Офицер, сержант, солдат

– Доброе утро, сэр. Беннет привлек мое внимание, едва появившись в моем кабинете. С ходу замечаю, что между ним и множеством других моих пациентов есть огромная разница. Впрочем, я даже знаю, в чем именно. Молодой парень со все такими же приметами войны в облике, но наделенный какой-то другой, несвойственной для военного статью. Аристократ. Безукоризненная, горделивая осанка. Высоко поднятая голова. Пронзительный взгляд. Вот только если у обычных аристократов все их существо направлено на то, чтобы продемонстрировать уверенность в себе – и может быть даже какой-то вызов – то с ним все иначе. Это было дыхание нравственной смерти. Там во Вьетнаме произошло нечто начисто стершее его как личность и часть социума. – Доброе утро. Я так понимаю, рядовой первого класса Беннет? – Можно просто Марк. – Присаживайтесь, Марк. Вы у меня… первый раз, точно. Я ознакомился с Вашей симптоматикой и думаю, Вам не повредит сеанс групповой терапии. Вы не возражаете? – Вам лучше знать, что будет для меня лучше, доктор. – Вот и славно. В Вашу группу входят первый лейтенант Касвелл и сержант Болдуин. Познакомьтесь с ними, найдите общий язык – они достойные люди, о которых я самого лучшего мнения. – Хорошо. – Ну что ж, с организационными моментами покончено, – ободряюще улыбаюсь, но встречаю лишь непонимающий взгляд. – Теперь расскажите мне все с самого начала. Как Вы попали во Вьетнам, и что именно Вас гложет. Быстро войти в контакт не получается. Хотя я этого даже и не жду – не та специфика. – Можно мне немного времени? Я должен как следует все обдумать.

* * *

– Свою службу я по большей части провел на базе в Кхесани. Я сам, к слову, филолог по образованию. Колледж окончил в шестьдесят шестом и уже собирался строить научную карьеру. Общественную работу я вел довольно активную: выступления, доклады, конференции. Планировал написать диссертацию и где-нибудь осесть в качестве преподавателя. Я сам родом из Калифорнии. Городишко у нас был небольшой, все друг друга знают. Хорошая жизнь могла бы сложиться. Семья, быт, работа, карьерный рост… Домик на океанском побережье. Благодать. Вот только в этом же шестьдесят шестом был отдан приказ о переформировании пятой дивизии корпуса морской пехоты США. Я попал в двадцать шестой пехотный полк и… И голубые мечты о спокойной жизни забросил на дальнюю полку. Ну, до поры. В лагере подготовки КМП в Сан-Диего я пробыл восемь недель. Не мне тебе о них рассказывать. Сущая беспросветность, тупое дрочево до гнойных соплей и гребаные дрилл-сарджи, денно и нощно имевшие нас не вынимая. Младшие офицеры старой закалки, это была их политика. Сломать, изувечить и утопить в говне, а потом посмотреть на реакцию. Если салага злится, матереет и просаливает жопу для великих свершений, то его оставляют. Остальные же списываются к херам – кто начальством, а кто и сам по себе. Жесткий, но довольно практичный подход – особенно если учесть, что на словах каждый Джон Уэйн. У нас в роте было сто двадцать человек – на распределение осталось сто девять. Трое свихнулись и ушли по восьмой статье, а один так и вовсе вздернулся на простыне после отбоя. Что случилось с остальными парнями – уже не помню. Хотя и частенько о них думаю. Им было не место в морской пехоте. Не вынес дрочева учебки – дрочево войны не вынесешь и подавно. Впрочем, мне тоже не было. Я как на промежуточную базу прибыл, увидел такую картину – подлетают чопперы, и медики сбрасывают с борта… Хер знает. Нечто, когда-то бывшее людьми. Помню, как я тогда себе говнодавы заблевал, да не я один – озираюсь, и вижу: салаги кто слезы льет, кто молится, а кто и все разом. Мы-то себя охренеть какими солеными считали, но стоило чуть надавить. Сломались, как ломается студентка-первокурсница, когда к ней подкатывает шары какой-нибудь черножопый гэнгста. И какой-то хряк, смоливший «Лаки Страйк» у арсенала, выдал тогда сакраментальное: «Добро пожаловать во Вьетнам, мясо». Думаешь, это все? Да вот хер тебе в рыло. Тела снабженцы должны в мешки запаковать, но раньше них там всегда оказываются хряки. И начинается знаменитая игра в «потрошение собаки». Выворачиваются наизнанку вещмешки, с разгрузок снимаются гранаты и патроны, с ног – ботинки поцелей. Любая более-менее ценная херня, будь то банка джонуэйнского повидла, козья ножка с травой, медикаменты или американские доллары, уходит по рукам. Там спереть что-нибудь в пользу своего подразделения – святое дело. Дикие нравы. Многие смогли втянуться в эту всю херню, а я вот что-то нет. С самого первого дня понял, что там мне не место.

* * *

Вот такой он, Марк Беннет. Блестяще образованный молодой человек. Филолог, удивительно чувствующий язык, способный постичь все его богатство. Интеллектуал и эстет. Вне сеансов я запросил о нем всю доступную информацию из учебных заведений. Читал его статьи и исследования, и в какой-то момент заметил, что потихоньку проникаюсь заложенными в них идеями. Да. Многое из того, о чем он говорил, было свежо и актуально на тот день. Его ждали бы лавры ученого и, быть может, международные конференции и огромные тиражи проданных трудов. Ждали бы, не окажись обстоятельства сильнее. В такие моменты меня берет омерзение, по силе не сравнимое ни с чем – я начинаю презирать свою страну, государство и вообще все мироздание за такой порядок вещей. Нет больше Беннета-филолога. Такого живого, пышущего светлыми идеями, смело зрящего в светлое будущее. А раз нет его – не будет и трудов. Не будет огромного вклада и обновленного мироощущения общества. Ничего не будет. Беннет-филолог ушел, пропал и исчез из жизни – а на его месте возник Беннет-солдат. Прошедший и претерпевший все на свете, ожесточившийся на весь мир и навсегда потерявший шанс обрести себя снова. Впрочем, руки я опускать отнюдь не намерен.

* * *

– Ты вроде бы хотел рассказать о «дружественном огне», Марк. – Да, да, помню. На моей памяти было всего один случай, да и то по недосмотру. Не говорю, чьему конкретно, потому что имею в виду вообще всех. Рядом с Кхесанью Вьет-Конг обустроил крупный пункт подготовки, куда стекался желтомордый коммунистический сброд. Через год это говно выльется в «бои за высоты», когда гуки начнут подбираться к самой Кхесани, но пока… Пока это всего лишь вызвало некие беспокойства. Что делать с этим пунктом – вопрос решался в самых верхах. Для массированного наступления были нужны ресурсы, как минимум топливо и боеприпасы. С другой стороны, время дает гукам возможность оборудовать их позиции и провести заблаговременную подготовку к обороне. Нас ждала жесткая окопная война. Если бы это происходило на полях Первой Мировой, о ней легенды слагали – но мы тогда были всего лишь в Наме. Приказ не исходит, а наше дело телячье. Обоссался и стой. Месяца полтора так и паслись – стерегли взлетно-посадочную, патрулями выходили, стояли в охранении. Дождь, сырость, дикое зверье, блохи, малярия и острая нехватка курева – тут все было к нашим услугам. Когда получили приказ к атаке – охренели, до того резко все произошло. Распорядился, говорят, командир батальона. Получили разнарядку – вдвойне охренели, так как планируется далеко не наступление по фронту, а что-то вроде массированного диверсионного рейда. Чутка за линией фронта – лагерь военнопленных, куда нам надлежало ворваться и всех освободить. Диверсионный рейд силами батальона. Тут не надо быть Дугласом Маккартуром, чтобы понять, что план пойдет per rectum. Лелеем надежду на то, что это все – часть какого-то великого замысла. Всей шумной ватагой грузимся в автоколонну. Хряки все садятся на броню эм-сто тринадцать. Салаг, черных и латиносов запихиваем в крытые грузовики, чтобы при попадании из гранатомета они все к херам собачьим живьем сгорели. Трогаемся. На каждый дорожный узел и развязку сбрасываем по несколько троек стрелков. Стараемся все контролировать. Артиллерию уже стянули, все вроде зашибись. Хрякам предстоит ехать на дальняк, то есть ближе всех к линии фронта. Углубляемся в лес с той самой стороны, где по предположению комбата оборона у гуков была наиболее уязвимой. Тут-то лафа и кончается. Нас начинают обстреливать со всех сторон. Падаем в землю, ведем прицельный огонь. Желтые обходят нас полукольцом, и лейтенант вызывает артподдержку, чтобы их разметало по джунглям нахер. Пока в штабе наводят координаты и закидывают взводного тупыми вопросами («А как? А сяк?»), мы держимся. Но на последнем издыхании, конечно. В рации на всех волнах панические вопли, дескать, гуки обошли передовые позиции с флангов и теперь прессуют дорожные узлы. Взвода отступают по всем направлениям, и в какой-то момент мы остаемся в полном окружении. Но, слава Богу, подоспевает артиллерия. Последнюю фразу он произносит, явно подразумевая какой-то иной смысл. Возможно, он просто добавил в нее каплю какой-то желчи, или же мне просто почудился сарказм. Но… Но ведь пересказывает довольно напряженный момент. И делает это серьезно. Какому вообще юмору тут может быть место? – Слышу свист чемодана – работают «Ховитцеры». Летит, значит, такой чемодан сто пятьдесят пять миллиметров и падает… Марк, чуть отстраненно глядевший до этого в окно, запинается на полуслове и смотрит мне в глаза. Время останавливает течение. Перестают доноситься звуки с улицы. Мой кабинет словно накрыли огромным вакуумным колпаком, настолько происходящее в нем стало чуждо всему остальному миру. Я понимаю, что опять, как и всегда в разговорах с ветеранами, упустил нить повествования. О чем мы там вообще говорили? А, точно, я попросил рассказать его о… О Боже. – Прямо. На наши. Позиции. Язык присох к небу. Все существо Марка – и взгляд, и неосознанная пауза – настолько наглядно представили мне весь тот ужас, что я на доли секунды теряю контроль над собой. Вакуумный колпак оглушительно лопается, звуки улицы с силой врываются в кабинет, и время ускоряет течение в сотни раз. Я словно пережил контузию, но Марк на том не останавливается. В его голосе явно проскальзывают истерические нотки: – А потом еще одна. И еще. Кто не успел броситься в укрытие – тех уже давно даже в цинк не соберешь! Лейтенант в рацию орет, что они там напутали с координатами, требует прекратить огонь. Прежде чем батарея принимает сигнал, проходит время. В тот день взвод потерял семь человек… Семь! Знаешь, сколько из них погибло от огня гуков? – и, не дожидаясь вопроса, выкрикивает: – Один!! Когда он это выдал, я понял – как бы ужасна правда не была, а этим повесть не закончится. Наоборот, этот крик – крик души из самой глубины сердца – признак того, что для него настало время отбросить рамки приличий. Сейчас откуда-то сверху сойдет чудовищная лавина. – А потом мы узнали, что комбату никто приказа к атаке не давал! Это не был такой план, нет, блять! Это были всего-навсего его необдуманные действия! Разведку он провел? Хуй! Авиацию к фронту стянул? Хуй! У соседних подразделений помощи попросил? Хуй!!! Сосвоевольничал, выслужиться захотел, гниденыш блядский! Очередной листик на погоны замаячил, ебать его во все щели!!! Скольких парней угробил, мразь!! На одних только дорожных узлах две трети роты полегло! А знаешь, что главное? Что самое главное? Он ведь не прогадал, когда выбрал место атаки. Там действительно была уязвимая точка в обороне гуков… Те побоялись контрнаступления и бросили свои позиции. У них была только одна проблема – лагерь военнопленных. Восемьдесят американских морпехов, которые будут только лишь обузой при отходе. И ее надо было решать. – Беннет чуть помедлил. – Ну, они и не растерялись. Решили. Последнее слово прозвучало так, что я невольно похолодел и почувствовал, что не могу унять воображение. Как вообще на такое реагировать? Он здесь затем, чтобы я ему как-то помог, а у меня у самого на душе кошки скребут. Во всем его облике лишь глухая горечь, которую как ни старайся, не выскажешь. Нет таких слов, чтобы исчерпать ее до дна, да он и не пытается искать. – Долбоебы… Какие же все долбоебы. Будет ли у нас в стране вообще порядок?

* * *

Солнце близится к горизонту, отливая в небе кроваво-алым. Легкая вечерняя свежесть, умиротворяющая тишь и безмятежность. Покой когда-то казался чем-то эфемерным и недостижимым, но теперь эти времена остались позади. Война окончена. Есть в этих словах что-то сильное, умиротворяющее, почти магическое. Война окончена. После сеанса групповой терапии они по устоявшейся привычке собирались напротив мемориала памяти. Стояли, долго глядя в никуда, и было в этом что-то сакраментальное; будто именно здесь и сейчас их опытом обогащается огромная память поколений. Монумент из монолитного черного стекла, золотой бисерный шрифт – во всем какая-то мрачная величественность; на секунду могло показаться, что над этим местом не властно время. Может быть, так оно и есть. И даже скорее всего – остается только надеяться, что этот печальный урок не пройдет для потомков впустую. – Маловато фамилий, – произнес Болдуин. – Многие, кто действительно заслуживал оказаться в списках геройски погибших, не занесены. – И наоборот. Немало мразей и подонков почитают как героев, – кивнул Беннет. Помолчал и добавил: – Все еще паришься из-за того беглеца? Болдуин нехотя кивнул. – Парюсь. Немало у него за душой было, а я вот так. – Напрасно это ты, – вмешался Касвелл. – Он же дезертиром был. – Он был прежде всего человеком. – В голосе явно слышна укоризна. – Со своими принципами и идеалами. Совестью. В Наме таких как он было не сыскать, там чуть ли не каждый третий – подонок, каких на свете мало. Что, если я последнего человека чести собственными руками…? Касвелл поджал губы и умолк. – Правильно паришься, – Беннет смог подобрать нужные слова лишь спустя время. – Время вспять не повернешь, но если ты паришься – значит, все-таки остался в тебе человек. Вопрос лишь в том, что ты собираешься делать. – Конкретных идей мало. Но у него на конверте был обратный адрес. Я хочу… Нет. Я чувствую, что должен туда съездить. Посмотреть этой девушке в глаза. Это необходимо, хоть и будет непросто. – Философы, хех, – подал голос Касвелл. – Если бы я семьи каждой из своих жертв объезжал, то умер от старости и не объехал всех один хер. – Как? Ты что, тоже стрелял по своим? – Было дело… А что мне оставалось? У нас была операция по аресту подозреваемых в содействии партизанам. Первым туда зашел, к несчастью, не я. Не знаю, что у них там произошло, но они с каких-то хуев начали стрелять по гражданским. Не с ходу, конечно – так, время погодя. Пришлось останавливать. – Ну, ты-то за дело. – То-то и оно, что за дело. И если бы я и начал объезжать эти семьи, то только за тем, чтобы сказать, насколько никчемных уебанов они взрастили. Болдуин рассмеялся. – Хорошо сказано. А где Марк? Они оба оглянулись, но Беннета поблизости нигде не было. – Понятия не имею… Может, по пиву? – Давай.

* * *

Беннет проснулся в номере дешевой гостиницы, а точнее сказать – на помойке, в которую он его превратил всего за пару дней запоя. Пол, заваленный бутылками из-под третьесортного вискаря. Осколки зеркала, которое он разнес во время последней вспышки. Рвотная лужа на полу. Устойчивые запахи блевотины и перегара. Горничные и администрация гостиницы боялись сюда забредать – они знали, что свихнувшийся ветеран хранит при себе трофейное оружие, а из-за сдвига в голове может не задумываясь применить его в ход. Волна тупой боли продрала позвоночник снизу вверх. Обычно Маркус успевал нагрузиться спиртным до того, как это произойдет – сегодня он не успел. Хотя, это все равно не избавляло его о другой боли. Той, что намного серьезнее и ощутимее. Тяжело поднявшись с тахты, Беннет подошел к трюмо, взял обломок зеркала и заглянул в него. Морщины, испитое опухшее лицо, шрамы от осколков и безжизненный, воспаленный взгляд. Посещение психолога словно обрушило на него вал старых проблем. Тех самых, от которых он пытался огородиться всеми силами. До войны Маркус ни за что не пошел бы на преступление. Страна в таком случае осудила бы его за это и была абсолютно права. Насилие и ущемление чьих-то прав ради наживы, положения в обществе и в принципе чего бы то ни было совершенно справедливо осуждается. Однако все та же страна не видит ничего зазорного в том, чтобы убивать людей из-за несходства в мировоззрении и идеологии. Но дядя Сэм ни к кому не придет на выручку в момент, когда предстоит договариваться с собственной совестью. Идеи, территории, внутриполитические и международные интересы отлетают подобно шелухе, и тогда назревает единственный вопрос: а был ли ты прав? И, даже если и был, то где? Ответ принципиален. Ведь чтобы его дать, придется остаться наедине с самим собой. Ты пришел в чужой дом. Пролил кровь его обитателей. Принялся навязывать им свои порядки, продвигать опять же свои интересы. Подтерся гуманизмом, вытер ноги об их культурное наследие и в свете цивилизации проявил себя наихудшим образом. И твой враг, ослепший от ярости, взявший в руки оружие и погнавший тебя прочь, сейчас абсолютно прав. Тебя можно поколебать и сбить с пути, а его – нет. Но вот, отвоевав свое, ты возвращаешься в страну, и что же ты узнаешь первым делом? А то, что ты здесь никому нахрен не нужен. Общественность не стесняется плевать тебе в рожу. Работодатели мнутся, отказывая в приеме. Все твои друзья давно мертвы; смиренно гниют в земле за тысячи километров от дома. А девчонка, которую ты любил трепетно и нежно, уже давно вышла за другого, хотя и обещала ждать. Твои идеалы и самые светлые устремления тоже похоронены за океаном. Да и сам ты похоронен – слишком молод, чтобы тихо и спокойно дожидаться смерти, но слишком стар, чтобы начинать строить жизнь с нуля. Трофейный офицерский «ПМ» мягко лег в ладонь. Беннет прошел в ванную и смочил голову холодной водой. Нарочито медленно закрыл кран и пристроил обломок зеркала на полочке, чтобы лучше приглядеться к себе. К человеку, который закроет его личный счет. Он четко и молодцевато, как на параде, выполнил воинское приветствие, после чего приставил пистолет к виску. Взвел курок. Иногда необходимо мужество, чтобы подвести сделанному черту. Мужества у рядового 1-ого класса Маркуса Беннета хватало с избытком. – Ты хорошо послужил, солдат. Страна будет помнить тебя. Выстрел.