Розмарин

Вокруг Збаража, родового замка князей Вишневецких, горели поля пшеницы. Ветер гнал полосу огня всё дальше в жёлтое море спелых колосьев, и по краю она уж начинала трескуче пожирать опушку леса. Позади оставалась обугленная, покрытая золой земля. Рассыпались в небе стайки рыжих воробьёв, жалобно вскрикивали жаворонки, кругами носясь над беспомощными птенцами в траве. И только высоко в полуденной сини бесстрастно реял острокрылый сокол-пустельга — прежде чем круто взмыть в совсем недосягаемую высь и пропасть там. Дарко снова заперхал от попавшего в горло дыма, хоть и стоял с подветренной стороны. Столб густой копоти подымался в небо. Полевые васильки корчились и гибли в огне, и у Дария шибко слезились покрасневшие глаза. Это, верно, от пожарища. А всё не привык он, на земле сызмальства работающий, хлеб губить. Плюнул в сердцах Хилчевский да назад, к становищу пошёл, головню в просмолённой пакле наземь кинув. Дальше уж палить было нечего — само всё без остатка выгорит. Ох, что ж они творят-то, бывшие селяне? Мать их ети... Жгли козаки Хмельницкого все поля окрест — такой от батьки гетьмана был наказ. Бо, навалившись всей несметной своей ратью, загнали они двенадцать тыщ князевых людей с челядью в последний оплот, хорошо укреплённый Збаражский замок. Там ещё своего гарнизону полстолько имелось — наймитов угорских да немецких. В первых же боях был окружён и захвачен огромный обоз с челядью, что была заслана по ближним сёлам харч добывать. Господа их без пшеницы и проса зостались, якоже и кони — без сена... Целый месяц с тех пор держало войско Хмеля в облоге панов ляхов, насыпные валы вокруг неустанно возводя. Теперь вот и жито созревшее огнём палили — чтоб уж совсем оставила надежда пшеков. Ведь неоткуда им было достать припасов. Поначалу мыслил Батька, что возьмут они Збараж скоро — уж Ислям-Гирею сокровищ да ясыря успел насулить. Но не тут-то было. Топал, говорят, ногами разгневанный хан, сыпал татарскими проклятиями — поляки дрались, как львы, за каждую пядь! Словно дьявол в них вселился — куда только подевалась ленивая надменность шляхты? Как-то семнадцать штурмов отбили в один день, шутки сказать... Бывало, роют козацкие сапёры свой подкоп, но вдруг грохот, пламя — и взлетают все на воздух. Кровавые ошмётки тел, загубленный ход — уж сколько раз так было. Бо поляки не дремлют и со своей стороны контрминные галереи прокапывают. Тоже, чай, не дураки — наловчились по дрожанию воды в расставленных повсюду плошках узнавать, где козацкая кротовина. Клали наземь бубны: у тех малые медные тарелочки позванивать начинали, как втыкались заступы в чернозём. Через тое всё недосчитались они в курене многих товарищей, хоть гетьман запорожцев и берёг, на штурм стен спервоначала селян да мещан посылая. Был ущерб и старшине: пал гадячский полковник Кондрат Бурляй, умер от ран любимый и почитаемый всеми Нестор Морозенко. Тяжко хворал стратег и великий выдумщик Иван Богун. Ляхи же, будь они неладны, и ночами совершали дерзкие вылазки в козацкий стан! Убивали сторожевых, крали порох и пули, волокли в свой лагерь связанных «языков» — это под пытками дознаваться о намереньях холопских. Не был Дарко и сотником — не то что великим полководцем. Но и он понимал, отчего так: даже облезлая крыса, загнанная в угол, до последнего будет царапаться и кусаться. А тут сами вельможные паны. Батька Хмель-то голодную польскую депутацию любезно принял, угостил славно. Вот только осаду снять наотрез отказался. Ввиду таких дел к пану крулю за подмогой те троих поочерёдно заслать пытались. Да только схвачены были козаками гонцы, казнены да метательной машиной заброшены обратно, за стены. Не на что было нынче надеяться ляхам. С высоких валов на них смотрели жерла пушек-хробаков. Под стены день и ночь подкапывались самолучшие мастера сапёрного дела. Животы у шляхтичей от голода совсем подводило — уж и падаль, облепленная мухами конина большой удачей у них считалась. Собак же, крыс, галок и ворон уж давным-давно слуги переловили. Но мало тех бед — и вода стала отравлена в замковом колодце. Гноища с мертвяков и черви плавали в ней — и это принуждены были чванливые поляки пить! Ведь завалены смердящими трупами были городские улицы и площадь, и не было им погребения. Как глядел Дарий с вала-то — страшная картина глазам открывалась. Раздутые туши коней повсюду, околевшие от голода пахолки со сведёнными оскалом лицами... Вот иной жолнеж, исхудавший донельзя, с натужными усилиями яму копает. И выронит заступ, а поднять не может — сил нету уже. Ляжет на землю рядом, ногтями пыль скребёт. Долго ли так протянешь? Вот и Батька Хмельницкий сходным манером рассуждал, измором взять ворогов думая. Да непременно вместе с треклятым князем Иеремией, коего ещё во Львове выдать требовал. Того даже ордынцы «Кючюк-шеитан» звали — за любовь к пыткам и немыслимую жестокость. Как только земля могла изверга такого носить? Матери родной, Раине Могилянке у смертного одра её клялся, что не изменит дедовой, православной вере. Сбрехал, собака... Однако ж, и сиятельный князь Ярёма был только человек: саблей рубанёшь, кровянка побежит. Дожуют когда-нибудь паны шляхтичи всю конину, выйдут и последние жалкие запасы пороха. Вот тогда и останется либо себя порешить, либо всё ж таки холопам сдаваться идти... Гетьман и штурмовать стены уж не отдавал приказу — сами, мол, передохнут. Пока думу свою думал, дошёл Дарий до козацкого лагеря. Два ряда возов его со всех сторон окружали. Обыкновенное для запорожцев было дело табором этак становиться; в бою те возы цепями ещё связывали. Через заграждение такое даже и гусарской хоругви было не прорубиться. Утёр он рукавом грязное от копоти лицо, вгляделся вдаль. У котлов в овраге уж суетились полковые кухари, таскали джуры бадьи с водой. Будет, будет козакам сегодня чем повечерять! Да и потом плеснут каждому малую чарочку... Поодаль, на холмах, где раскинулся белый ханский намет, начали приготовления к трапезе и татары. Сияли ослепительно золотые зерцала на доспехах бинлик-баши — тех, кто тысячу воинов возглавлял. Происходящие же из родни хана туман-баши и вовсе были полыхающими средоточиями света, от чалмы до загнутых туфель драгоценностями украшены... Так и мелькали островерхие войлочные шапки слуг, что волокли на плечах связанных баранов. Капыкуллари, юноши незнатного рода, старались выслужиться, расставляя множество блюд и пиал на пёстрых дастарханах. Полякам голодным только густую слюну глотать останется, как донесёт до них ветерком дразнящие запахи. Хотелось верить Дарку, что там, за стенами, пана Станислава нету. Что обретается он нынче с гусарами своими где-нибудь во Львове. А то в граде Люблине, або в столице — да уж пусть где угодно будет, только не тут, не в Збараже! Уж глупее не придумаешь ничего — гусару, красавцу молодому, смертью голодной помирать... Рассудил Дарий так да и охолонул, успокоился — уверил себя, что не может статься такого. *** Место для строительства замка князья Забаржские выбрали гарное — на возвышенном берегу речки Гнезна. Архитектор фламандский был выписан братьями Ежи и Кшиштофом, что в деле фортификации разумел — и вышел Збараж на диво. Видом правильный квадрат, был он защищён внушительными бастионами по всем сторонам света. Серые галереи и казематы оттенял белоснежный камень карнизов и наличников. Окружал же замок, как подобает, земляной вал и ров с водою. Случилось Збаражу стоять на Черном Шляху, посерёдке меж Крымом и Правобережьем Днепра — через то дважды взять его ордынцы пытались. Даремно! По сию пору был Збаражский замок твердыней несокрушимой, а владели им нынче князья Вишневецкие. Ежи Збаражский, остатний в своём роду, николи не был одружен и потомков не зачал. Может, схожи они с Дарком чем-то были. Подойдя к насыпанному запорожцами выше крепостной стены валу, глядел на Збараж из-под руки Дарий. Не мог козак отвязаться от мысли: ведь некто строил всю эту красоту, опыт свой вкладывал. Главный по будивництву на пергаменте планы рисовал, придирчиво строящийся замок осматривал. Подручные терпеливо тесали камень, укладывали ровными рядами. А ныне что? Безобразные выбоины оставлены ядрами стенобитных машин, взрывами пороховыми выщерблена кладка. Надвратная башня снесена начисто, княжеский дворец за стенами наполовину лежит в руинах из-за прицельного пушечного обстрела... Глубокий ров же с верхом мертвечиной завален — смердит так, что охоты нет близко подходить. И чем больше смотрел Дарко на осаждённый замок, на сожжённые нивы, тем больше понимал: не по душе ему разорение чинить, портить то, что тяжким трудом людям далось. Создавать, строить, оберегать да о приумножении хозяйства заботиться — вот чего хотелось Хилчевскому. Да только в поганые довелось ему жить времена. Задрал козак голову вверх — а там, у бойниц, стояли ляхи в богатых цветных жупанах, сверху на него глядели. Но нечего было Дарию опасаться — ведь остатний порох как зеницу ока те берегли. Сам же Дарко, как духом-то воспрял, на рожон не лез боле, не искал смерти. Когда на приступ ходили, всенепременно кольчугу вздевал — в Чигирине из резаных колец склепал её, деда Свирида науке следуя. Ведь, коли жив-здоров ещё пан Стась, есть и ему резон невредимым оставаться... Всем хорош был Збаражский замок — да только и в яблоке сочном, бывает, найдётся червоточина. Возвели Збараж нерушимой преградою на пути у татар, что приступом брать стены не умели. К осадам же долгим, упорным, вовсе он был не приспособлен — невеликий, со стенами чуть боле сорока сажен. Ляхов туда набилось дай Боже, и уж к третьему кругу валов под натиском те отступили, всё сужая внутри кольцо. А от скученности да грязи знамо дело что бывает — мор косил панов почище сабель да пуль козацких. Червонкой поляки заразу такую называли — это коли продристаться ты не можешь никак. От такой у круля Владислава, сказывают, мальчонка-первенец помер... Скончил Дарко на вражескую фортецию пялиться да пошёл себе восвояси. Жужжащий слепень так и вился над правым плечом — ох, развелось же этого гнуса! И так коней зной донимает — так ещё эта напасть. В одних просторных шароварах ходил нынче Хилчевский, да и спал полуголый тож. Духота ж в эти дни стояла страшная, солнце пекло, как раскалённая жаровня. Закопчённые от загара были они все, словно черти из преисподней. Хлопцы то и дело к речке бегали — хоть окунуться или макушку намочить. Сам он, бывало, для смеху на османский манер голову рушником заматывал. На чалму этак было схоже — товарищи с того потешались. - Всем хорош у нас Кылыч-бей, да не был николи в граде Константинополе! - Истанбул это. Уж два столетия как, - морщился Дарко. - Гляди-тка! Сам носа туда не казал, а нас учит, - подковыривал его с задорным блеском в глазах куренной Щербина. - Говоришь, с караваном чуть было не ушёл до нехристей турецких? - Верно, - косился на него Дарий. - Да то уж дело прошлое. - Но-но! - прищёлкивал языком тот. - Ты эдак не зарекайся. Може, и поглядишь ещё на Святую Софию, о которой полоняники-то бывшие рассказывают. Подивишься на минареты, да на янычар султанских сблизи. Зря тебя, чтоль, люди так окрестили? Ничего, милчеловек, без резону не бывает. Ты уж поверь бывалому дядьке... *** Снёс Дарко к берегу речному свою миску, да к другим сложил, что грудой на мокром песке лежали. Дюжина девок, что к войску дорогою прибились, ревностно их мыла да тёрла. Стукались друг о друга деревянные мисы — только туча брызг висела над мостками. Сперва дико было Дарию, что гетьманские полки бабы всюду сопровождают. А опосля привык. Так и не Запороги уж, чай, строгости такой-то нет... По перше, были у них жинки для нужд хозяйственных — окромя кухарских справ. Ведь кулиш варить на двести рыл козацкой сотни котёл преогромный нужен. Где бабам с таким управиться... А так-то помыть, попрать, одёжу рваную залатать — ко всему этому руки женские были привычные. По друге, крутились завсегда возле табора ворожеи — те судьбу складно предсказывать умели, бо трошки дальше в будущее заглянуть могли. Ну, как белки, что проворно взбираются на верхушку самой высокой сосны — оттуда поболе видно. Но то забава для старшины, властью облечённой, была. Человеку простому, что с ним станется, лучше и не ведать... Имелся и третий, остатний род женских занятий — а куда ж деваться? Знамо дело, таскали с собой осаулы да полковники полюбовниц, на привалах сажали на колени. Ну так испокон веку так было: седмицу-две с красуней потешатся, да и прогонят прочь, младшим по званию отдадут. «На тоби, Гаврило, що мени немило!» Так и оставались потом с полками девки-бранки эти, тряслись на возах следом за обозом. Дарию соромно и жалко было глядеть на них — всё лёниной истории про ляшку Малгожату забыть он не мог. *** К ночи темнело густо — словно небесный писарь полный калáмарь чорнила оплошно вылил. Медленно плыли на горизонте багровые облака, зловещее зарево освещало зубцы збаражской крепости. Жуть от зрелища этого аж брала. Плескался Хилчевский у камышей впотьмах — надо ж ополоснуться перед сном-то. А сам вспоминал, что слышал сегодня от товарищей. Плохи нынче дела были в Белой Руси. Спочатку бойко всё шло, поднимались посполитые воевать против панского ярма. Гомель и Чечерск, Бобруйск и Мозырь были взяты холопами, також много других местечек. Главным же расположением козацким стал город Лоев. Да только недолго длилась вся эта вольница. Восстал до поры спящий змей ото сна, поднял главу, разворачивая чешуйчатые кольца. Приказу нового короля повинуясь, двинулись отборные полки литвинского гетьмана на бунтовников всей своей сокрушительной мощью. Уж под стенами Збаража войско стояло, когда прискакал к Хмельницкому запылённый вестовой. Рассказал, как корчатся на колах люди по обочинам дорог — беспощаден был Януш Радзивилл, прославленный шляхтич-полководец. Дарий с того не дивовался. Во времена львовской коллегии ещё он вызнал то, что в летописях обветшалых было сказано. Не о благоденствии поляков пёкся крупнейший магнат, гетьман польный над всем войском литовским. Бо Любельская уния свободы литвинов грубо попрала. Шляхетским наездом невиданного размаха Речь Посполита Двух Народов утверждена была. И пшеков с их руками загребущими литовская знать яро ненавидела. Може, князя Витовта Гедиминовича за пример брал Януш — тот за полтора столетия до него жил, при Грюнвальде хрестоносцев громил немецких. Как и господарь Витовт, был Радзивилл всей душой предан своей Отчизне. И любой ценой хотел оборонить земли родного Княжества от чужих посягательств. Гоноровой шляхты мало, так ещё лотры украинские страх потеряли. Теперь в Летуве да Белой Руси хлопов смирных да работящих с толку сбивают! Кровь их на них, как Священное Писание глаголет... И коли хорошо поразмыслить — не могло быть козакам большой удачи в белорусской стороне. Не шибко хотели тамошние посполитые стародавний уклад жизни менять, бо не так давили к ногтю местные паны. А что Богдан-Зиновий Хмельницкий про то думал — только полковники да писарь его Выговский знали доподлинно... Заслал тогда Батька в Белую Русь крещёного в православие ляха Кричевский, что даровитым полковником был. Десять тысяч запорожцев дал ему, не пожалел отборных самых хлопцев. Было то в середине липня. Но уж серпнем ворвались в лагерь гонцы на взмыленых аргамаках, повалились на колени — молить, чтоб не гневились браты козаки за дурные вести. Было у Януша Радзивилла только семь тыщ под рукою — белорусы, литвины, да татары местные, липки. А всё ж превозмог тот презренную чернь и наголову разбил в битве у речки Лоевки. Утирали глаза те мужики, как дальше сказывали: сорок корогв, говорят, собрал литовский гетьман среди убитых — перед крулем Яном-Казимиром похваляться. Уцелевшие запорожцы еле ноги унесли. Полковник же черниговский, Михаил Станислав Кричевский, раненый, был захвачен литвинами в плен. В клетке железной везли его жолнежи, непотребно глумясь да насмехаясь. А что разбил себе голову Михайло о прутья той клетки — так никто ж его к этому не неволил... Одно было с того Хмельницкому утешение — уж не двинет Януш Радзивилл полки на Киев, как до того божился. Ибо и литвины своих без счёту потеряли в той сече. Стало быть, здравствовать пока Украине, что ценой тысяч жизней добыта была. Милостив Боженька к их многострадальной земле. ...Шёл Дарко до куреня своего, пробираясь ощупью между возов. А товариство, на грудь трохи приняв, песни походные пело. Сотен эдак в шесть глоток хмельных — хорошо было слышно панам, небось, в их фортеции. *** Валялся Дарий на днище воза, на расстеленной керее. В небо, усыпанное звёздами, широко раскрытыми глазами смотрел. Прямо над головой блестела серебряным талером щойно отчеканенная луна — коли приглядеться, и профиль монарха в венке было видно... Никак не шёл к нему сон — уж больно жарко нынче было, земля за ночь не успевала остыть. Лежал Дарко, заложив руки за голову, носом чуя острый запах пота от своих же подмышек. Да как ты будешь спать-то, коли вокруг баня парная? Уж которую ночь обматывал он голову мокрым рушником, чтоб хоть какое облегчение пришло. То девки-разумницы на берегу присоветовали. Где-то в отдалении слышался женский голос — не поймёшь, то ли песня, то ли плач. Раскатисто храпели спящие прямо на земле запорожцы, раскидав в стороны руки и ноги. Иногда ветер доносил, как переругивалась куренная стража — сидели хлопцы у костра, со скуки в нарды играли... Никак не мог взять в толк Дарий, отчего так. А только, как уснуть ты намогаешься — вечно паскудство всякое в голову лезет. Вот и сейчас щурил он глаза на приметное самое созвездие — «Чумацкий Воз» его называли. Думал о том, что лидкина прислужница троице тех скудоумных насулила. Злобная радость клокотала в груди у Хилчевского, как вспоминал он Левка, коего панская челядь тьмою стрел закидала. Вот уж схожим был Левон на ежа, право слово! Давно уж то было — в первые самые приступы збаражских стен... А Осип, что три дни помирал смертию поганой, с гниющей от мушкетной пули ногой? Вспомнил ли он хоть раз рыжую панянку да некрасивую её прислужницу? Пожалел ли о делах своих? Цыгана ж Арсения, что Лидку тогда в Чигирин доставил, из лагеря ночью ляхи выкрали. Дён шесть назад, вроде — и с той поры не было о Сеньке ни слуху, ни духу. И добро, коли после тортур тяжких в ров скинули — а коли нет? Коли было всё в точности, как Мередита покойная обещала? Може, ещё какие дела давние припомнились бы Дарию. За один только год сколь вон было горя да потерь... Но уж смыкались веки, наливался тяжёлым свинцом затылок. Сам не приметил он, как заснул, дыша глубоко и ровно. *** Хилчевский вскинулся и рывком сел на возу, одной рукой тут же нащупав загнутую рукоять пистоля. Поначалу не мог козак понять, что его разбудило — вокруг все спали. Не слышалось ни хруста стерни под сапогом, ни речи ляшской. А чуть погодя с оторопью заметил рядом Дарий согбенную старуху-татарку, с головой закутанную в чёрное. Рукою за колёсный обод держась, смотрела та на Дарка из темноты узкими, блестящими своими глазами. - Бабуню, подсобить чем? - спросонок протёр глаза Хилчевский, таращась. Да что ж забыла тут карга эта — в обозе у них всё молодицы были смачнéньки. Схватила его тут за руку цепкими, узловатыми пальцами старуха. Вгляделась в лицо, как свесился Дарий через дощатый борт воза. - А верно ли, что будешь ты Дарий, Карпа Хилчевского сын? Закивал Дарко истово, с переляку крестясь — да что ж это за бесовское наваждение? Почто ведьмы старые в ночи стали являться ему? Чем провинился-то он, Иисусе? - Так, бабцю, так! Дарко я — да только откель же тебе ведомо? - Послал меня до тебя, козаче, господин мой, Ероним Станислав, - придвинувшись, зашептала тут бабка ему на ухо. - Коли помнишь такого ещё — так дай ты нам, милый, съестного хоть чего... Как услышал Дарко стасево имя — словно сердце оборвалось у него и с высокой кручи в пропасть рухнуло. Стиснулось в груди дыхание, замерло. Зря, выходит, он надеждою себя тешил. Вот уж конечно. Где ж ещё этой морде ляшской быть? Всенепременно в осаждённом замке, который второй месяц войско Хмеля да хана взять не может. Там ему самое, значит, место, поганцу. Старуху тут за плечи он ухватил, вглядываясь в морщинистое, широкоскулое лицо: - Ну а сам пан Стась что? Христом Богом прошу, бабцю, скажи! - Да что... - махнула старуха рукой, поджала скорбно губы. - Я-то вот хоть помаленьку, да ноги таскаю. А пан мой уж всё. Истаял, как свечечка восковая, взагали робить ничего не может! Хоть и видел козак челядинку эту в первый раз, а верил отчего-то безоглядно. Припомнил ведь, что Алюня про татарку с Люблина давеча рассказывала. Стало быть, нашла дивчина способ многоопытную бабку для Стася залучить. Упросила приглядеть и за этим ещё непутёвым паном... - Жди тут! - Дарко упредил. Сам же рушник приметный белый с чела сорвал. И, готовый рехнуться от отчаяния, ползком, перебежками да крадучись до воза с хлебами пробрался. Об одном только мог думать сейчас Хилчевский: Стаська у него в той крепости помирает. Как умудрился скрасть он с воза три пребольших коровая да связку лука, сам не мог уразуметь Дарий. Козачина сторожевой даже головы в его сторону не повернул. А ведь коли заметил бы татя — пальнул бы в лоб, не рассуждая... Старуха дожидалась его, как условились. Увидела даркову ношу — тут же керею потянула с воза. На плечи Дарию её набросила, гудзик на горловине в петлю ловко продев. Но то и верно — не идти ж ему с уворованной едой на глазах у всего лагеря... А зброю свою не стал брать с воза Дарко. Кинжал персиянский был при ём — може, и этого достанет? Бо коли окружат, навалятся пшеки скопом — уж нипочём не отобъёшься всё одно. Вот миновали границу становища, двойной ряд высоченных возов — Дария от облегчения ажно испариной прошибло. Старая татарка ж всё за рукав его за собою тянула. И вскоре почуял Дарко близость воды, бо веяло прохладой от заболоченной Гнезны. Так дошли они до самого устья реки на дне заросшей ивняком лощины. Ни бельмеса не видел в темноте Дарий — только блестели серебром перекаты струящейся меж камней воды. Хирела тут Гнезна, змеилась ленивыми потоками. Дале-то по течению зыбкими топями она делалась, зарастала кубышками и вязким илом... По шатким, полусгнившим мосткам речку перейдя, упёрлись они со старухой в высокий глинистый берег. Полускрыт тот был сплошною стеной камышей. Вошла туда татарка, развела руками в стороны упругий фашинник, и аж присвистнул Дарий, как небольшой, забранный ржавой решёткой лаз увидел. Уж давно был бы взят Збараж, коли б этот ход козакам удалось обнаружить. Да только из тех он был, что обитателям фортеции токмо известен, коренному её гарнизону. Кто б додумался искать вход там, где замок омывался рекою? Ох, и страшно было Хилчевскому, когда в самое осиное гнездо, в ляшский подземный ход он полез. Захлопнулась с тихим лязгом решётка, и в сыром каменном ходу только отдавалось хлюпающее эхо их шагов. Они с бабкой шли по скверно пахнущей тиной воде — низ у этого лаза был подтоплен. Чуть погодя, когда ход стал подниматься вверх, косо уходя внутрь замковых стен, татарка обернулась, приложила палец к губам. Но Дарко и сам помнил, где он. А потому старался ступать потише чавкающими сапогами, следуя неотступно за стасевой челядинкой. Чуть зачерствевшие короваи пахли ржаной закваской — Дарий прижимал к самой груди под плотным сукном. Из узкого хода выбравшись, сколько-то шли они через подвалы для винных бочек. Малая толика света сквозь щелевые окна пробивалась — паучье мереживо по стенам можно было разглядеть. Ну ни дать ни взять хранцузский алансон, коим шляхтянки щеголяют... Самих же бочек там не было уже — видать, для пира сгодились паньству. В первую же ночь осады князь Иеремия бал с огненными шутихами закатил — это к сброду холопскому презрение выказать. Там уж и забрезжило впереди ясно. Старуха прибавила шагу, по лестнице вверх швыдко взбираясь, за собой долгую намокшую плахту волоча. А как ослепило лунным лучом из высокого окна, да ступил Дарко на отполированные до зеркального блеска каменные плиты — так и понял, в цитадели они. Сам себе не веря, обвёл Дарий взглядом баснословной роскоши залу — и близко он богатства такого не видел. Даже и в тусклом, рассеянном свете завораживало всё тое убранство. Роспись с отблесками сусального золота на высоком потолке, дымчато-прозрачные столики с гнутыми ножками. Обтянутые жёсткими царапучими оксамитами кресла тёмного дерева. Сарматские парсуны вельмож в завитках резных рам. Но и за целую залу добра не могли бы поляки выторговать себе малой корочки хлеба. А мраморные распятия да хрустальные чётки глодать ведь не станешь. Обернулась тут к нему старая челядинка, зыркнула раскосыми очами из-под нависших век. Спустила на плечи головную накидку — под нею волосы, в косу заплетённые, оказались белым-белы. Проговорила скрипучим голосом: - Сатыйга я буду, да всё одно Старόй Станислав меня кличет. И ты зови тож... раз смелый такой. Пан твой очень плох, соколик, да дело ещё поправить можно. Уж не первый раз я в этих осадах ваших, курво мать. Ну... ступай за мной. Усмехнулся криво Дарко — вот тебе и бабуся, такая никому спуску не даст! Пану Стасю в самый раз, своевольнику. За Старой по веренице покоев во тьме он пошёл, стараясь дорогою ничего не задеть. Шум да грохот устроить тут не хватало, чтоб уж все ляхи сбежались. И только потом уж, в вощёных плитах пола на своё отражение глядя, вздрогнул Дарий от запоздалого испуга. Аж покрыл его холодный пот, как дошло, что Старá-то сказала. Это как же Станиславу худо, коли и седая, всё повидавшая бабка речи такие ведёт? Всякий хлопец сельский не понаслышке знает, что такое тянущий нутро, неотвязный голод. Неурожайные года нет-нет да и случаются — тогда из жмыха льняного хлеб, а юшка из крапивы да щавеля. Натерпелся и Дарко малой лиха вместе со всей семьёй. Да и потом, без родителей уже жили когда, туго им с Нелькой приходилось. А воеводскому сыну, в холе да неге взрощенному, откель же такое на своей шкуре испытать? Когда от Жёлтых Вод до Черкасс пан добирался — не больше седмицы без хлеба был, а уже от слабости едва стоял на ногах. Как же теперь-то бедный Стаська...? *** Ох, и давно ж не виделись они с паном Станиславом! Уж почти год минул с того злосчастного дня, когда дариев рот поганые слова про ляха изрыгнул. В великом раскаянии поклялся Дарий тогда Богородице, что николи больше не назовёт так коханека — лучше язык откусит себе. А всё сором им сейчас владел — как же в глаза Станиславу после такого глядеть? Что хлеб насущный ему потребен для пропитания — то понятно. А он-то, Дарко Хилчевский, нужен ли ещё? Или уж со своими, поляками, гусару Ярошку теперь милее? Закусив губу, отворил Дарий неприметную дверную створу, на которую Стара кивком указала. Внутрь зашёл — и оказался внутри тесных покоев. В глухом, укромном таком месте паны конкубин своих обыкновенно держали — турчанок пленных, смуглых чаровниц... Подсвечник с белого воска свечою стоял у роскошного ложа, озаряя всё тёплым сиянием. На обитой синим шёлком стене зеркало темнело. Было на самом верху стены небольшое окошко, забранное железной решёткой. Пахло, однако ж, застоявшимся воздухом, давно не мытым телом. Ещё горькими травами — неначе, татарка их тут жгла. У камина громоздилась гора занозистых досок, вочовидь из порубленного посудного шкапа-поставца. Ну так а на кой ляд тот шкап, коли огня запалить нечем? На полу была расстелено криво отодранное полотнище гусарской хоругви — да посеревшее всё, как в золе. Но, приглядевшись, понял Дарко: свою лепту вносила челядинка, раз пан не мог. Порох сырой шляхтичам помогала просушивать. Обошла Стара большую, занавешенную бархатным пологом кровать. Склонилась ниже, позвала вполголоса: - Стась! Пан Стасик! Гляди, кого бабця тебе привела! Сгодится нам козарлюга такой, або за другим итить? Сама же ближе Дария поманила: - Ты хлеб-то мне отдай, сердешный. Сам же вот к пану ступай. Не верил он, что явишься в замок ты — и сейчас вон, упрямец, головой мотает. Снял тогда Дарко с себя керею. Протянул Старой вместе с увёрнутым туда луком и хлебом, сам же полог складчатый отодвинул. А как насмелился кинуть взгляд на ложе — так и одеревенел от ужаса. Застыл, тяжело сглатывая да за сердце держась. Пан Станислав полулежал на горе подушек, до пояса полостью лисьей укрытый. Несвежая, замызганная его сорочка у горла была тесёмками не завязана. А потому мог видеть Дарко изжелта-бледную, запавшую грудь, на которой можно было пересчитать все рёбра. Две палки ключиц виднелись, а выше — глубокие ямы. Руки же, что лежали поверх искристого рыжего меха, были словно у мертвеца — иссохшие, с восковой кожей. А как поднял Дарко глаза, да в лицо пану глянул — тут аж в глазах помутилось у него. За столбик кровати рукой ухватиться пришлось. Гарным всегда был у него Стасик — очи большие тёмные, брови дугою, губы вишнею. Но тое всё раньше, до облоги Збаража было. Сейчас же смотрел на Хилчевского скелет с проваленными щеками. Бескровные губы у него шелушились. А в довершенье всего, не было у пана Станислава теперь волос — макушка только, видом как яйцо, бледная и голая. Едва только начал тёмный пушок на ней пробиваться. За оселедец свой невольно взялся Дарий, слов не находя. Стась открыл рот, сглотнул, и по тощей шее прокатился бугор кадыка. Бабка встряла тогда, что тем часом от коровая кусочки отламывала — похлёбку для господина сделать. - Не дивись, соколик, что кудрей нынче у пана нема. От вошей мы позбавились зато, что шибко его донимали. Коли голо темечко — так и не за что проклятым уцепиться. Взвыл Дарий, да на колени перед ложем повалился. Руку эту жуткую стасеву схватил, глазам своим не веря. Да только под пальцами чуялись все до единой тонкие кости, с которых почти истаяла плоть. И рука-то ледяной совсем была, а потому стал Хилчевский растирать её двумя своими. - Ну как же это, Стасю? - спрашивал он, смаргивая горячие набегающие слёзы. - Это ж я, выходит, тоже подсоблял тебя голодом морить? - Направдже мыщлялем, же не пшийджешь, Дерек, - еле слышно сказал Станислав. Прижался Дарко губами к панской руке, к щеке своей заросшей её приложил. - Да как же я могу, Стась? Ведь ты мне в целом свете всего дороже. Что мне войско и гетьман, коли ты тут околеваешь? Вон отощал, как пёс приблудный — хорошо, пану Яну такого увидеть не довелось... Выдохнул тогда дрожаще Ероним Станислав. Губы сухие облизнул и заговорил — старательно звуки чужие произнося, силясь слова все припомнить: - Даруй мени мою провыну, Дарчыку! Повсякчас ты мене вид загыбели рятуешь. Я же зрадыв тебе, свыня невдячна. И видомо мени, що тебе я не вартый; то ще тато мени казав... Утёр тут глаза ребром ладони Хилчевский. Носом шмыгнул да улыбнулся своему пану. Ну, оба хороши, нечего сказать! Один воевать идёт, с гусаром польским надеясь повидаться. Другой на холопском языке затвердил вон, как прощенья просить. - И ты не держи зла, любый. Оба мы дурни! Наробили бигосу, как вы, поляки, говорите... Совсем был слаб Стась — каждое лишнее движение с трудом ему давалось. А всё поднял тот руку, да по голове чубатой дарковой провёл, погладил. Вздохнул тихонько. - Естем таки глупек! Учекал, гдже Диабель муви добраноц... - Кто старое помянет, тому глаз вон, - махнул рукой Дарий. - А у меня, Стасю, ещё калина есть! - тут припомнил он и обрадовался. - Дуже добрая штука. Вот заварить бы её тебе... От многих недугов настой её помогает. Порывшись в торбе, высыпал Хилчевский из холщового мешочка на ладонь горсть сухих ягод. Стара подошла, взяла одну. В рот тут же сунула, распробовать. - А ну, давай сюда калину свою, - так ворчливо сказала. - А то у обормота этого зубья все скоро повыпадут. Будет как я шамкать. Лук вот добре что захватил! Да только пану он нынче — отрута, сок очень едкий у него... Всего камина бабка не топила, но оно и понятно — больно много дров для того потребно. Лишь в углу та костерочек малый развела. Вот вскипела, забулькала вода в котелке. Татарка тогда ловко подцепила его на гладкую палку — от давешней хоругви то было алое древко с обрывками крашеного полотна. - Я, Дарий, похлёбку заведу, - молвила она, щурясь на свет. - А там уж твой черёд. Твой пан — тебе и кормить. Ночь глухая стоит, козаки тебя не хватятся. Даже и шановный сейчас почивать изволит, что стережёт этот ход. Без еды-то нету сил долго на страже стоять. Уж все свычаи да обычаи ихние мне известны... Перевёл взгляд Дарко на своего пана — и на миг аж вздрогнул. Стась, бессильно откинув голову на подушки, лежал недвижно, с закрытыми глазами. Притомился шибко, видно. Обернулся Хилчевский, на челядинку в смятении посмотрел. Стара смекнула, в чём дело, Дария пальцем к себе поманила — уж было им, о чем потолковать... Сидели они на мягкой софе — к неге располагающей, на манер османских... Тут, видно, и дремала Сатыйга чутким сном, как все старые люди. За беседою с челядинкой выявилось: брезжила для поляков надежда на скорое спасение. Бо пал с небес и принёс им добрые вести прирученный полковничий голубь. Добрался до местечка Топоров последний из засланных гонцов, шляхтич Стомпковский. Пощастило ему застать пана круля с посполитым рушением там, и уж спешил Ян Казимир с войском осаждённым на помощь. Сверх того, выдал давеча умыкнутый из козацкого стана цыган именем Арсений: Богдан Хмельницкий королю напереймы ночью сбирался идти. Да скрытно, ряженого «гетьмана» заместо себя в лагере оставив, дабы поляки ничего не заподозрили. Цыгану же тому шляхетное паньство хотело кости перешибить, помучить всласть наливайку. Но как поглядели на рослого, с румяными щеками бранца — голод помутил их разум. Сообща решили вельможные паны, что и холопское мясо нынче для прокорму им сгодится. Вертел челяди приказали остругать... Перекрестился боязливо Дарко, как досказала историю Сеньки старая татарка. Ты поди ж, слово в слово пророчество Мередиты сбылось — настигла божья кара и тех троих, и душегуба-Ирода. Отлились слёзы её да панны Лидзи. *** Не шибко много говорили они с паном Стасем. Дарию от разных почутий горло сильно пережимало, а у панича душа едва в теле держалась уже. Только взглядывал Станислав благодарно огромными своими очами, как Дарий ложку с размокшим хлебом к губам подносил. И ясно понимал Хилчевский: не брехал ведь, самое дорогое этот полячек тощий для него. Вот скончилась и порцелянова чаша с хлебной кашицей. Больше нельзя после голода пану было — не то нутро почнёт болеть. Бабка сидела в своём углу, мешала в котелке с заваренной калиной. Не встревала, будто её тут и вовсе не было. А потому с духом собрался Дарко и мысли свои все выдал. Заикался аж трошки от волнения, как говорил: - Уж много я думал, Стасю. Нету нам с тобой нигде места — здрайцы, что на сторону Хмеля переходят, долго потом не живут. А девки-то наши, вроде, до Молдовы собирались. Как бы и нам обретаться в краю ином, что войною напополам не раздираем... Хотел бы я с тобой хату, садик, огород иметь. Чтобы всё-всё в господарстве нашем было, а? Мечта то моя заветная — с тобою жизнь свою провести. Все годы, что зозуля мне тогда накуковала. Поднял глаза Дарий, обмирая, отказа страшась. Но как увидел лицо панича — так и перевёл дух. Улыбался блаженно Стась, что-то шепча да наверх глядя. И влажными глаза были у него. - Тераз по просту умре с радошчи, - с трудом вымолвил панич. - Ты бендже винен. Милуешь мне? - Яко душе власна. Кохам че, Стаську, - словами, голосом нежа, сознался Дарий. Ведь никогда раньше впрямую не говорил. Станислав привлёк его к себе исхудавшими руками, голову к груди своей прижал. Там, под рёбрами, билось у него сердце гулко и сильно. Старая татарка косилась на них, улыбаясь сморщенными, потемневшими уголками рта. Погладил его осторожно и Дарко по лысой, наголо обритой башке. Но вдруг пальцы дарковы на что-то наткнулись — ровно грубый шрам на ухе был у Станислава. Вскинулся он, дико глядя, голову пану набок повернул... Тогда и увидел, что левой мочки ушной боле у Стаськи нету. Широкий розовый рубец там возле хряща только был. Хотел спроситься Дарий, как оно сталось — да вовремя прикусил язык. А уж после увидел испуганные стасевы глаза — совсем сейчас панич был растерян. И ладонью-то ухо своё несчастное прижимал — може, чтоб коханому гидоты такой не видеть. - В том месяце с пистоля ему отстрелили, - подала тут голос Стара, - ещё когда в замок не загнали князево ополчение. Так-то цел твой панич, не боись. А мясо ушное без пользы было всё одно. Ну, верно ж я говорю? - Верно, бабцю, - кивнул хмурый Хилчевский. - Да только шолом-то в бою не для красы вздевается, а чтоб оказий вот таких избежать! Ведь могла загноиться скверно рана — седмицы тогда пан не протянул бы... За руку Станислава взял он да от головы лысой её отнял. Цыкнул досадливо. - Ты мне не дури! Не стану я из-за уха меньше тебя желать. Да и сам я тоже ведь воевал — ты бы, Стасю, спину мою видел... - Покаж ми, проше! - тот шёпотом взмолился, да стиснул в горсти свою сорочку. - Да не пытали ж меня, слава Богу, - неловко повёл плечом Хилчевский. - Так, в походе порой доставалось. Думал он вот так и отбрехаться — да не вышло ничего. Под упорным, сердитым взглядом панича пришлось Дарию ближе сесть, повернуться да спину свою показать. Молчал Стась — Дарко только чуял бережные прикосновения его пальцев, что по кривым да безобразным шрамам водили. Один, самый приметный, шею наикось пересекал и кончался на потылице — шляхетный канчук Дария там поцеловал... - Небось, ломит болюче на ненастье, да как трясёшься долго в седле? - искоса глянула челядинка. - Трёх мужей пережила Сатыйга. У остатнего тож воно было. Поскрёб Дарко шею, вздохнул — уж знала та, о чём говорит... - А окромя этого цел, соколик? - с усмешкой татарка его спросила, калиновый настой в кубок переливая. - А то ж пан Ярошек сам извёлся и мне, старой, набрыд: «Матка Боска Ченстохóвска! Цо, ещли Дерек ест забиты люб покалечóны?!» - Как же, цел, - усмехнулся Дарий себе в усы. Через плечо на пана Станислава глянул. Тот смутился, видно, сильно от бабкиных-то слов — от него отвернулся, дурёпа... - На вот, пусть пьёт, - поднесла челядинка и сунула в руку Дарко полный, тяжёлый кубок. А помнится, листопадом, когда уж ударили морозы, обирал калинки с куренными хлопцами Хилчевский. Связывал багряные пучки бечевой да развешивал сушиться наверху, под чёрными от копоти балками. А оно, вишь ты, и паньству теперь сгодилось! Ведь поил он Стаську целебным отваром, за костлявую спину придерживая. - Дживны смак. Cлодко и гошко, - задумчиво выдал тот, рот краем рукава утёр. - Вот и у нас с тобой ровно так же, - не удержался от вздоха Дарко. - Чи ни? - О, Дерек, - жалобно свёл брови Ероним Станислав. - Як хуй стшелил! Фыркнул от присловья такого козак, да смолчал, однако ж. И польскою мовой понятно было — согласный с ним панёнок коханый. *** - Как же спаслись вы от морового поветрия, что збаражцев нынче губит? - исподлобья глядя, спросил Хилчевский. - Потешный ты какой, - хмыкнула бабка. - На то он и мор, что его не избежишь. Ну да пан Станислав не один в этом гиблом месте — Стара ещё у него есть, что и мёртвого на ноги подымет. Шляхетным-то панам где травок хороших знать? А я Станислава и настоем дягиля поила, и конского щавеля сыскала ему да плакун-травы. А главно само — ужовника корень съесть дала, что на рачью шею схожий. Червонка с него, милый, проходит враз. - Естем здровы, Дерек! - горячо заверил его пан Стась. - Тылько ешче слабый... Взял татарку за руку иссохшую, всю в выступающих венах, Дарий. Приложился благодарно лбом, после и губами ткнулся тож. - Поклон низкий тебе, что за господином ходишь. Уж вижу — без тебя пропал бы Ероним Станислав. - Ох, соколик! Видел бы ты, каким весною застала я его — это когда до обоза польского из Люблина дотащилась. Алиция ваша всё твердит: пан мой уж такой благонравный, за юбками не бегает. Отворачиваю я полог у намета — а пан этот мордой лежит в грудях у дебелой бабы! Да духом хмельным несёт от них аж за версту. - Как у бабы? - схватился за длинный свой оселедец Дарий. - Невже Стась это был?! Рядом раздалось какое-то перханье. А как посмотрел на заморыша этого Хилчевский, так и понял — смеётся Стаська! - Добряна як ты. Украинська, - теребя и разглаживая палево-рыжий мех, разъяснил тот. - Веле песёнек веджяла, научила мне щпевачь. - А что хвойда твоя Добрянка, так кому какое дело? - ворчливо подхватила Стара. - Не всё ли равно, с кем гожелчиной, что ни день, упиваться? Будто на дне ковша ты козака своего увидишь... Закручинился тут, голову повесил Стась — верно, дурное вспомнил. Може, как Дарий ему сдохнуть пожелал. Не стерпел этого Хилчевский — за руку пана схватил: - Я-то, Стасю, шибко горевал за тобою! Три дни в корчме не просыхал, как Бог свят. А ещё — выбачь, саблю твою... пропил. Шинкарю спустил, как распоследний гультяй. Зажмурился тут козак, от стыда щеками алея, лицо локтем заслонил. Эти же — бабця да Станислав, оба как почнут ним реготать! И Стара хрипло, словно вороньим граем; Стась же тихонько, и смех его обрывался стоном. Звонко да весело не мог уж, голодарь. Вдруг по лбу хлопнул себя Дарий — вспомнил он жида Захора прощальные слова. Когда ж, как не теперь, было желание его исполнить — панич-то, итить его в дышло, и в замке осаждённом живёхонек был. Полез он тогда вдругорядь в торбу свою, да кинжальным лезвием распорол подклад — мешочек заветный там сколько времени уж хранился. Тряхнул Дарий его, выкатил на ладонь дивную перлину. И, усы себе для порядку пригладив, пану Станиславу протянул. - Помнишь, как наречённой моей сделаться хотел? В Лисьем Овражке, дитя дитём? Когда в питейные заведенья ещё не пускали воеводича? Кивнул на это Стась, за нос себя пощипал — как же мог, настырный, не помнить? - Это вот жид-шинкарь, Эфраим Захор невесте моей велел отдать, коли свидеться нам суждено, - вложил ему перлину в руку Дарко, пальцы своими поверх прижал. - На долгую да счастливую жизнь. Слышишь ты, пан Стилинский? Або ещё разок для верности повторить? Головой помотал Ероним Станислав — видно, и так уразумел. Поднёс к глазам каплю жемчужную, с полуоткрытым ртом переливы разглядывая. После поднял глаза и зачастил скороговоркой: - Бендже носичь на ланьцушку, допуки ще знув не споткамы! Пшиходза до мне по схизматскего Божего Нарождения... В Кракуве знайдуя ще кощчул на Скалце — там зостал замордованы арчибискуп Станислав. Тато назвал мне по ним. Знал Дарко уже тое всё — Алюня-то уж не преминула розповесть, в честь каких особ пан Стилинский сынка нарёк. Ума поболе наследнику желал воевода, смелости отчаянной... - Хоть и в самую Варшаву к тебе пришёл бы. Даст Бог, жив буду и в ясырь к басурманам не попаду, - ответил Хилчевский с привычной оговоркою, кою на Сечи затвердил. - Жди меня на другой день после Риздва. Да хранят тебя оба святых покровителя — Ероним Стридонский и Щепановский Станислав. Ведь не зазря ж вам, католикам, два имени разом при крещении дают... Так и рухнул на подушки после слов его Стась — изнуряющий голод последних недель брал своё, да ещё после хворобы не окреп. Сон морил панича, и не мог уж тот противиться ему. Но дариеву руку не отпускал тож. - Ты посиди хоть малость с ним, - Стара на господина очами указала. - Лишь Аллах ведает, что дале с нами станется. Как знать, скоро ли сможешь поглядеть на пана своего... *** Пора было Дарку до табора возвращаться — уж светлело ночное небо по краешку. Поцеловал козак спящего Станислава в лоб. Пушок, как на бархатцах садовых, ладонью пригладил. Но не можно было мешкать — вот и стала выпихивать его бабка к дверям, выпроваживая скорей. - Ярошек-то наш не сумел досказать всего тебе, - напоследок Стара зашептала. - Премного благодарен он за спасение доньки каштеляна. Ныне они с Алицией уж далече. До Карпатских гор увезла её пани Матей — на поправку пойдет там ваша Лидзя. Хотел Дарий ответить — да не дала татарка, рот ему ладонью зажав. - Тебе час уходить. А я уж этого безухого для тебе сберегу. Николи не думала, что побасенки, что про тебя он сказывал — правда. «Дерек мой то, Дерек сё» - ну, с утра до вечера этим донимал. Улыбнулась ему Сатыйга, обнажив сизые дёсны, где зубов иных недоставало. Похлопала по плечу. Дарко тут прямо растаял — ну ж бо, уважение челядинки старой вышло заслужить. Дорогого такое стоило... А чтоб невредимым добрался он, та ещё в руку карабелю вложила с гладкой костяной рукоятью. Не все ведь вельможные до часа этого дожили. Мёртвяку ж и наилепша зброя уж без надобности. Шел Дарий назад тёмными галереями, потише ступая да сторожко оглядываясь. А сам всё усмешку ласковую с лица согнать не мог — будет, значит, кому приглядеть за Стаськой. С такой-то бабцей сам чёрт паничу не страшен. Бо ходила же неспроста поговорка — татарин и в камень гвоздь вобьёт. *** Крался Хилчевский по остатнему винному погребу — пока шёл, глаза уж ко мраку привыкли. И уж ко входу в наклонный лаз он подбирался, когда раздался рядом знакомый свистящий звук — так из ножен саблю рывком вынимают. Что же — обнажил саблю заёмную козаче, дорого жизнь свою желая продать. Крутанулся на пятках и вдарил, что было сил, скрестив оружье с поляком — только заскрежетала сталь, высекая искры. Ждал Дарко, что двое-трое врагов окажется — ход тайный он сам бы как следует охранял. Ан нет — единый был у него соперник. И если козак сливался с темнотою, то шляхетская одёжа так и сияла шитьём да галунами раззолоченными. Всякое движение ляха этого Дарий видел — а потому выпадами ловкими себя достать не давал. Да и опытный в боях уже был — от тех, от этих приёмов всяких понабрался... Однако ж, и противник его был мужик матёрый, с жёстким прищуром глаз на обросшей неопрятной бородою роже. Шабелиной махал так, что Дарко бы в другой раз залюбовался. Воина искусного в поединке чесном любо встретить. Но только не до чести нынче было. Один кто-то должон был в этом подвале навек остаться. Примечал Дарко по хриплому частому дыханию, по тому, как вполсилы бил шляхтич — ослабевший тот от голода уже. Где ж взять силы на хороший удар без должного снидания? Но думалось, верно, ляху — выпусти он холопа наружу, и тут же мужичьё это всё скопом полезет в замок. Потому, видать, изловчился тот да саблю внезапным ударом из рук у Дария выбил... Загремел по камням металл, и попятился козак к стенке, руками влажный камень ощупывая. Но некогда было думать — шкуру свою спасать было надо. Вот и метнул он в ворога свой кинжал — да только непостижимым образом уклонился лях, зараза! Вбок быстрее молнии прянул — от многих лет муштры да военных походов умение такое бывает... Зазвенел драгоценный трофей о камни — так Дарий безоружным вовсе остался. Обрадовался шляхтич, к самой стенке его припёр. Руки вверх занёс для замаху — это у поляков удар был коронный, бо лоб надвое противнику рассекал. Да только не выпало пану такой удачи. Оторопел аж Дарий, когда с высоты рухнула карабеля из ослабевших рук — власного оружия не смог удержать защитник Збаража... Хилчевского ж, неначе, Боженька урятовал — вжался он всем телом в стену, и потому не ранило, не задело наточенным лезвием. Взвыл от неудачи позорной лях — да только Дарко шабелину-то поднять ему не дал. Как бешеный, бросился на соперника он! С ног в мгновение ока подсечкой сбил, и сцепились они на холодном полу клубком, один другого одолеть стараясь. Тут уж как рыба в воде был козаче — на Сечи перво-наперво в кулачном бою хлопцев натаскивают. Но и срана шляхта тому, видать, учена была. Бо лупил ему по животу, по рёбрам пан так, что от боли было не вздохнуть. Головой снизу в подбородье бил, падлюка! Полный рот крови у Дария был теперь... Как оказался сызнова сверху, выкрутил ему правую руку и дёрнул безжалостно Дарко — так, что ором заорал мужик. Пала длань его на пол бессильной плетью, ныне уж бесполезна. - Ким естещ, пане? - выдавил Хилчевский, чуя скверный запах дыхания поляка. - Ктурего кощчи позостая тутай? - И мстительно нос пану мостивому расквасил — мокры стали костяшки, и наглотался тот кровушки своей вдосталь. До чуба козацкого было добраться пан хотел — да где ему, косорылому! Только ухо всё да шею отросшими ногтями расцарапал. - Естем Антон Войцех Божецки, ротмистш гусарски! Ким ты естещ, брудне быдло?! - выкрикнул шляхтич, брызгая слюной. Бо придавил его Дарий всем своим весом к полу, руку здоровую заломив. Заскрежетал зубами Дарко — ужели тот самый? Мразь та, про кою Стась ему сказывал? - Так это ты, гвалтивник... - стиснул он колючий, серебрящийся сединой подбородок, в очи бесстыжие плюнул. Как же давно Хилчевский мига этого ждал, сам о том не ведая! Ведь как вспоминал стасеву вину и стыд, как порченым коханек себя называл — так лицом краснел от гнева. - Зержнолем твоя джéвка, кόзак? - сверкнул зубами на окровавленном лице ротмистр. - Кламеш! Сука не да, пес не вежьме! Словно разум помутился от слов таких у Хилчевского, застила глаза красная пелена. Как во сне глубоком всё, что дальше, было. Вот за шею рукой ухватил он ненавистного. Вот, позади оказавшись, ниже кадыка поперёк прижал... Мудрёного не было тут ничего — уж сколько раз приём такой был Дарием пользован. Этой же рукой взяться за другую выше локтя и тянуть «замок» к себе. Да не для порядку теперь, как в драке, когда противника утихомирить нужно. Давить, давить сильно и мощно, жилистую шею стиснув в захвате... Слушал Дарко Хилчевский предсмертный сип шляхтича и железом несокрушимым наливались бугры его мускулов. Николи ещё не доводилось с ожесточением таким убивать. Даже и в бою. Когда опомнился да разжал он сведённые судорогой пальцы — грохнулся вражий труп виском об пол и остался недвижим. Только тогда расчуял нос, как мочою резко запахло. Не ведал Дарий, сколько времени прошло, долго ль боролись они с ротмистром. А потому поднялся на ноги кое-как, подобрал свой клинок и вдоль стены прокрался к отверстию лаза. Даст Бог, ещё живым из цитадели уйдёт... Едва золотило всходящее солнце перекаты речные, как пробирался козаче по мосткам. Журчала мирно Гнезна, приятна уставшему взору была зеленоватая вода. Дарко же шёл, спотыкаясь, так что два раза не оступился едва. Как добрался до табора, прополз на карачках к возу своему меж спящих — хоть убей, не помнил... *** Проснулся — уж шум да гам привычный стоял, будто на ярмарке. Кругом спорили, хохотали, ругались, выменивая что-то — да на десятке разных наречий. Бо были в войске Хмельницкого румелийцы, что жили на отрогах Балкан — этих с вассальных земель владыка Порты прислал. Браты-козаки пришли с Дона. А ещё племена лихой Едисанской орды, что купцов да чумаков дорогою грабила. Прибыли буджакские татары и даже черкесы с далёких гор Бештау, коих впервые узрели запорожцы. Кацапы и армяне, влохи и трансильванцы — чёрта в ступе тут не водилось разве что. Вдруг испугался Дарий до ёкающего сердца и наверх посмотрел. Огромный белый вол нависал жарко дышащими ноздрями прямо над ним — а потом возьми да широким, шершавым языком всё лицо обслюнявь! Отпихнул, ругаясь, животину Дарко, слез с телеги — тут и почуял, как всё тело заныло. Знатно навалял ему ночью паскуда ротмистр. Но тут ноги подкосились у Хилчевского и осел он на землю, сглатывая. Ибо ясно-звонко, как в церкви дьяк читал, услышал он слова Лёньки: «И ты таким, как дядька твой, сделаться можешь — коли волю себе дашь». Вытянул тут руки Дарий, посмотрел на широкие ладони свои. Те же они были, что всегда — да не те. Ведь руками голыми задушил он до смерти человека вчерась. Того, что Стаську давным-давно обидел... Но тут вступила козаку в голову мысль иная. Ведь поминал коханый — знай отец-воевода о случае с Божецким, сам бы удавил. Може, дорослым-то панам вот так надлежит помогать? Жаль, родитель стасев не обсказал всего, пока жив был... Но Дарко, хоть и дрожал мелкой дрожью, всё ж собою гордился. Ни в чём слова данного он не нарушил — что мог, всё сделал для Еронима Станислава. - Чего смурной ты у меня, Кылыч-бей? - окликнул, проходя мимо, улыбчивый Щербина. - Горюешь, что не взял с собою гетьман до Зборова? Смотрю, в драку лезешь — вона шея изодрана как! Неужт так ляха бить зудят кулаки? Дёрнул плечом на это Дарий да наземь сплюнул. Ох, кто бы спрашивал! Ведь это у Лариона Зварыча по прозванию Щербина мать старую по приказу старосты батогами засекли. Укрывала старуха бунтажных козаков — а средь них писаря грамотного, что универсалы пшеклентного Хмеля в народ передавал. Вот и били с оттягом бабу дурную, покамест не издохла — а после жёлтый сафьянец спихнул хлопку со скамьи в грязь. Щербина, как про это сказывал, все губы изгрыз себе... Ведь со слов односельчан куренной только и знал про то. Что тебя по жизни ведёт, ради чего спозаранку стоит глаза открывать — это уж каждый решал сам. А ему, Хилчевскому, и рассуждать про то уж было не треба. Всё решилось минувшей ночью, когда они с паном Стасем клятвою друг другу обещались. Не круль Речи Посполитой Ян Казимеж, не гетьман запорожский — словно мощи худой, корноухий «рыцеж» все мысли его занимал. Сидел Дарий после уж на возу, соломаху до рта донося. Дивился на глубокую долину, что словно муравейник разворошенный видом была. Сколь же много голоты шаромыжной было в войске повстанцев — и у каждого для войны этой свой резон. Месть за убитых родичей, а то безудержный грабёж и лёгкая нажива. Любовь к катовому ремеслу или ж от Бога военный да стратегический дар. Дарко же сам в козаки с горя подался, крепко не подумав... Сейчас понимал с запоздалым сожалением: ох, не баталий и походов жаждет его сердце. А чего жаждет, того ещё долгонько не видать. Тут назавтра не знаешь, что станется, что уж про Риздво загадывать. Да и придёт ли Станислав снежною порою к нему в костёл на Скалке? Что-то ждёт их впереди? *** Вышло всё не так, как гетьман загадывал. Бо, одержав столько побед, на гребне своей славы, забыл премудрый Хмель: не брат ему надёжный владыка Крыма, не друг. Заслушался льстецов, что славили велеречиво: «Круль Казимир есть в Польше Иоанн — в Руси есть гетьман Хмельницкий Богдан.» Каждый искал своей выгоды в кровопролитной этой войне — а хану крымскому нужна ли была сильная Украина? Разве не крымские орды ежегодно в начале зимы, как снег глубокий ляжет, на земли их набег совершали? Разве не сбытом тех полоняников и награбленного по хатам кормилась уж два века ханская орда? Батька ж гетьман о том словно позабыл и не ждал от голомозых беды... Король же Ян Казимир не походил на брата старшего, Владислава. Католик ревностный, к козакам-схизматикам тот слабости никакой не питал. Заодно был новый монарх со шляхтой, заправляющей всем в Речи Посполитой. И войско на бунтовников Хмеля сам повёл, в тиши покоев с гобеленами не стал отсиживаться. Владислав-то с Портой да Москвою воевал, а у козаков украинских просил подмоги... Да только гнил «круль козацкий» уже в земле, а трон, держава и вдова покойного ныне Яну Казимиру принадлежали. И спуску либеризантам-смутьянам не желал давать новоизбранный владыка. Два дня длились бои у Зборова, возле реки Стрыпы. Поляков числом тыщ пять было вырезано силами козаков да татар — а особливо много погибло при переправе. И уж почти взяли польский лагерь, прорывались туда козацкие загоны. Пана круля карету роскошную окружили. Да только горою взвился на дыбы гетьманский конь и сам Батька громовым голосом приказал хлопцам отступить... *** Хитёр был новоизбранный Ян Казимир — ночью, пока передышка была между боями, направил своих послов к Исляму-Гирею. Ведь знамо дело, гневался хан Крыма, что Польша дани им пятый год своевольно не платит. Король же срибла-злата сколь угодно нынче сулил — лишь бы отошла орда от Зборова, не помогала боле Хмелю. А для верности ещё напомнил: милостив был брат его Владислав. Подержал будущего хана в плену токмо семь лет в граде Мальборке — после ж до земель своих с добром отпустил... Той же ночью и был скреплён тайный договор. Девяносто тыщ злотых, что ни год, обещался посылать до Крыма Ян Казимир; да сверх того, двести тыщ выдавал сразу, на прокорм батырам хана Гирея. А что «упоминком» это польские послы называли — реготали с того до икоты татарские мурзы. Как же, видели они и раньше данников спесивых. Да всё одно, подарок или дань — лишь бы монеты были. Ислям-Гирей, в свой черёд, «самый скромный вред» посполитым обещал нанести. Дрожь брала от посулов таких — ведь трошки пожечь украинские сёла людоловы сбирались. Мало-мало ясыря с собой увести — чтоб только до будущего года выторгованного за них хватило... Составлен енеральным писарем и передан на рассмотренье сейма был Зборовский договор — а о том, что в нём было, молчал гетьман. Бо стоило бы селянам украинским прознать о том — може, на ближайшей осине бы Богдана-Зиновия и вздёрнули. Ведь был тот договор выгоден токмо козацкой верхушке, козакам реестровым — земли и должности, почет и награды им доставались, да никаких податей. С дюжины до сорока тыщ дозволил увеличить реестр Ян Казимир, нижайшим просьбам подданных внимая. Поспольству же простому до панов своих возвернуться надо было. И, как волам, покорно впрячь натруженную выю в ярмо... Спрашивал себя Дарко: а что бы на месте гетьмана он-то делал? Это только лаять Батьку хорошо — а ты попробуй, в его шкуру влезь. Вона, не было ладу у отамана прошлого повстания со своей старшиною — и выдали Павла Михновича по прозванью Бут свои ж полковники врагу. Уж цельная декада минула с тех пор, а всё тянули гнусаво козаки у костра: А старшúны боровецки Лишь про себе дбали, Потоцкóму Павлюка Сами упиймали. Ой, повéзли ж Павлюка Ляхи у Варшаву, Шляхте вражьей на потеху, На тяжкую кару... *** Всё в козацком лагере пришло в движение, бо ныне надлежало войску из мест этих отходить. Собирали девки развешанные на просушку чистые рубахи да исподние штаны. В пахучем берёзовом дёгте были по локоть перемазаны руки у Дария — обиходить было нужно перед дальней дорогой колёса возов. Иные козаки сгоняли волов к просевшим под тяжестью поклажи телегам — пора круторогих было запрягать да трогать уже. Спас пан круль милостью Божьей збаражцев, что с голоду подыхали — хоть едва треть тех поляков осталась в живых. Так не зря ведь ходила молва, что ляхи шкуры с собак зубами драли. А челядь ведь и кожи с возов варила, и сбрую, и ремни. И шапки свои едали. Тех же, кто не выдюжил, хоронили сейчас товарищи, укладывали головой на ложе из сырой землицы да дёрна... Под охраной королевского ополчения ныне выезжали из замка поляки на телегах — страхолюдны, необстираны, с очами, красными от недосыпу. Дарий в ту сторону всё смотрел — а ну, своего увидит? Не было резону ему тревожиться за пана Станислава — бабця, коль беда, обещала его ходом тайным вывести. Да, вишь, не пришлось — поедет теперь Стась до дому, до Люблина, и Стара верная с ним. Дарий же сам до Сечи думал податься — не было больше ему места в граде Львове. Да и какой мещанин из запорожца, что шляхты зацной столько перебил? Это только в пору коллегии мог Дарко травлю да поношения сносить — ради светоча знания негасимого. Ныне же и косого взгляда не стерпел бы — раскроил бы шею обидчику от уха до уха. Вот таким бывший хлоп Хилчевский сделался по войне — сестрица Нелька бы ревела, небось, кулаками в грудь молотила... *** Невиданная волна народного возмущения прокатилась по украинским землям, когда люди про договор Зборовский прознали. Снимались уж, говорят, селяне с мест, сжигали хаты и гумна и тысячами за кордон уходили. Всё лучше до москальского царя итить, або в Молдову к единоверцам, чем сызнова в подневольные холопы. А терпежу у людей не стало уже. Не даром отписал в Варшаву посланец королевский для переговоров, Адам Кисель: «Сама чернь так раздражена, что готова быть подвластной кому угодно, лишь бы только не нам, панам своим прирожденным.» Добычи козаки награбили в походах много — да всё ведь купчинам задёшево сбывали. И хлеба никто не сеял, не жал, пока поспольство воевать ходило. Порушены были буды в лесу, где из золы пережжённой поташ мужики делали. Не крутились мельничные жернова, не бродило в чанах броварен пивное сусло. Не стало дичи в гаях и рыбы в ставах. Без доброго присмотра да заботы неустанной, вестимо, рушится и самое налаженное господарство. Вот и настала с того нужда да голод в земле руськой, обнищали доныне добрые сёла. Иные, непокорные, в Запороги, на Сечь утекали. Остатние же с панами, до имений вернувшимися, жить мирно намогалась. Да только какое мирно — то там, то тут, вспыхивала череда бунтов. Ответом же были площадные казни зачинщиков, смертные муки-кары. Напрасно магнаты мечтали, что всё вернётся на круги своя. И с больших маетностей да фольварков Вишневецких, Конецпольских, Заславских не имели паны теперь доходу — ведь не было послушания им больше от смердов. Понимал и Дарий — договоры все, то завитушки только, киноварью выведенные. Не станет ни одна из сторон литер тех гарных соблюдать... Помнится, во Львове со старшими товарищами-козаками Дарий стал знаться. И о ту пору собирал их у себя в хате бывалый бунтовник из православной шляхты, Корнило Горобецкий. С самим отаманом Павлюком ляха тот воевать ходил. Впервые тогда услышал Хилчевский вирши о том, какое в Наияснейшей Речи Посполитой мироустройство. На премудрой панской латине в насмешку их кто-то сочинил. Читал для них Корней, что тот наставник-езуит: Clarum regnum Polonorum Est coelum Nobiliorum, Paradisum Iudeorum, Et infernum Rusticorum... А для тех, кто в коллегиях-то чорнилом рук не марал, Корнило растолковать умел по-простому. Было в Польше коронной житьё токмо лишь одной шляхте да приспешникам её жидам. А на долю холопа лишь муки адовы выпадали — пожалеешь, что на свет родился. *** Мешкал нарочно Хмель, войско своё не торопился на восток уводить. Отбрехивался — мол, одобрения сеймом Зборовских соглашений ждёт. Хотя и ежу было ясно: николи не позволят папские легаты утвердить, что есть схизматскому ксёндзу место на сейме. Что уж про отмену Унии говорить? Потому палил Дарко вместе с куренными тютюн, зброю свою чистил, да коняг полковых с вниманием осматривал. А ну, у кого брюхо заподпружено, пухлина на холке, або ожёг на спине седельный? Пока до Киева запорожцы не выступили, самое время о том позаботиться. О пустяшных справах хлопотать проще было, чем об исходе борьбы народной думать... На его глазах с натужным скрежетом падало, рассыпалось в червивую труху могучее древо Речи Посполитой. Только хмурился Дарий: слава Богу, пан Ян того не видел! Ить в совсем ином, благодатном краю окончил свои дни любельский воевода. Одне хроники остались теперь о том. *** Разом с Батькою Гетьманом нужно было им идти до Белой Церквы — туда ныне путь держал Богдан-Зиновий. Думал там Дарий дедка Свирида проведать - нашёл ли коваль приеемника себе? Дале-то уж до Киева запорожцы поворотить собирались — тёплым месяцем вереснем любо сплавляться через днепровские пороги. Коли и замокнешь в воде — от застуды-лиходейки сразу не сляжешь... А ныне, как ехали они местами близ речки Роставицы, весь день сеялся с неба косой дождик. Мочил лошадей, людей и повозки уныло и непрестанно. Куренной Щербина всё щурился недобро на серую хмарь. Упихивал под шапку толстый, слово барсучий хвост, слипшийся оселедец. Ехали они рядом, и порою старший товарищ замечал Дарку что-то — нажаль, не до разговоров козаку было. Права была бабка Сатыйга, ох права — спина у Хилчевского ныне была никудышная. И зубы стискивал он, чтоб, как парубок зелёный, не ныть — ведь не подобало нытьё козаку. Но так уж крутило и вытягивало жилы, что и бесед не мог вести Дарий — до привала бы скорей добраться. Там бы в укрытье из лапника вздел он сухое, да посидел тихо хотя б трошки — спине своей посечённой роздых дать. - Что, пан осман, тож хляби эти не по нраву? - наконец, спросил куренной. - Морда у тебя — ну никак клопа-вонючку с горостью малины сжевал. Поглядел на него молча Дарко, пощадить глазами прося — какие-никакие, а остатки гордости всё ж у него имелись. Не хотелось развалиной себя нарекать, да на боли жалиться по-стариковски. Три десятка лет — это ж для козака самый возраст свидовый. - Эй, хлопцы! - привстал тот вдруг в стременах, крикнул зычно, да с посвистом. - Надобно мне охотников двое-трое, дорогу через дубраву разведать. Не засели ли там скрытно татарове лихие, люд посполитый пограбувать? А ну, кто нынче смел да самого Пекла не страшится? - Мы, дядьку Ларион! - завопил тут же Андрей по прозванью Панибудьласка, московит из беспутных сынов посадских. С таким же, как сам, нахалом Прошкой дружбу крепкую он водил — Пидкуймуха за ловкость рук хлопца звали. И везде-то эти двое неугомонных таскались вместе — вот и в розвидку тож. - И я, выбачьте, с ними пойду, - неожиданно для всех брякнул Дарий. Диво дивное было то: чаты козацкие в походе всё больше из юных козачков набирали. Тех, кто усы справжние ещё не отрастил себе. - Будет тебе, Кылыч-бей! - замахал руками джура Щербины, Глебко Вышиваный. - Что ж, среди нас никого не найдётся? Вот Сорокопуд пускай идёт — согласный же, Костянтин? - И ты со мной разом! - не остался в долгу дюжий, с огневым румянцем во всю щёку, Костка. - А то ишь, сватать других горазд, желторотый. - Молчать, горлопаны. Я в лес иду с хлопцами, - посуровев, сдвинул брови Дарий. - Ну, пан Щербина... не поминай лихом, коли что. Ударил он пятками, пришпорил резвую кобылку свою. Так и помчалась вороная через прогалину, поросшую глянцевитым ландышем! Боярские сынки же ретивые вслед за ним понеслись — только слышалось позади их разбойное гиканье. А и пусть их — лучше в розвидку пойти, чем зубами скрипеть да под дождём холерным этим мокнуть. Так хоть службу товариству добрую сослужит. *** Ехали они с хлопцами под раскидистыми кронами дубов — только копыта прошлогодние листья расшвыривали. Тихо было кругом — слышался лишь шум векового бора. Два пёстрых, чёрных с белым дятла усердно сосну долбили. И у одного полоса алая через затылок шла — самец, стало быть... Шумел дождь, усиливаясь с каждым мигом — пока не превратился в оголтело лупящий ливень. Потому только Хилчевский весь не вымок, что густой подлесок небко пасмурное собою заслонял. Обернулся он кликнуть Андрюшку да Прохора — но никого не было у Дария за спиною. Заметался его взгляд, зашарил по липовым да берёзовым стволам. Как же проморгал он этих двоих, куда запропастились они? Вот тебе и старшой... Но вдруг просвистело возле самого лица что-то. Впилось козаку в шею безжалостной удавкой, волоком с лошади таща. О том, чтобы сопротивляться, не было и речи — только силился Хилчевский пальцы меж сыромятным ремнём и горлом протиснуть, за каждый вздох борясь. А как сдёрнуло его наземь да поволокло по мокрым листьям да хвое — тут и зрозумил всё козаче. Бо длинный аркан, на коем его тянули, на руку всадника в лисьем малахае туго намотан был. Сидел тот, как все татары, согнувшись в седле — только мотылялся свисающий на спину пышный конец хвоста. Да жеребца для перемены вёл на поводу — резво рысил низкорослый коник поряд с хозяйским скакуном... Не в силах уразуметь нежданной своей беды, отчаянно хватался Дарко за молодые деревца — да только ладони рассаживало ему до крови. А басурманин на заросшем до копыт бахмате знай себе нагайкой нахлёстывал. Бо волок он за собою ясырь — Аллахом ниспосланную добычу. Только думал разве Дарий, что ему приведётся добычей такой стать? Вот оно как бывает-то, коли возгордишься, что судьбу свою наперёд знаешь. Бежал он от дыма, да попал в огонь. *** Уж седмица минула с тех пор, как схопили Дарка ордынцы, что от Зборова до ханских земель возвращались. Ещё вчера с Батькою Хмёлем ляха бить они шли — ныне же бурили безнаказанно всё на своем пути. Без разбору мещан и селян, народное ополчение и запорожцев пенькой вязали. Надобно было им, пока теплынь, вернуться в Крым. Коней своих татарва не подковывала — а потому осенняя распутица да первый ледок губительны были для породы бахматов. Впереди всех в безупречном боевом порядке трусили татарские сотни. За ними тянули воловьи упряжки возы с награбленным добром. Было там всё, чем дорогою удалось поживиться голомозым: мешки с житом и забитые в спешке овцы да козы. Куски тонкого, отбеленного полотна и скрыни невестины с приданым... Увозили крымчаки с собой кресты, кадила и церковные купели в телеге, також сорванные с икон серебряные оклады. Гнали отощавших коней и недоенных коровёнок. Худобу татары в пути, почитай, и не кормили. По ихнему разумению, легче так животинам давался долгий путь. Замыкала же походное построение колышущаяся толпа ясыря. Хужей, чем скот даже, людоловы их в неволю идти понукали — по нескольку привязанными спиной к неотёсанным жердинам. За шеи арканными петлями впивающимися тянули пеших — сами же конно ехали. Остановились только около полудня, да на ночлег, когда становилось совсем темно. Мужики и парубки шли первыми. За ними тащились в полон бабы и молоденькие девчатки — ослабевшие, измученные голодом и жаждой, но не смеющие и пикнуть. Хлопец один раз упёрся дальше итить — ноги в худых чоботах были у него шибко изранены. Так татарин налетел и, не спешиваясь, одним ударом с плеч голову снёс... Какой же вой тогда поднялся, какой плач! Дети малые, и то со страху завыли. Да только нету сердца в груди у крымчака — камень-голыш там только. Мужики, что в связке были с бедолагой, до самого вечера волочили по долинам и оврагам коченеющее мертвое тело. Девчат самых юных и пригожих на телегах под рогожкой татарове везли. За трапезами сажали с собой рядом, просяными лепёшками с мёдом кормили. Бо самолучший товар это был для роскошного султанского гарема. Какую б цену не заломили крымчаки на базаре турецким купцам, всё одно спокусниц этаких с руками оторвут... Ценила османская знать пленниц из Рутении, усладой для глаз считала. Мать малолетнего султана Мехмеда тож украинкой была. Надей звалась — до того, как потурчилась, веру на басурманскую сменила. Помнил ещё Дарий, как к концу первого дня полонённых татары придирчиво щупали. Это когда делить добычу принялись — чтоб каждому в чамбуле по справедливости добра досталось. За косы тянули девок — а ну, обхватит ли косищу кулак? Лицо гостью сжав, зубы смотрели, как коню смотрят на ярмарке. Ясырь они для них бессловесный были, не люди — вот тогда Хилчевский уж до конца постиг. Понял и для себя в мысли утвердился: ему-то выжить треба, бо есть у него пан Стась. Ради него и должон Дарий быть разумным да смирным — глядишь, и сносной будет полоняника доля... Стариков же немощных басурмане вовсе не связывали. Волоклись еле-еле бабки да седые деды позади всех. Татары, замыкающие строй, на привалах изнемогшим от тягот перехода шею морщинистую перерезали. Куда ж годится ясырь, что дороги выдержать не способен? *** В сыром яру приховал чамбул свою добычу — за кустами опушки и не разглядеть было пленных. Полуживой от бесконечного этого пешего перехода, лежал Дарий с другими вповалку на холодной от ночной росы траве. Шевелилось, стонало слабко всё огромное скопище людское. Ненавидяще бормотали проклятия мужики, тихо и горько плакали замордованные девчата. Совсем рядом с собою Дарко девкин голос услышал: - Да как же мне теперь? Как же допустил ты, Боженька, милостивый Боже? Опосля Второй Пречистой собирался Явтух сватов заслать... А я-то! Заревела в голос дивчина — неначе, вспомнила, как наречённый её помер. Або жив тот был — да что толку-то ныне? Не стоять им теперь на расшитом рушнике на венчании. Переглотнул Дарий — жалко стало ему хрестьянку эту. Повернул он голову да на неё посмотрел — это кто ж так убивается? В двух шагах от него здоровенная, в теле молодица сидела. Но в свете костров, что жгли татары, видел козак: и нос-то у неё грушею, и волосёнки русые жиденьки. Не первая девка на селе, одним словом — потому поряд со всеми в яру и зябла. - Эй! Как звать-то тебя, голуба? - негромко он спросил. - Я вот Дарий буду. - А я Соломия, - всхлипнув, та отозвалась. - А тебе что до меня? Чи невесту себе тут ии-... ищешь? Засопела она и сызнова в рёв ударилась. Хоть телом дивчина была и крепка, видать, душою-то нежная. Что на вербах серые комочки по весне... эх, Солошка! - Да какое невесту, - осенил себя крестом Дарко. - Одруженный уже я. Но ты погоди надежду хоронить — може, свои отобьют? Пока-то по родной земле идём, до Перекопа седмица ещё. - Ты почём знаешь, речистый? - стрельнула глазом Соломия. - Да уж знаю, товарищи поминали, - вздохнул Хилчевский, припомнив рассказы куренных. «Воротами слёз» Перекоп, ненавистный Ор-Капы называли, бо входили в его браму тысячи и тысячи невольников. Как ненасытная пасть чудовища, крымская земля их поглощала. Редко-редко кому удавалось вернуться обратно. Помолчали. На вершине холма татары палили костры, отдыхая после долгого дня. Жевали прискучившую уже вяленую под войлоком седла конину. Двое жадно, обжигая пальцы, заглатывали куски мяса, сваренного в крови с мукой. Ведь каждым вечером непременно забивали крымчаки самых доходяг из коней. Прочие спали головой на седле, под навесом из плаща-капуджи, распяленного на длинных жердинах. Ременной повод от сбруи и спящий татарин держал накрученным на запястье — чтоб в случае опасности вскочить на коня и бежать. Вдруг заметил Дарко спускающуюся с холма пузатую фигуру. Прищурился, в темноте её стараясь разглядеть. Соломия рядом замерла, носом даже не шмыгая — забоялась, наверное. Приблизился тот татарин — с лоснящимся круглым лицом, на котором расплывалась сытая и довольная улыбка. Прямо над Дарием встал. И на блеснувшем во мраке острие ножа что-то поднёс прямо к его лицу. - Йишь! Кущий, косака! Пастырма смачний, Ильдар угощать тибе! Ну? Поднял голову Дарко, в глаза татарину посмотреть. Тот самый это был, что пленил его давеча в дубраве — за много дней пути в лицо его Хилчевский запомнил. В летах уже басурманин был — по возрасту в отцы бы сгодился. Сейчас-то бузой просяной от него несло — неначе, радовался, что до начала священного месяца Рамадан к родным повернётся. Выдохнул Дарий и сказал, чудом припомнив татарские слова, что слышать порой доводилось: - Бик зур рэхмэт... ага. Дякую. И, руку протянув, два тонких ломтя мяса в пене с ножа взял. Всё равно уж было Дарку, что, как пса дворового, его кормят — добре, что и это дают. Хороший знак, что крымчак взгали о нём помнит! Онемел от неожиданности Ильдар — а после закатился от хохота, захлопал себя по ляжкам в дублёных штанах. Весело, видать, ему было запорожца с рук кормить. - Кумис будещ? - умильно тот спросил. - Кумис добрый напий! И прямо в руку Дарку кувшин глиняный сунул. Пах тот кислым кобыльим молоком — всем напиткам на свете татары его предпочитали. Со стянутыми в пястях руками — не очень-то оно сподручно. Но всё ж запрокинул Дарий голову, с горлышку губами прижался — ведь неведомо сколько жажда его мучила. Из луж нечистых да канав дорогою они пили — да торопясь, чтобы не ожгли спину крутовищем. А кумыс, хоть и непривычен на вкус, лучше всего жажду утоляет — так хлопцы в таборе сказывали... - А! Любишь кумис! Туже топре! - показал кривые зубы ордынец. - Тешеккюрлер, ага, - Дарий тут ещё по-турецки сказал. Непременно нужно было ему, чтоб запомнил Ильдар гяура занятного из ясыря — може, не отправят, как козаков обыкновенно, на османские галеры? Каторгами суднёнышки эти гребные назывались. День и ночь подымали тяжёлые вёсла прикованные к скамьям гребцы. Обрушивались на их зачернелые плечи удары бича, заливало раны солёной морской водою. Хуже судьбы такой уж мало что быть могло... Отошёл, пошатываясь, захмелевший басурманин — на пригорок, поросший клевером да люцерной, подниматься стал. Дарий же тогда к Соломийке обернулся, шепнул: - Ты возьми вот. Нехороша эта еда, да нам с тобой всё одно до ханских земель добраться нужно. Без снидания-то ноги протянешь. Несмело протянулась к нему во тьме белая девичья рука, шматок взяла. Сжевала Солоха, бо делать нечего. После и кумыса глотком Дарко с ней поделился. Сердце лежало у него к этой дивчине — сестра его Неля такой же, помнится, была. Присмотр ей потребен тоже был да слово ласковое — а с того мозоль на языке, чай, не натрёшь. Вот и говорил он впотьмах ещё долго с Солошкой, утешал — так и сам не ясырём, человеком себя чуял. *** Как в воду глядел Хилчевский — на исходе десятого дня, когда шли бескрайней степью, задрожала от гула земля. И показался в солнечном мареве лугового травостоя чернеющий вдалеке отряд. Заволновались пленники — сворачивая шеи, стали глядеть, кто же догоняет их. Татарове только плётками по плечам проходились, да покрикивали, быстрее идти добычу подгоняя. Дарий-то мигом уразумел — братчики-козаки это за ними следом летят, неправедно угнанный ясырь у голомозых отбивать. Развевались от скачки козацкие чубы, и у Дария так и зашлось сердце — Боже, помоги! Да только не одне козаки хитрым приёмам у татарвы учились. И те от запорожцев многое брали. Крикнул что-то отрывисто седой мурза по-татарски — и растянулись замыкающие всадники в цепь, к манёвру готовясь. После увидел, холодея, Дарий: разом спешились десятки их, торопливо сгребая к себе охапки сухой травы... Щелкнуло сухо у одного, у другого огниво. Вспыхнув, как порох, занялась пересохшая трава — и с треском зажглась вся степь за ними, стал подыматься в воздух удушливый столб гари и пепла. Ветер, натужно взвывая, что есть мочи подгонял пламя. Дымные языки его взвивались выше усохших белых соцветий маточника о тысяче листов. Знал Дарко: станут взлетать перепуганные дрофы с перевитых мышиным горошком гнёзд. Бросятся из своих нор, извиваясь, серые степные гадюки — прочь, прочь от мучительной гибели в огне! Помчит серая с алым смертоносная полоса, всё ширясь, навстречу козацкому отряду. И добре, коли повернуть вовремя догадается кто-то из них — а нет, так спекутся все разом, как байбаки и полёвки в неглубоких норах... Понурившись, брели обречённо полоняники на юг. Долго так они шли, а палило сегодня адово — у Дарка пот по шее так и лился. И лишь когда солнце стало клониться к западу — дал знак татарин из знати остановиться. Пришли они к наполовину пересохшему солончаковому озеру — пологие берега его были коркой рапы белёсой покрыты. Растянулся Дарий кое-как на земле, закрыл глаза, вдыхая горький полынный дух. И медленно поплыл в дремотное, болезненное оцепенение. *** И снилась ему лесная, заросшая густой муравой опушка. Склонённые липы её обступили — а меж ними виднелось ясное, чистейшей лазури небо. Тогда-то и узрел Дарко в просвете меж деревьев воеводу Стилинского, что недвижно там стоял. Как не узнать было пана Яна? Всё тот же он был, каким помнил его Дарий — седая бородка клином, ласковый прищур глаз на обветренном лице. - Что, Дарко? Отчаялся ты у меня совсем, не стало крепости духа? - вдруг тот заговорил. - Так, пан Ян, - кивнул он на это удручённо. - Забирают вражины на веки вечные в неволю. Как присмотреть мне теперь за Стасем? - Татко твой Карпо любил говорить: Господь даёт каждому крест по силам, - напомнил воевода. - Коли решил ты твёрдо вернуться и дорог тебе мой обормот — стало быть, выдержишь и полон басурманский. «Мы отчасти знаем, отчасти пророчествуем» — так апостол Павел коринфянам писал. - Но как толковать это, пане? - растерянно Дарко вопросил. - Ведь не силён в этом я. - Знаешь ты в самой сокровенной глубине сердца, чего хочешь. И, коли держаться будешь заветной мечты — сможет она однажды и явью стать. Сбудется всё разом, что Стаське моему ты насулил. - Ужто возможно такое, пан Стилинский? - не веря, помотал головой Дарко. - Как же это станется? И скоро ли? - Всё будет в должный час, Дарий, - поморщился стасев родитель. - Разве я обманывал тебя когда? - Что вы! - замотал головой Хилчевский. - Слову вашему завсегда можно верить. - Ну так и верь, - усмехнулся себе в усы воевода. - Чего мудрёного тут? А после стал тускнеть дорогой образ, пока не пропал в перекрестье липовых ветвей. Только Дарко его и видел. Проснулся Хилчевский от резкого тычка в бок. Хмурый, со спёкшейся кровью на лбу хлопец, с которым были повязаны, руки ему протянул. Помог, ещё смурному со сна, на ноги подняться. Вокруг уже двигалась, обтекая их с обоих сторон, толпа татарских пленных. Переставлял Дарко ноги покорно, безучастно — а сам сну чудному всё дивувался. Ужели обещан ему, Хилчевскому, рай на земле, коли терпежу до времён этих дожить хватит? Пан-то Ян ведь и правда ни единого разу ему не соврал. *** Немногое до прибытия в Истанбул козак мог упомнить. Душный и тесный трюм, ядрёный запах пота и перепревших овечьих шкур... Это когда быстроходный галеон, что от бухты Херсонесской отбыл, по глади Карадениз скользил. А до того был невольничий рынок в Бакче-Сарае — срезал там приглашённый ловкий цирюльник оселедец с головы Дарию, сронил наземь длинные усы. После всю голову выскоблил ему хорошо наточенным лезвием. Был теперь Хилчевский, словно басурманин — с лысой, как кавун, башкою. И за душой, как нищий, не имел ничего. Отняли татарове походную торбу, кинжал персиянский, пояс с монетами. Даже и лист, писанный Стасем — только что крест, как иным несчастным, с шеи не стали рвать. А что сбыли для работ посуху, а не ушлым греческим морякам его — так то радоваться надо было. Ведь избежал Дарий галер, на которые так любили посылать запорожцев — в отместку за разорительные походы сечевых козаков. Ох, и часто о том певалось в козацких думках! Продали Дария важному, с набрякшими подглазьями бею, что для работ на будивництве крепких хлопаков себе подыскивал. Не треба ему было зачинщиков бунта да смутьянов, а треба, чтоб пахали рабы как проклятые. Вишь, молодой султанше Турхан мечеть Йени-джами вздумалось достроить, что в том веке ещё Сафийе-султан начала... Но то с зодчим Мустафа-агой оговорить всё подробно было нужно. Планов несчётное множество цветным чорнилом нарисовать. А пока вот караван-сарай да хамам для подданных велела возвести щедрая валиде, да продлит Аллах её дни... Перекупщик генуэзский, что Дарка с рук сбывал, рад был возвестить: послушным был невольник из доброго, «королевского» народа — не чета царёвым московитам, кои плетьми вдоль спины только понимают. Весь путь до самого Бакче-Сарая вёл себя без упрёка — да ещё вон силища какая в нём! Такой, не жалуясь, как ишак, вдесятеро больше себя вес будет таскать. А что тело несовершенно, в отметинах — так за это чуток помене мурза возьмёт. Ведь не тысячу цехинов требует за такого справного раба — зачем же почтенного бея разорять? Восемь сотен всего просит за крепкого батыра. Да только скуповат оказался важный бей — шестьсот венецианских цехинов, поджав губы, из мошны отсчитал только. *** Сидел Дарко на нагретом валуне возле приземистой кузни — тут свежекупленным рабам кайданы железные на руки да на ноги вздевали. И прийти в себя всё не мог — что же он, Хилчевский, в этом месте делает? Как оно вышло так? Но не находилось у Дария ответов. До самого горизонта лучилось искрами, бликовало иссиня-чёрное море. Тонул в том море золотой дукат, и диск его уже почти скрылся под водою. А выше, на холмах, раскинулся дивной красоты город с округлыми вершинами мечетей и упирающимися в купол неба горделивыми минаретами. Ряды кипарисов тёмной зеленью обрамляли беломраморные лестницы — прекрасным творением был захваченный когда-то турками византийский Константинополь. Да только для него, Дария Хилчевского, немилая то была чужбина. Подневольным рабом он был тут, и новые строения во славу османской династии ему возводить предстояло. Notes: Угорских — венгерских. Кючюк-шеитан — буквально «Малый Дьявол». Помимо кровожадности, князь Иеремия снискал такое прозвище и потому, что был невысок ростом. Червонка — дизентерия. Калáмарь — походная чернильница, которую привешивали к поясу. Служила знаком достоинства запорожского писаря. Слово происходит от арабского «калам» — так называли тростниковое перо. Чумацкий Воз — Большая Медведица. Сарматский портрет — барочная портретная живопись в Речи Посполитой, вошедшая в моду в конце XVI в. На таком портрете шляхтич непременно был в кунтуше, жупане, с саблей и в крашенных кермесом одеждах. Также с кружком волос на темени и усами. Считалось, что это обличье истинного потомка сарматов. Забавный момент состоял в том, что манеру одеваться польская знать веком раньше скопировала у знатных турков. Даруй мени мою провыну, Дарчыку! Повсякчас ты мене вид загыбели рятуешь. Я же зрадыв тебе, свыня невдячна. И видомо мени, що тебе я не вартый; то ще тато мени казав — Прости меня, Дарчик! Ты меня всё время от смерти спасаешь. Я же предал тебя, свинья неблагодарная. Знаю я, что тебя недостоин — это ещё отец мне говорил. Наробили бигосу — наломали дров. Бигос — одно из самых известных польских национальных блюд. Естем таки глупек! Учекал, гдже Диабель муви добраноц — Я такой дурной! Сбежал, куда Макар телят не гонял. Порцелянова — фарфоровая. Тераз по просту умре с радошчи. Ты бендже винен. Милуешь мне? — Я сейчас просто от радости помру. А ты будешь виноват. Любишь меня? Яко душе власна. Кохам че, Стась — Как собственную душу. Я люблю тебя, Стась. Дживны смак. Cлодко и гошко. — Странный вкус. И сладкий, и горький. Як хуй стшелил! — В самую точку! Бендже носичь на ланьцушку, допуки ще знув не споткамы! Пшиходза до мне по схизматскего Божего Нарождения... В Кракуве знайдуя ще кощчул на Скалце — там зостал замордованы арчибискуп Станислав. Тато назвал мне по ним — Буду носить на цепке, пока снова не увидимся! Приходи ко мне после схизматского Рождества... В Кракове есть костёл на Скалке — там был убит архиепископ Станислав. Папа меня в честь него назвал. Ким естещ, пане? Ктурего кощчи позостая тутай? — Кто ты, пан? Чьи кости останутся тут? Зержнолем твоя джéвка, кόзак? Кламеш! Сука не да, пес не вежьме! — Поимел твою девку, козак? Врёшь! Сука не захочет, кобель не вскочит! Карадениз — Чёрное море. Королевский народ — так турки называли население Речи Посполитой.