по подворьям-то не рыскал, горла не резал холопам да детям малым их. Козачине, во вражий отряд засланному, кола в нутро не вгонял. Воином пан Стась был, как и мечталось — с коня рубил, с пистоля целил метко. Да только гордо ли оно — пану шляхтичу воевать с хлопцами сельскими, что сокирами да косами обороняются? Их-то, поспольства простого, больше всего в войске Хмельницкого было. Бо после первой, нежданной победы над коронным войском переменилось всё. Бросали пахари борону, ковали кузню запирали — и покидали родные места, бить проклятую шляхту чтоб... Молчком всё ходил с ним Ероним Станислав, словно всамделе был немой. Да только тянуло их друг к другу шибко — всегда так было, ажно с пятнадцати стасевых лет. И хоть в шутку, играючи, а поддеть другого было охота — побороться, силу друг друга почуять, в глаза смеющиеся заглянуть. Как вышли к колодцу под двускатным навесом умыться — так гад этот возьми его да водой студёной окати! Полную бадью на темечко вылил. Ну а Дарий в долгу не остался! Облить его, задохлика нельзя — но подсечь да по траве малость повалять, то да... Так и возились, хватая друг друга за шеи и мутузя на радость соседским девчатам. Те уж больно хохотали, раскрасневшись и бисерные герданы на горле теребя... Дарко же только успевал пану рот зажимать — а чтоб не орал, дурья голова, по-польски. Поцеловал бы, навалился на него помять тело желанное — да разве ж можно, люди кругом. А пан Станислав ноздри раздувает да на губы его жадно смотрит, красный сам пуще тех девок... *** Искони чумацким было небольшое то село — то узнал Дарий, пока разговоры людей слушал. Ведь коли помрет чумаченько в пути — товариши сходятся, шапками насыпают ему могильный холм приметный. А напоследок шест длинный рядом втыкают, вешая на него плат женский, хустку. Вот на таком месте возле чумацкого шляха и основали соледобытчики новое село. Не пахали зерна и не сеяли в Хустке, что для Дарка делом было невиданным. Траву разве косили на корм худобе. И на пана спину не гнули, потому как сами себя содержать могли. Высоко ценилась соль из Таврии, в дороге под кожами не портилась, а на рынке расходилась влёт. Только привезённые, сыпучие гранки её розоватыми были, цветом как таволга... Не чета соли камянной, белой, что на глазурь для горшков только годится. Да не только одной солью да рыбой промышляли чумаки — с размахом эти купцы степные торговлю вели. В путь отправляясь, везли они к хану мешки пшеницы, льняные холсты, пушистые меха. Обратно же доставляли драгоценные шелка и ковры, фистык и мигдаль, пахучие заморские пряности. И коль не пропивать да не прогуливать доход — вся семья могла до следующей осени прожить, покуда не вернётся кормилец... *** Ввалилось в хату их сразу пятеро. Они со Стасем и отаманом, да два кирьяковых ближайших подручника — дюжий Митро в тёмных конопушках и худой мосластый Ксаверий. Этих двух как для потехи будто Боженька лепил — на одного матерьялу пожалел, другому ж с избытком дал... Было у отамана Кирьяка семеро сынов, а на Илью-Пророка вот ещё народилась донька. В зыбке спала, и качала её старая бабка ногою, вдетой в верёвочную петлю. Сама же, зажав пёстрого гуся литвинской породы подмышкою, перо с него вырывала. Самая пора осеннего ощипа, чего же нет? Будут малятке перины пуховы, будут подушки на приданое... Пока в сутолоке румяная хозяюшка метала на стол, чем богаты, Дарко на Стася всё краем глаза поглядывал. Потешный он до чего был — радовался молодым гусятам, что расхаживали по хате голые и щипали всех за ноги. Дивился вкусу пшеничных пампушек с подливой, золотистого борща с густой сметаною — ложку аж, забывшись, облизывал. И жутко было Дарию представить, что эта ж рука козаку иному шею рубила замахом сабельным. Да не от геройства или чести ради — а со страху только, что жизни лишат... Пока ели, Кирьяк всё о тяготах дороги да о том, что в пути любопытного приключилось, рассказывал. И уж совсем распустился и осоловел от тепла и сытости Дарко, когда с прищуром хитрым облокотился о стол хозяин: - А у товариша твоего отчего ж голова не заголена? Застал он пытаньем этим врасплох, и тогда растерялись они оба — и Дарий, и Стась, взгляд испуганно вскинувший. - Так из гниздюков он, - нашёлся всё же Дарко. - Так-то хозяйством они живут, а коль война — тоже саблю берут в руки. Батьке гетьману нынче всяк потребен. - Так-то оно так, - усмехнулся бывалый чумак. - Да только не видел я доселе, чтоб запорожец с гречкосеем каким дружбу водил. Ведь не жалуете вы друг друга. - Издавна знакомы мы со Славком, - молвил Дарко. - До того ещё, как в товариство попали... Хмыкнул Кирьяк себе в усы, ни слова больше не проронил — но и слепому было видно, что веры нет их россказням. Опустил голову Дарко, прикусил в тревоге ус — он бы на месте старого отамана тоже усомнился. Ведь не было у Стася на шее православного креста; волос подрублен, как обыкновенно у панов... Ещё руки выдавали — господские, без потемневших растресканных ладоней. На гречкосея, что на земле трудится, похож он был не боле, чем Дарий — на княжну Гризельду. Да молчит ещё, глазами зыркает только — задумаешься тут, кого в хату-то пустил! Опосля трапезы, чтоб хозяевам не докучать, вышли они с паном Станиславом на двор. По молчаливому уговору зброю, что имели, стали прочищать да обихаживать. Стась карабелю свою от пыли и грязи присохшей ветошью чистил. Дарко ж достал из углубленья ключ и, раскрутив пружины, роздых дал двум стволам хранцузского колесцового пистоля. Коли подолгу пружины закручены, осечка досадная случиться может... Холодну зброю тоже почистил — и шабелину, и кинжал красы нездешней. После же бережно закрутил колёсики пистоля снова, пороху на одну и другую полку всыпал — авось, дождей не пойдёт и не отсыреет. Вещь-то полезная, надо пальнуть — только на курок жми. Ни заряжать тебе, ни ждать, пока фитиль до нужного места дотлеет. Шляхетская игрушка, больших денег стоит... А как в порядок всё привел, вогнал Дарко саблю да клинок в ножны, пистоль засунул за пояс, полу ветхую распахнув. То свитку серую, много раз чиненную, чумак один совестливый ему одолжил. Рубаху ещё целую нательную. Так уж не лето на дворе, чай. Погулял потом Дарий по саду — большой у хозяев он был, обихоженный. Плоды созревшие все с веток обобраны, сами ж деревья варом понизу заботливо вымазаны. Ходил он всё, любовался. И тут увидел у ног своих, в траве, пару тёмно-жёлтых, сморщенных яблочек. Не удержался тогда — подобрал дорогой полакомиться. Вон, «товаришу» своему хоть дать... Смотрел на него Стась искоса, губы, розовеющие на холодном воздухе, покусывал. Как же хотелось Дарку с ним поговорить! Услышать, как торопливо рассказывает что-то по-польски, сам шипя, что те гуси. Соскучился ведь за ним так, что сил нет — а понял это, только когда снова увидел. Кабы только можно было — чтобы на одной стороне им воевать, вместе в походы снаряжаться! Но где там... Как прохаживался пан Стась по двору, финты да хитрые выпады с саблей делая, видно было — выучка у него не как у простого козачка. Ох, поостерёгся бы — глаз ведь у людей зоркий. Без сорому казка, худо было у Стася с притворством — а ведь особый оно талант, ценный. В розвидку-то не только смелые нужны — а чтоб ещё чужую личину на себя ловко прицеплять умели. Но им бы только до первых петухов тут перемочься — а там и дальше двинуть можно. Так думал Дарко, оселедец свой сквозь пальцы растопыренные пропуская. Бросить сейчас «рыцежа» этого он всё одно не мог. Превыше долга и совести Хилчевский его особу ставил, ось как выходило... *** Но не выпало им и ночь ночевати на подворье отамана Кирьяка. Их-то со Стасем уложили в тесной клетушке возле сеней. Всё там было диковинной глиняной и стеклянной посудой заставлено. Видно, молодая жонка чумака не жаловала бакчесарайских кувшинов и кубков турецких. Вот и лежали подарки грудами, не больно-то пригождаясь. Но отаман не шибко супружнице перечил. Довольно с него, бобыля, было и того, что взяла за себя Руфина, рыжая резвушка годами моложе вдвое. Детей его от жены прежней, как мать, растила... Ну да уместились как-то на войлочной циновке, на полу, укрывшись давешним овчинным кожухом. Одни вроде были, да помнил Хилчевский, и у стен хаты есть уши. Лишнего не позволял ни себе, ни пану своему. Обняться крепко, по затылку колкому Стася погладить — о большем и помышлять сейчас было нельзя. Круторогий большой месяц заглядывал в круглое оконце, когда очнулся ото сна Дарко и услышал близко, за дверью, шаги и шёпоты. Первый голос был знакомый, Кирьяка: - А я тоби кажу, пан лях товариш его. Шея белая, морда холёна — сроду на пахоте не был он! А шабелину видал? У такой ножны одни еврейского местечка стоят, а она в руке у поганца сидит, как влитая. Брать надо тёпленькими, пока изволят спать-почивать... А вот подручный его Ксаверий, тот говорил громче. Да язык у него заплетался — видно, перебрал малый этим вечерком. Всё просил хозяюшку плеснуть ещё на палец из большой бутыли, где колыхалось зелье... - На что же вт'рой его покр'вает? Тот-то, по всему видать... к'зак! Спину его видел? И нагайкой, и саблей, чем только не попадало хлопцу. Невже панам запродаться может такой? - А бис его знает! Може, скрутить да с самопала запытать их? Вишь, шастают тут — може, ляхам про планы да расположения козацкие докладывают? Липнем у городских стен, говорят, много поспольства полегло. Ажно всё до переправы через Случь телами укрыто было! Сотника у Кривоноса в плен взяли. Вот из-за таких, небось, зрадников всё. - П'шли к маже! - с пьяной решительностью пробубнил Ксаверко. - За р'мнями. И пистолями. Шаги удалились. Тут-то и затряс Дарко Стася обеими руками — скорее будить! - Цо? Дерек, цо ще стало? - спросонья проговорил тот, кулаками потирая глаза. - Беда, Стасю. Только притворялся Кирьяк, блазень, что гостям рад. А сам уж догадался, какого ты роду-племени. Зараз тикать надо — видал я, кони у них в леваде без присмотра пасутся... В стене хаты окошко было оставлено незамазанным — а чтоб без лучины светло было, что ж зря её переводить? Не шибко велико оно было, и нахмурился тут Дарий — а плечи пройдут ли? Встал он на скамью было, в окно-то вылезть, пошатнулся, брякнул о край сабельными ножнами — так все посудины тонкостенные враз задребезжали. Матерь Божья, так ведь в доме всех перебудить можно! Однако ж ничего, сумел он влезть в окоём. Высунулся Дарко по пояс наружу — и на счастье своё, увидал возле хаты кобылку. Из лохани та пила, видно — с губ у ней ещё капала вода. Умный тёмный глаз покосился на него из-под нависшей чёлки. Вылез тут Дарко кое-как из окна, наземь спрыгнул. Вокруг тотчас же огляделся, сторожко прислушался. Но тихо было кругом — только ветер колыхал торчащие прутья плетня. Пузатые глечики, насаженные на них, порой стукались друг о дружку. - Можна ичь? - высунулся в оконце лохматый со сна Стась. Бороду жиденькую поскрёб пятерней, как не шляхтич будто, - Не ма никóго? - Ни. Вылазь — сейчас время глухое, авось, всё село за нами не погонится. От хозяина бы уйти. Жаль, иноходца моего бросить придётся со снаряженьем всем. Эх... добрый был коник! Зачмокал Дарко губами, гладя смирную кобылку по чутко прядающим ушам. О яблоках тут он вспомнил, что подобрал в саду. Вот одно и вынул из торбы своей походной, сунул в конскую пасть. Кобыла в него сразу вгрызлась, хрупнула — Дарко же, не мешкая, взялся за сильную шею и на спину ей вскочил. - Залезай, - Стасю отрывисто сказал. - Такая без упряжи слушаться станет. Ухватился за руку протянутую пан Станислав, да за спиной его на кобылу уселся, за пояс Дарка крепко держа. - Возьми вот, - вынул из-за очкура тогда Дарко пистоль о двух стволах, на меч короткий похожий. - Станут палить вслед — так ты ответить сможешь. А там уж... только Бог нам и сабля. - Не пшеймуй ще, - взял его за плечо Стась, в глаза заглянул. - Естем добры в стшелянию. Тылько... - Что, Стасю? - Дарко спросил, хлопая кобылку по крупу и наддавая пятками, чтоб трогалась. - Тылько не зоставай мне, - попросил тот дрогнувшим голосом. - Да уж буде, - скрипнул Дарко зубами. - Теперь нипочём тебя не брошу. Невысоким забором обнесена была левада — видно, никуда кони не убредали, паслись себе мирно. Сколько-то кобыл с жеребятами кормились там, мерно двигая челюстями. Прижался тут Дарко к лошадиной шее, тело вдоль распластав — и птицей перемахнула она через сколоченную из досок ограду, по лугу понеслась. Стась же с ним сейчас одним целым словно был — за пояс обнимал, всем телом прижимался. И душа с того пела у Хилчевского. Чёрными были травы, и красноватое зарево углями тлело у границы земли и неба. Выше раскинулся бескрайний небесный луг. Мерцали бесчисленные сотни звёзд, сливаясь в один большой путь. Знал каждый ребятёнок — дорога та в небе Чумацким Шляхом зовётся. А как ещё скажешь-то, коли рассыпана в небе звёздная соль? Но послышался тут позади отдалённый топот, показались рыжие огни факелов, истаивающие копотью в ночную темень. Приближались они, и Дарко торопливо перекрестился, понимая — могут они со Стасем с этого луга живыми и не уйти. Отаман Кирьяк, меж тем, зазря слов не тратил. Грохнул выстрел и рядом с конским ухом, как злой слепень, прожужжала пуля. Следом вторая, но уже в стороне — попробуй попади ночью-то. Кобыла их испуганно вздрагивала, шарахаясь от опасности. Обернулся Дарко назад и увидел: нагоняли их чумаки, жеребцов своих нагайками хлестая. Только знай свивались в воздухе петли да щёлкали плети по конской шкуре. - Ляхи-ии! - пьяно орал Ксаверий, не поспевая за своим отаманом, - Сдавайтеся, кровопивцы, подлы душегубы!! Снова выстрелил он — да только опять промазал. И Кирьяку тоже не свезло вдругорядь — пронеслась пуля в вершке от их со Стасем голов, в лошадь не попала... - Давай! Покажи, как стрелять умеешь, - крикнул тогда отчаянно Дарко. - Не подведи, пане! Того не видел Дарко, но знал: развернулся Стась, выпрямил спину, прицеливаясь. Грохнул тогда оглушающе выстрел, взвилось, забиваясь в ноздри, облако пороху. И тут услышали они оба протяжный вопль. - Что там? - Дарко тогда спросил, обе руки стасевы снова на боках почуяв. - Моя куля трафила водза в глове, - выдохнул тот, крепче к спине его прижимаясь. - Спадл с кóня. А други ешче гони нас. - Та що ж у вас, совести зовсим нема? - надрывался криком Ксаверий позади них. - Отамана вбили! Щоб вы зчорнили, як свята земля! Пальнул он ещё раз им вослед от безнадёги. Но Стась больше и не оглянулся. Так и скакали во тьме, понемногу приходя в себя — миновала смерть их и в этот раз. И думалось Хилчевскому о сыновьях чумака, коим мёртвого батьку довезёт убитый горем его товариш. О дитине маленькой, что без ласки отцовской расти будет. Кто теперь поведёт весною валку на юг, покрикивая на упрямых волов «цоб-цобэ»? - Зробилищмы ниц до них, - наконец, угрюмо сказал пан Станислав. - Он ест винны. Правда? - Если б знать, где правда, - Дарий тогда вздохнул. - Живы, и то хорошо. Напрасно, вишь, к людям мы сунулись — не для ихнего оно разумения. Ничего Стась не ответил — а губами ему в шею ткнулся и поцеловал. И такой забытой простая ласка для Дарка уж была, что оторопел тот и шелохнуться первое время не мог. Ну то ж как трудягу вола, к кнуту привычного, по запылённой шкуре вдруг погладить... *** Волглый туман стлался по некошеным лугам близ речки Билки, истаивал уж к полудню. А в поднебесье огромное солнце полыхало жарко — что до блеска начищенная сабельная гарда. Пан Станислав всё щурился, тылом ладони заслонялся, хмурый после ночи бессонной. Дария тож в сон клонило — ажно приходилось глаза таращить, смаргивая дремоту с век. Да надо было ведь место укрыться найти — хатку хоть, землянку какую. Ведь в местах этих ныне много люда всякого шаталось, от полков по своей надобности отбившись. Да и разбойные ногайцы-басурмане рыскали тож, кто до Крыма с ханом не сподобился уйти. Наконец, углядели очи хату возле мельницы старой, с полусгнившими лопастями. - Но нарешче! Ходжьмы до хатки, Дерек, - подергал его Стась за чуприну нецеремонно. - Естем холерне зменчоны... - А коли есть там кто уже? Иль хозяева неприветны? - задумался он. Ну да делать было нечего — паньство вон совсем носом клевало, да и кобылка тащилась еле-еле. - Забье вшистких, тылько нех Стащ щпи, - донеслось из-за спины угрюмое. Не выдержал тут, засмеялся Дарко — бороду с усами отрастить, оно можно. А натуру ветками не закидаешь... А что за смех этот за бок ущипнули его больно — так это снёс Дарий. Чего ж с пана гусара взять — и отроком ещё противный был. Сколько-то до хаты не доезжая, слезли с кобылки оба. Так та аж встряхнула крупом сразу, заржала жалобно — тоже притомилась ведь животина. Отвёл её Дарко в высокую траву, пастись. Ремешок кожи мягкой, что треногой ему служил, вынул из сумы; хитрым узлом связав, спутал кобыле ноги. Всё оно надёжней так — не пешим строем же им до Звягеля идти. А как с этим делом покончил, порылся в котомке своей ещё. Из мешочка холстины вощёной подарунок Стасев достал — крест латинский с обрывком шелкового шнурка. Так с крестом на ладони к пану Станиславу и подошёл. Тот смотрел исподлобья, щетину скреб. - Службу оберег сослужил. Видишь, цел я, руки-ноги при мне. За то благодарность сердечная, - Дарий тут молвил. - Да только ты у меня без креста на шее, вишь, пропащий совсем. Кто в Случи чуть не потоп, а? То-то и оно. Взденем сейчас тебе, как было. Не противился Стась, как он на бечеву тонкую крест нанизал и на руках распялил. Сам голову внутрь просунул. Всё ж таки вещь, татком ещё привезённая из Ченстоховой. А для поляка святее места нет, чем ченстоховский Ясногорский монастырь. Там сокровище их в окладе драгоценном хранится — Богоматерь с тёмным ликом, что саблей надвое рассечён.... И столь почитают образ этот в Польше, что на кирасах, нагрудниках шляхтичей ты завсегда найдешь его. После поднял голову Стась, улыбнулся кривовато: - А, мялещ на собе муй кшиж. Почонтково одмувил, паменташ? Кивнул Дарко — как же было не помнить. Вот ведь морда настырная — всучил таки! Одарил и он пана Станислава улыбкой в ответ — вдвох ведь только были они под облетающей жёлтой бузиной. По плечу хлопнул: - Ну, пойдем. Разведаем, кого порешить-то надо, чтоб сна нам не турбували. Стась на это локтем только его пихнул. И хоть розумел Дарко, что война сейчас, повстание, а всё хорошо ему стало на миг, стиснуло сладостно грудь. Будто в залитое полуденным сиянием поле вернулся и кузнечиков звон услышал. Увидал панёнка Стася, что в рубахе, парусом надувающейся, по овсам от него бегал. Так было под Брацлавом осемь лет назад — а будто бы столетия минули... *** Возле хатки чернел покосившийся тын, и сквозь обглоданные худобой прутья проглядывали пожухлые метёлки тимофеевки. Настил из рогоза на крыше побелел от старости, травою порос. Думал Дарий спервоначала — поляки проходили тут летом, как шли бои возле Случи. Иль козаки — те и другие, отступая, порой нароком всё крушили, жгли, портили — урон вражинам больший нанести. Уж и криницу чистую трупами осквернить обыкновенное стало дело! Однако ж, когда поднял крышку колодезную Дарий — не тела мертвые, осклизлые увидел. Отражение его качнулось в тёмном обрамлении сруба и застыло. А как прицепил к крюку ведро, с липы тёсаное, и шлёпнулось оно с высоты в воду — вдруг услышали они со Стасем беканье да меканье. Словно коза была рядом; да только откуда возле хаты заброшенной взяться козе? Переглянулись они недоумённо. Стась ведро вытянул да воды спробовал, после Дарку передал. Вкусная вода была, прохладная — а после долгого пути ой как напиться хотелось! По подбородку, по шее текли у Дарка струи, и фыркал он прямо в ведро — нутро всё как ссохлось будто. - Зобачмы, ктурего кóза? - пан Станислав рукой по ножнам похлопал. Усмехнулся невесело Дарий — а что ж, сам-то он был не лучше. Время такое: если не ты, то тебя. Зашли они в скрипучую дверь, карабели выставив перед собою — да только бесхозная то хата была, совсем порожняя да голая, ажно в коморе пусто... Ни остроги, ни невода — только узда старая, потёртая на гвозде одном висит. По печи в углу узоры богатые шли, глинами цветными расписанные — знать, входила сюда молодая жена, бегали по половицам малые дети... Огляделся по сторонам Дарко — а на закопчённых стенах лишь пятна белеют. Видно, тикать пришлось хозяевам от ляхов, иконы да прочее имущество своё в узлы увязав. Подёрнуты пеплом были угли за заслонкою — видно, давно уж каши тут не варили. А все углы были затканы дрожащей паучьей мережкой — осень стояла, самое время их. С угла стола один свисал даже, лапками вразнобой перебирая и покачиваясь на длинной нити. Однако ж, в сенях нежданно нашлась нетронутая гнилью небольшая поленница — кто-то корой сосновой ее заботливо притрусил, топор с длинным обухом к горке прислонив. Горшки-казанки хоть старые, в окалине, да нашлися... Пока шарил по углам-то, пан Станислав ать — и сгинул куда-то. Не увидел его Дарко и опрометью выскочил наружу. Тут и столкнулись нос к носу они со Стасем. Аркан из пеньковой верёвки на шею накинув, тащил тот за собой упирающуюся козу. Та с досады блеяла, головой крутила. Да страшнее чёрта сама — грязная, с шерстью свалявшейся, вся в репьях. А за нею козлёнок трусил тощий, недокормленный, с ножками что прутики. Видно, вымя не сосал уже, а напару с мамкою обгладывал кусты по опушкам... - Терез мамы, цо ешч, - торжествующе пан Станислав сказал, верёвку на руку наматывая. Поглядел на него Дарко — с торчащими вихрами, пятнами от сажи на щеках и носу, и подивился. Тот ли это пан был, что вина мозельские цедил из кубков венецианского стекла? Тот ли, что кусок за трапезой доесть гнушался? Что же сделала война с паном вельможным, коль и козлятина ему теперь пир? Ещё подумал: верно, знал теперь Стась, что такое голод, как кишки-то без снидания подводит. И вздохом подавился аж — так горестно было его голодным-холодным, по лесам мыкающимся, представить. - Чи не естещ задоволёны, Дерек? - растерянно тот спросил, щёку чумазую потёр кулаком. - Та ни! Радый я, - дёрнул он плечом. - Тут все сусеки пусты, огород истоптан. Добре, что эти уцелели. А Стась всё смотрел на него ищущими глазами, губы обветренные кусал. И не удержался тут уж Дарий: подошёл и в объятия сгрёб пана своего. Руки сцепил за стасевой спиною, к себе прижал; Ероним Станислав же лицом ему в висок уткнулся. Так и стояли — а козлёнок оббегал вокруг и бодал им сапоги короткими, тупыми ещё рогами. *** Разом скоро управились. Булькали в печи котлы со свежениной, по всей хате разносился запах варёного мяса. Две горсти пшена Дарко на дне старого ларя наскрёб, дикого чеснока-черемши прибавил — вот и была им похлёбка. Соль же завсегда он носил с собою в туеске малом — а как без соли? Ни еды не вкусить, ни зубы до скрипа не натереть. Пан Станислав же удивил его несказанно, так умело козлёнка зарезав да освежевав, будто и не шляхетского был сословия. Видно, не раз приходилось Стасю это делать — Дарко ноги передние козлёнку держал, да и разделку туши своими глазами видел. На руки из бадьи ему поливал, кровь-то смыть. Пан Станислав же косился всё потом, улыбаясь да бородку пощипывая. Видно, и немудрящая даркова похвала дорогого для него стоила... Вовсю на небе лучилось солнце, заливались собравшиеся стаей зяблики в зарослях бурьяна. «Фьит-фьит-чив-чив, фьит!» — и так на разные голоса. Они ж, как нелюди какие, белым днём на печь спать завалились. Добре, что дело у паньства на поправку пошло, не дохала больше ясновельможность. Согретая печь ох на пользу пану была. Смежил глаза Стась, притомившись сверх всякой меры — ни птичий щебет ему не мешал, ни блеющая во дворе коза. Только вздымалась грудь под затёртым кожухом отамана Кирьяка — спал уж хлопец. Дарий же, прежде чем уснуть, пистоль о двух дулах у стены приткнул — а ну нелёгкая принесёт кого? Зарядил ещё заране, пороха свежего всыпал. Утром, пока ехали, прежний слежался вязким комом, отсырел... После укрылся Дарко длинной свитой, под голову шапку подложил. И, к тёплому стасевому боку прижавшись, задремал и сам тож. *** Вечерняя зорька дотлевала над малиновым пламенем иван-чая, когда очнулся он ото сна. Тревожно было Дарку, не по себе — словно предчувствие его томило злое. Обернулся — и увидел, как сладко дремлет пан Стась, к овчине свалянной прижавшись щекой. Глубокий был у него сон, разглаженно, покойно чело — видно, не доводилось уж давно роздых телу дать, за живот свой не опасаясь... Но тут услышал Дарко частый топ и дикое ржание взбесившегося коня. Тут и понял вмиг — вот что его разбудило! А как спрыгнул с запечья да выбежал босой из хаты — сразу увидел пегого загнанного жеребца, что хлопья пены с пасти ронял, грыз удила. И хотел бы дале скакать испуганный конь — да только не было уж мочи. Бо рукою запутавшись в вожжах, а ногою — зацепившись за стремя, волокся поперек седла на нём мёртвый запорожец. И ладно, если б в дороге козачина занемог да с коня спал — нет! Страшным сабельным ударом сбоку разрублена была его шея до половины; чёрные усы и чуб мотылялись по ветру, как бился труп затылком о край седла. Синий с драгоценною вышивкой чепрак от крови весь промок, потемнел и по кистям ей сочился... Сколько повидал Дарий таких — то голова, а то рука с плечом вместе словно паном Недобрым от тела отделена... Чёрной гусарской саблей, шляхетской карабелей только рубануть так было можно. Да ещё привычку к этому, сноровку панскую имея. Стоял изнурённый пегий, голову склонив, преступал копытами, вскидывал голову с беспомощным ржанием. Кобылка их с луга тоже отвечала — слышал Дарко, хоть и заглушал ржание плеск воды и шелест ветра в кронах. Распутал тогда Хилчевский ременной повод, что вкруг руки у козака трижды обвился. Снял тяжёлое тело да бережно уложил в траву. Взвился тут коняга, копыта передние вскинул — и сумасшедшим галопом умчался в ковыля. Только хвост его из стороны в сторону мотался, пока не пропал из виду. Кинулся тут Дарко в хату. В сапоги скорее влез, свитку надел да обеими руками Стася стал трясти, тормошить. - Проснись, ну же! Уходить надо нам, Стасю. Уж верно, скоро гости будут тут. Не иначе, поляки близко... - Поляцы чи забье! - вскочил тот, переполошился, спросонья пытаясь в рукава кожуха руки вдеть. - Учекамы, Дерек! Увязал тут наскоро Дарко остатки холодного мяса в холщовую тряпицу, котелок малый в заплечную торбу пихнул. Узду с гвоздя сдёрнул перед тем, как порог переступить — только сейчас на ум пришло, что им-то сгодится. А пан тож зря не мешкал — топор, что возле поленницы был, с собою прихватил. Схватил Дарко за руку Стася, потянул за собою — и айда на луг, где кобылку стреноженную давеча оставил. Благодарение Господу, паслась та мирно — ни лиходеи не свели, ни волки не заели. Распутал тогда он, торопясь, сильные ноги лошади, узду любовно на неё приладил — и, вскочив да поводья натянув, дождался, пока пан Стась за спину усядется. Только думали они трогаться — как услышали громкое ржание и аж вздрогнули оба. С крутого холма к старой мельнице несясь, вскидывала морду в пене лошадь. И взнуздана была она, и осёдлана — только всадника недоставало, кто б направил стремительный бег... Рванул тут поводья Дарко — и дурню было ясно, нельзя дальше медлить. Понесла кобылка их прочь — да резво так взяла, бо на выпасе хорошо отдохнула. И шептал молитву еле слышно Хилчевский, в который раз Бога благодаря. Из Псалтыря, как с юности ещё затвердил: «Господь утверждение мое, и прибежище мое, и избавитель мой...» После, как уверился, что нету за ними погони, свернул Дарий с луга, пустил лошадь берегом речки. Уж верно, река Хомора это была — ежели верно по рассказам чумацким помнил Дарко. Порасспросил ведь, как им с товаришем ловчее до Полонного-то добраться. И чем дальше они ехали, тем выше, скалистее делались крутые берега... Закат догорел и искрами последними потух на небосклоне. Стасево тёплое дыхание касалось шеи, руки поверх пояса обнимали и думал с того Хилчевский думы кощунные. Что, может, одно оно только стоило всех клятв, что преступил он, ляха увозя с собою. *** Шагом шла кирьякова кобыла по-над водою, над сонным речным затоном. То и дело хлестал по глянцевитому крупу пышный хвост — уж очень заедали лошадь комары, с тонким звоном висящие над камышами. Стась за его спиной тоже ёрзал да весь чесался, да и у Дарка самого шея зудела. Пора было на ночлег где остановиться, разжечь костёр да отдохнуть от кусачей мошкары. Тут заприметил Дарий укромный пещерный лаз, что темнел внизу холма. Бугрился тот холм корнями деревьев, что ветер да буря из земли вывернули и так нагими и оставили. Словно бы целый змеиный клубок свивался над кручей... Тут и остановил он кобылку. - Бендже спендзичь ноц в яскини? - пан Станислав тут вполголоса произнёс, будто кто мог его услышать. - То былобы добже! Розпушчамы óгень, бендже чепло и сухо... - Да и скрытным выйдет постой, - кивнул Дарко. - Дым только поверху всё лучше костра, не так сильно выдаёт. Что же, давай разведаем сперва. Слезли они с кобылы и повел ее под уздцы Дерек к пещере. Да только куда там — попятилась лошадь тут же, вырывать поводья стала из рук. Знамо дело, не любят кони тёмных лазов укромных... Отступил он тогда назад, отвёл подале неспокойную кобылку. Огниво, трут и кремень из торбы достав, пану Станиславу отдал в руки — а как ты без огня-то своды подземные разглядишь? Вспыхнул трепетный огонёк в стасевых руках, освещая замшелые стены пещеры. Невелика она была, однако ж, для ночлега пригодна. Не было запруд на полу её, не капало со стели — а чего ещё надо? Тут вскрикнул было пан Стась, попятился... Похолодел аж Дарко, а оказалось — пустое. То летучая мышь, кверху ногами висящая, задела, видать, кожистым крылом... Он разглядел только разлапистую её тень, что, вереща, заполошно металась под сводами. Вышел из пещеры Ероним Станислав, нос потёр смущенно: - Яке страшне тен нетопеж! Балам ще як малэ децко! Разулыбался тогда Дарий, зубы все показал — ничего тут не попишешь, милый был его сердцу панёнок Стась... - Дров нарубать? Або его панская милость нынче и это умеет? - так с подковыркой ласковой спросил. Вытер тогда пан Станислав рукой под у себя носом, горделиво поглядел. Вскинул топорик на плечо да вверх, на холм взбираться стал — только полетели комья земли из-под его сапог. Дарий же пошёл да к иве близлежащей ременным поводом кобылу привязал. Пусть постоит малость, объест всю траву вокруг да побеги тонкие обгложет. А там можно и напоить свести. Решил так Дарко — и к зарослям ольхи хворост собирать пошёл, настил для ночлега сделать чтоб. Авось пан гусар догадается лапника на лежанку им нарубить — какая-никакая, а постель. Из лучших даже, пожалуй, — в запахе сосновой хвои ой и хорошо засыпать! Пусть в схроне под землёю — жили ж так люди. Вон старец Антоний с Черниговщины, что Лавру-то Печерскую основал, тоже обретался в пещерах... *** Как напилась кобыла и была в ольшанике на ночь привязана, занялись обустройством. Сложил Дарий дрова для костра манером хитрым. Тонкие да длинные поленья щедро кучей навалив, поприжал их сверху двумя толстыми бревнами — чтоб не выкатывались да долго горели. Пан Стась поглядывал с любопытством да на ус себе мотал — что ж, авось когда и пригодится. А пока занимался костёр у входа в пещеру — ёлочек молодых они нашли да ветви им пышные порубали, то Стасю подсказать пришлось. Жаль, не весна ныне была... Нежная весной молодая еловая поросль — прислонишь к лицу, и как корова ресницами мохнатыми тебя трогает. То в Овражках погорелых тогда ночевал на хвое этой Дарко. Помнилось ещё. А как устроили себе знатную лежанку чуть поодаль от сложенного костра, скинул свиту да потянул рубаху из-за пояса Хилчевский. - Помыться надо бы, пане Стасику. Не по-господски в бадье, понятное дело — но река рядом, никто-то нас покуда не тревожит. А заместо мыла и ягоды бузины сгодятся. Тоже скользкая с них шкура делается, отстаёт грязь хорошо. Только в рот не вздумай тянуть — костка у ней отруйна... Покосился на него Ероним Станислав да тоже кожух расстёгивать стал. Послушался, стало быть. Нагим и босым спустился Дарко первый к воде, осторожно ступая, чтоб о корень не споткнуться. Прохладно было, но не до того, чтобы хворь пристала — человек здоровья крепкого до Покрова-то всяко мог в речке купаться. Спрыгнул он с обрывистого берега, брызгами холодными себя по шею окатив, с головою нырнул. После назад оборотился. Месяц узким своим серпом серебрился на темном небе, едва освещая мокнущие в воде ивы. Худыми да длинными ногами переступая, топтался на месте пан Станислав, никак в воду войти не решаясь. И окатить бы его сейчас, плеснуть с локтя. Но только молча смотрел на него Дарко, выжидая, пока сам в речку-то войдёт. Уж не страшней это ведь, чем с козаками лицом к лицу в бою сходиться? Подул ветерок, зазмеилась рябь на воде. Узкие листья, опавшие с ив, облетели в стылые воды Хоморы. Дарко уж согрелся, по подбородок самый в реку зайдя — а дальше под ногами проваливалось дно, вниз уходило. Только кулак с зажатой бузиной поверху держал, чтобы не сронить её. - Заходи же, - Стася тогда он позвал. - Чего боишься? Словно ждал тот зова — спрыгнул с берега и, всё глубже в воду погружаясь, побрёл к Дарку. Двинулся тогда Хилчевский ему навстречу — так и сошлись, по бёдра в тёмной воде, лицом друг к другу стоя. Сдавил тут Дарко бузинные ягоды в кулаке. Рукой этой скользкой шею и грудь натирать себе стал. Стась же смотрел, глаза широко раскрыв, да за ним всё повторять намогался. Голову помылил, кружок волос вокруг темени тож намочил и ладонью тереть принялся. Окунулся, снова выпрямился во весь рост. И вдруг заговорил, отводя облепившие лоб пряди. - Веш, цо боя ще? Цо бендже просичь чебе о милошчи. Благачь че пшитуличь Стася... Вскинул взгляд на него Дарий — тут и увидел, что пан весь мелкой дрожью дрожит. - Да как же... да у нас дороги-то разные, - сам себе не очень-то веря, тогда вымолвил. - Не хче, абыщмы мели ружьни дроги, - замотал головой Стась. Выше локтя с отчаянья его схватил. - Не хче одейшч! - Пан Станислав! - взмолился Дарко. - Да мы на разных наречиях говорим! За разное воевать пошли. На что я твоей вельможности? Дорогою сберечь надо — так это сберегу, клянусь Богом... Но за обе руки тогда Ероним Станислав его взял и спросил, глядя в самое лицо: - А ещли... Твуей мувою розмувлячи? Тоди обиймеш Стася? Я можу! Якшчо ты хочешь, Даркó... Дарущ... Что с Дарием тогда сделалось! Обхватил он Стася за плечи и тут соприкоснулись их губы, смешалось дыхание. Себя не помня, целовал он пана ляха — единственного своего, родного. По спине голой и мокрой ладонями оглаживал, аж до самого копчика. А пан сам к устам его пиявкою присосался. Обеими руками затылок ласкал, задыхаясь, желая его, и не выдержал Дарий. Срамным местом прижался к панскому бедру, да о Стася потёрся. Всхлипнул тот счастливо так, да вдавился в него весь — на, бери, владей. И хотелось владеть — бесстыдно трогал его Дарко под водою, щупал крепкий зад. За уд торчащий хватал и себя давал хватать тож. Двум валкам чумацким не разминуться николи на одной залитой хлябями дороге. И им с паном Стасем не разминуться было никак. Без этого вот — того, что обоим было нужно. Спиною назад пятился Стась — Дарий же его из рук даже выпустить не мог. - Ну, скажи ещё так — «Дарко», - просил. - Дарко, Дарко мий, - торопливо тот выговаривал. - Я не можу еден, не можу без тебе... Зовсим. Выбрались как-то на берег. Ко входу в пещеру, где костерок потрескивал, повёл он пана Станислава. И, не обсохнув толком даже, мокрые как цуцики, сызнова они друг в друга вцепились... *** Хорошо, додумался Дарко кожух отаманский поверх лапника расстелить. Пригодилось, как пана Стася на него спиною уложил. Только лишь отпустил себя немного Дарко, позволил распалить жадными касаниями — и сам словно ополоумел. Целовал стасеву выгнутую шею, каждую родинку губами трогал, толкаясь беспомощно ему между ног. Тычась в него налитым удом так, что изнемогали от неутолённой похоти оба. Бывало, и трёх дён не мог пан Стась без хера его прожить — от дяди своего Герарда каким обманным манером дёру дав, в ночи к Дарку в корчму приезжал... А сейчас-то! Сколько у него не было, бедняги... А у Дарка? Уж и забыл он роскошь такую — кожу стасеву нежную ласкать, чуять, как вздрагивает упруго в кулаке. Видеть, как глаза закатываются у Станислава — стоит только надавить ему пальцами, где нужно, да потереть дразняще там стиснутое всё. Облизнул тут Стась губы — яркие, как клевер, посмотрел с горячей мольбою. Ещё и зад дарков обеими руками приласкал, ноздри свои породистые раздувая. Глаза совсем потемнели у Станислава, раскраснелись щёки — то уж верный знак был, как хотелось ему в себя получить. Но не было у Дарка масла никакого даже. Вот одно и оставалось только средство — а как ещё? Семя, оно же скользкое, хорошо по нему пойдёт небось... Как же хотелось Дарку пана своего ублажить! Чтоб приятней ему было, склонился он да взял у Стася в рот, дабы слюною всё обволокло. Тесно сжав губами, понежил хлопца умело. Испил влаги горьковатой, коей хер стасев сочился. После рукой крепко обхватил, да скоро выдоил с пана полную пригоршню. В ладонь осторожно собрал. Станислав-то сначала без движения лежал, воздух ртом хватая. Но как пошевелиться смог — перевернулся и, на дрожащие руки опираясь, на четвереньки встал перед Дарком. Спину ровную выгнул, бёдра развёл пошире, по лапам еловым коленями переступая. - Дерек... Не бийще. Я дуже хóчу, - сказал глуховатым голосом. И раньше бы потерся об него срамом Дарий, не входя, помучил коханого. Как грязно браниться начинал Стась тогда, от досады и вожделения пунцовый! Как замолкал, аж не дыша, стоило Дарку лишь немного в него протиснуть... Жаль, сейчас не до того было. Скользким семенем покрыл Дарий ему там всё — не натереть бы, а то как верхом поедет? Остатки по уду себе размазал, взял Стася липкими руками за бёдра. Да и всовывать ему помаленьку стал, пана гусара жалеючи. С непривычки елду такую больно вогнать, небось. Терпение добродетель есть, коя вознаграждается. Вот и у Дарка так сталось. Не торопился он — и дождался того, что Стась у него сам подаваться назад стал да на хер насаживаться. Да в охотку, ещё постанывая хрипло да рукой себя сжимая. Тут Дарко не оплошал — мордой панича в кожух уткнул да так знатно заёб, что тот подёргиваться и ныть только мог. Под конец уж и вовсе притих — только слышался треск головешек от костра да шлепки голого тела о тело. Но вот задохнулся Стась, закаменел словно в его руках. Дарко ж остановиться и не думал — драл его, как того и заслуживал. Всхлипнул жалостно панич и разом обмяк будто. Дарко ж, бёдер его не отпуская, на живот позволил улечься. Тогда и стало можно меж лопатками Станислава поцеловать да, охнув, в него излиться. Ох и сладко стискивал его Стась нутром, словно досуха выжимая! Улёгся на него тяжело Дарий, щетиной потерся о плечо, шибко благодарный. По макушке пана огладил. А тот лежал и улыбался краешками губ — видать, тоже хорошо ему было. Как в себя-то пришли, заново пришлось в речку залезать холодную. Напились оба из сложенных горстей — в горле ж пересохло. Дарко панскую его милость бузиной свеженарванной намылить помог, тело ему всё растёр. А после пан Стась таким же манером по Дарию давленые ягоды возюкал. В губы целовал, ко лбу его прижимаясь лбом — как бывало у них в мирные ещё времена, в Люблине. *** Сидели они на еловых лапах рядом, козлятину жевали. Порезал Дарко мясо, днем сваренное, на прутики нанизал и зажарил над костром. Стася разморило от тепла да набитого брюха, только в сон не клонило ещё. Выспались ведь днём оба на запечье в хатке той. Вот потянулся Стась, плечи широко расправил. Задрался у него край рубахи — тут и заметил Дарко багровые синцы снизу на рёбрах, ушибы поджившие. Шрамы длинные белёсые тож. И чёрт, верно, дёрнул его спросить: - Да кто же так тебя, любый мой? Оторопело поглядел на него пан Станислав, потом брови свои дугами схмурил. И всё молчал, и от молчания его звенеть стало у Дарка в ушах. Знал уж он ответ — да слово не воробей, вылететь успело, порхнуло прочь. Стась сначала сидел тихо, голову опустив. А после решился, рукой махнул: - Це я вже... не можу твуей мувою розповезчи. Выбачь... - Ну так своей скажи, - придвинулся к нему ближе Дарко, сглотнул в ожидании. Тут и начал пан Стась горестный свой рассказ. Складно говорил он — словно наяву видел Дарий, как приблизились к польскому лагерю реестровые козаки, к самым шанцам подойдя. Знамёна войска коронного были при них, бунчуки, что круль Владислав пожаловал. А как высыпало паньство на валы, подмогу приветствуя — дали те вдруг по ним залп из мушкетов. И, гогоча да шутки отпуская, прошествовали мимо к стану Хмельницкого... Верно, подмога то была, да только не им. Рассказал Стась, и как из лагеря панского лазутчиком выбрался. Послан был Станислав в гетьманскую ставку с заданием важным. Ведь ясно уже было, добром противостояние с армией Хмеля-злодея не кончится. Надо было Стасю добраться да Миколая Потоцкого да упредить — не обычное своевольство опришек это. Чёрная хмара нынче нависла над Войском Польским да над всею Речью Посполитой. Подмога полякам очень нужна... Немного было крылатых гусар в отряде Стефана Потоцкого. Горстка против войска запорожцев и ханского мурзы, что весь горизонт собою застилало. А всё ж главною силой у поляков те гусары были, что раз за разом отбивали атаки козаков, не давали взять лагеря... Днём и ночью шли на приступ холопы Хмельницкого — а чтобы измотать врага, измучить непрестанными этими наскоками. Гусарских некормленых коней сёк холодный дождь и оскальзывались копыта в вязкой глинистой жиже. Рыцарские плюмажи в навершии капелинов никли безобразно и жалко. Был среди тех гусар и Стась. Но самого разгрома коронного войска на дне лесистой балки не пришлось пану увидеть. Сажей да дёгтем перемазанный, в какое попало рваньё переодетый, скрывался он за каждой корягою. По зыбучему травяному болоту с ёкающим от страха сердцем со слегой перебирался. Коли увязнешь в таком — никто тебе не допоможе. Так и будет засасывать медленно коварная трясина, навеки похоронив тебя в глубине бездонной. Да только осторожен Стась был. Помнил, чему Дарко отроком его научал: ярко-зелёных да бурых мест сторониться надо, бо гибельны они. А если чирков гнездо завидишь - берегись! Любят они гнездиться на жирных, пушицей да белокрыльником поросших грязях. Под ними не упрётся слега твоя в дно, ибо нет его там... Месяц березень стоял тогда — ни черники ещё, ни земляники с клюквой. Глухаря, тетерева або утки с пистоля подбить — неможно. Козаки заметят — тотчас поймают да шкуру с пана сдерут, освежуют заживо. Татары заметят — в пределы своего ханства, в полон угонят. Простое же поспольство заметит — к деревам двум согнутым привяжут да смерти лютой предадут... Как продержался пан Стась до самого Чигирина, сам не знал он. Цветущую кислицу, корень лопуха с голоду в рот пихал. Из дыры, ножом пробитой, жадно пил горький берёзовый сок. Потом уж до лягушек сырых дело дошло и до червей дождевых... Бурые эти шевелящиеся отростки полоскать в воде долго приходилось, чтоб земля-то с нутра вышла... А помнится, когда Дарко ему про то втолковывал — сын воеводский всё фыркал да посмеивался. Разве станет шляхтич уродзонный мясо тварей этих жевать? Может ли с Еронимом Станиславом статься такое? Право, Бог не допустит! *** Ох, и много хотел поведать Дарию Стась — сам себя перебивал, частил, как в дитинстве случалось ещё. Не о себе уж речи вёл — о том, какова война для ляхов была, сказывал... Слушал его Дарко и тоскливо делалось на душе. Николи-то не думал он, каково оно, быть гусаром, сыном шляхетским. С войском своим за пана круля и Речь Посполиту выступать. С какой же болью говорил пан Станислав о том, как гибли лучшие сыны польские от пуль и от пик козацкой голытьбы! Как седые гусары, что под Хотином с турками сражались, отбивались, раненые, покуда хватало сил. А ведь воевода Стилинский тоже под Хотином воевал — с отцом дарковым, Карпом Хилчевским... С пересохшим ртом сидел Дарий, слова вымолвить не смея. А Стась же словно голосом, словами плакал, горько жалуясь. Не было ему нужды приукрашивать да лгать — ведь и Дарко там был, и он своими оченьками всё видел. - Слыхалем, же чумацы щпева. Веш, яки пёсенки маё жолнежи польски? - шмыгнул носом пан Стась да сощурился. - Ормин з Львова складзе. Кивнул он, страшась того, что услышит. Себя боясь уже, бо трясло помаленьку Дария, как при лихоманке бывает. - Оно хлопство никчемне, безецны гультяи... - затянул вполголоса молодой пан Стилинский. А он слушал да на свою мову разумом перекладывал: Эти холопы никчёмны, бродяги и воры! Раньше край руський, панове, нам радовал взоры. Млеком и мёдом текли в берегах дивных реки... Ныне ж слёзы и кровь там пребудут вовеки. Стиснул тут зубы Дарко, кулаки сжал. Только тут и поняв, каково ж пану Станиславу было слушать козацкие думки. Злого веселия полные вражьи слова ненавистные. Вот, значит, как паны шляхтичи повстание козацкое видели. Вот кто были они для паньства! Смутьяны, коим в краю благодатном не живётся мирно. Кто сами же неповиновением своим шляхетство вынуждают жечь селения, колы вдоль дорог расставлять на много вёрст, руки по локоть сотне человек разом рубать! Очнулся от дум этих Дарко, ладонь стасеву на щеке своей почуяв. Смотрел тот в глаза ему и по колючей жёсткой щетине гладил. Словно прощения хотел просить — да не ведал, за что. Перемог тогда себя Дарий да так его спросил: - Отчего ж в Случи утопал ты, чему ж не оборонили тебя пахолики? Уж верно, нет такого пана гусара, чтобы воевать без прислуги шёл...? Дёрнулся тут у Стася на шее кадык. Лицо отворотил он, зажмурился, ровно соромно стало. Тут и узнал Дарко, как дело было. Ходил у пана Станислава некогда в пахолках шляхтич по прозванию Джерслав Итморский. Да поганый человек он был — вот и прогнал его Стась со двора. Джерслав же тот к соседу, шляхтичу другому прислуживать пошёл, а обиды своей не забыл, злобу затаил на бывшего господина-то. Надо же было случиться так, что у моста через Случь встретились пан Стась и бывший его пахолик. И, хоть давка была страшная и смятение в польских рядах, а всё ж было часу у Джерслава пистоль вскинуть да пустить пулю прямиком пану Станиславу в лоб. Щиток-наносник стальной как нарочно был на капелине у Стася поднят. И кормить бы ему рыб возле Староконстантинова, кабы не слуга верный, Бронек Семанович-Славский, что оборонить пана кинулся... Думал тот, видно, в ответ пальнуть — а не успел даже и прицелиться. Упал навзничь с разнесённою головой, да через перила бултыхнулся труп его в воду. Тут-то и грохнул пан Стась с пистоля своего в Джерслава. Гордился он всегда тем, что бил без промаха. И тут шляхтичу Итморскому ровнёхонько между глаз попал. Да только не стало у пана Станилава больше и одного верного пахолка. Некому было руку протянуть да из воды, ила вязкого на сушу его, оглушённого, вытащить. Так и утоп бы — если б не воля Создателя... *** Примолк пан Станислав, как всем, что на душе тяжким грузом лежало, поделился. Колени руками обняв, завздыхал. Уж жалел теперь, может, не сказал ли лишнее что — на Дарка то и дело взглядывал. Дарию же муторно так стало вдруг, что невмочь было усидеть и в тёплой пещере у огня. Поднялся он и, свиту на груди запахнув, наружу, в мглистую морось вышел. Занимался над речкой Хоморой бледный рассвет, в недвижной воде отражались золотые осинки, порыжевшие калины с налитыми гроздьями ягод. А Дарко стоял и за грудь, где сердце держался, не понимая толком — что же так давит-то. Смотрел он на воду и вспоминал синий привольный Днепр: как менялись с товаришами на вёслах и скрипели, качаясь на волнах, козацкие чайки. Маланью вспомнил, что, растрёпанная вся, портки его колотила вальком у берега. Смеялась с Кирой, голову с тяжёлой намокшей косою назад запрокинув. Это она называла «Дарусь». Она перепёлок на острове Кодачок зажарить хотела... Стоял он так на осклизлом глинистом берегу, слушая, как ржёт кобыла в кустах. Дождь становился сильнее, и у Дарка намок весь оселедец, прилепившись к виску. Тут и сунулся он обратно под своды пещеры. Там же у самого входа пан Станислав был — смотрел на него, губы от волнения кусая. Да одной рукой себя за пястье другой держал, как люди в смуте великой всегда делают. - А шчо було з тобэ, Дарущ? Качнулась тут земля под ногами у Дарка, сожмурился он крепко. И, чуя, как знакомо печёт веки, ответил так: - А у меня всю семью ляхи убили. - Дарчик... - назвал Стась и другим маланкиным словом. Потянулся было к нему, обнять. Но не вынес этого уже Дарий. И исступлённый вопль прорвался из самой глубины его существа: - Чему ж они все мертвы? Дети, и Нелька, и Маланья... Ты же, лях, жив?! Приоткрыл тут рот пан Стась, заморгал часто. Сглотнул, руки медленно опустил. После же плечом его оттолкнул и опрометью кинулся прочь — Дарко видел, как он, спотыкаясь и оскальзываясь на мокрых листьях, взбирался на холм. И пойти бы сейчас за ним, нагнать, пока далеко не ушёл — да только что тут скажешь? Пусто было до звона у Дария в голове и не шли на ум ему слова утешения. Не давал его тут Господь. *** Постоял Хилчевский так, тщась себя приободрить — ну куда ж денется-то панёнок его? Погневается, побродит по сырому осеннему лесу да назад придёт. Ведь не желал в самом деле Дарко ему смерти, Бог свидетель! А только чтоб добром для Стася всё кончилось. Да как же он... Как же можно было сказать слово злое да глубоко так ранить Стасика? Потом взобрался на холм и, пана Станислава выкликая, двинулся по перелеску к едва проглядывающей из-за деревьев дороге. Но не отзывался Стась — може, за кустом каким стоял, унылый да ображеный? Ну это ничего, сыщет его Дарко... Время спустя, отчаявшись совсем, понял Дарий: нигде не видно светлого стасева кожуха. Ни следа и пана самого. А как выбрел он на шлях — так сразу и увидел в глинистых рытвинах залитые водой следы от конских копыт. Грязью были покрыты придорожные цветы, капало ещё с жёлтых головок пижмы. Посмотрел Дарко тогда себе под ноги, и у самого носа сапога перо соколиное увидел. Поднял его, от смертного ужаса замирая, да внимательно рассмотрел. Тут-то козак и понял: не соколица с выси сронила волнистое то перо. Бо стержень очиненный у него тончайшим листовым золотом был обёрнут — такие у гусар польских были в грозных крылах заплечных. Дальше и думать было нечего — уж ясно теперь было Хилчевскому, куда подевался панёнок Стась. Ляхом он по рождению был и с ляхами своими утёк. Notes: Юж жалуэ, же вычёнгнал? Зоставишь мне ту самего? — Жалеешь уже, что вытащил? Одного меня тут оставишь? Мыщлялем, же так. Естем врогем — Так я и думал. Я же враг. Серома — козацкие низы, рядовые запорожцы. Тридцатилетняя война — война между группировками сильнейших европейских государств, продолжавшаяся с 1618 по 1648 год. Официально была завершена в октябре 1648 года, во время осады Хмельницким Львова. Однако, к концу войны жалованье солдатам давно не выплачивали. Основной целью боевых действий было уже не достижение преимущества над противником, а поиск пропитания и добычи. Именно в этот период появилось понятие «мародёрство». Кармазин — ткань, крашеная в красный с малиновым оттенком цвет сырьём из редкого и дорогого «кермеса» (кошенили). Так. Не мялем скшыдел ораз пошедл пешо. Еднак, завше естем гусажем — Да. У меня крыльев не было и шёл пешком. Но я всегда буду гусаром. До печии — до изжоги. Цо то ест, Дерек? Козацы? Чи... поляцы? — Что там, Дерек? Козаки... или поляки? Так, моге. Не здрадзе! Бендже чихи — Да, могу. Я не выдам! Молчать буду. Як Бога кохам — Богом клянусь (буквально - как Бога люблю). Мажа, хура — чумацкий воз, телега. Хожьмы. Порадзе собе — Пойдем. Я уж как-нибудь справлюсь. Добре дбайте — старайтесь как следует. Мостивых — народное «милостивых». Лядску — ляшску, т. е. польскую. На поталу — на поругание. «Гды ще Христус родзи» — польская рождественская колядка. Лагодник — неженка. До курвы нендзы! Холерны когут — Мать твою за ногу! Чёртов петух. Козацкий круль Владислав — «Козацким королём» Владислава IV Вазу называли не зря. В период войны с Русским Царством за отвоеванный в смутное время Смоленск запорожцы пришли ему на помощь. В 1632 г. это привело к победе Речи Посполитой. А ещё раньше, после неудачного похода на Москву в 1616 г., козаки под предводительством гетьмана Сагайдачного не дали пленить молодого королевича. Владислав помнил и был благодарен. Бискуп — епископ. Гердан — шитая бисером узкая ленточка, традиционное женское украшение. Сокира — боевой топор. Гризельда — княжна Замойская, жена Иеремии Вишневецкого. Кривонос — полковник, один из ближайших соратников Богдана Хмельницкого. Блазень — шут. Глечик — горшочек. Цо? Дерек, цо ще стало? — Что? Дерек, что случилось? Можна ичь? Не ма никóго? — Можно идти? Там нет никого? «Только Бог нам и сабля» — девиз польской шляхты со времен образования Речи Посполитой. Не пшеймуй ще. Естем добры в стшелянию — Не волнуйся. Я стреляю хорошо. Тылько не зоставай мне — ты только не бросай меня. Моя куля трафила водза в глове. Спадл с кóня. А други ешче гони нас — Моя пуля попала отаману в глову. Упал с коня. А второй ещё гонится за нами. Зробилищмы ниц до них. Он ест винны. Правда? — Мы ничего им не сделали. Это он виноват, да ведь? Волглый — сырой. Но нарешче! Ходжьмы до хатки, Дерек. Естем холерне зменчоны — Ну наконец-то! Пойдем к этой хатке, Дерек. Я жутко устал. Забье вшистких, тылько нех Стащ щпи — Всех убью, только пусть Стасю дадут поспать. А, мялещ на собе муй кшиж. Почонтково одмувил, паменташ? — О, все-таки носил при себе мой крест. А сначала отказывался, помнишь? Зобачмы, ктурего кóза? — Давай узнаем, чья это коза? Тераз мамы, цо ешч — Теперь у нас есть еда. Чи не естещ задоволёны, Дерек? — Или ты не рад, Дерек? За живот — за жизнь. Чепрак — подстилка под конское седло. Пан Недобрый — так некогда называли палача в городе Львове, где учился в коллегии Дарко. Поляцы чи забье! Учекамы, Дерек! — Поляки тебя убьют! Бежим, Дерек! Бендже спендзичь ноц в яскини? То былобы добже! Розпушчамы огень, бендже чепло и сухо — Мы переночуем в пещере? Было бы здорово. Разведем костёр, будет тепло и сухо. Яке страшне тен нетопеж! Балам ще як малэ децко! — Ну и страшная эта летучая мышь! У меня аж сердце в пятки ушло. До Покрова — до середины октября. Веш, цо боя ще? Цо бендже просичь чебе о милошчи. Благачь че пшитуличь — Знаешь, чего боюсь? Что буду о любви тебя молить. Упрашивать, чтобы обнял. Не хче, абыщмы мели ружьни дроги. Не хче одейшч — А я не хочу, чтобы у нас были разные дороги! Не хочу расставаться. А ещли... Твуей мувою розмувлячи? Тоды обиймеш Стася? Я можу! Якшчо ты хочешь, Дарко... Дарущ — А если... На твоем языке говорить стану? Тогда обнимешь Стася? Я могу! Если ты хочешь, Дарко... Дарусь. Це я вже... не можу твуей мувою розповезчи. Выбачь — Это я уж не смогу твоим языком описать. Прости. Бунчук — древко с крашеными хвостами коней либо яков и золотой маковкой, служившее знаком власти. Уродзонный — врождённый, природный. Слыхалем, же чумацы щпева. Веш, яки пёсенки маё жолнежи польски? Ормин з Львова складзе — Я слышал, что пели чумаки. А знаешь, какие песни жолнежи польские поют? Армянин из Львова сложил. Соромно — стыдно. Песня жолнежей, которую приводит Стась — стихотворение галицкого поэта XVII в. Юзефа Бартоломея Зиморовича. По национальности тот был армянин.