Станцуй для меня, красотка

Какой он? Столько времени пристально следя за жизнью Виктора, Юри только сейчас понял, что по сути ничего о нем не знает. Как он спит? Что любит: чай или кофе? Сколько сахара кладет? Чем занимается в свободное время? И главный вопрос: о чем с ним говорить? Неужели у них есть общие темы? Хотя, если Виктор нарцисс и любит разговаривать о себе, то есть. А ведь, если задуматься, нарцисс он или нет — Юри тоже не знает. Только сейчас он впервые отчетливо понял, что бросил все и совершил просто головокружительное по своим меркам безумство ради надуманного образа. Ого. Или, как говорит Виктор, вау. Надо же. И теперь получается, что он обременяет фактически совершенно незнакомого человека своими проблемами. Что бы на это сказали его добропорядочные и вежливые родители? Стыд, Kami-sama, какой стыд… Вот краткий список того, о чем думал Юри, впервые проснувшись в постели Виктора. Без Виктора. Это он обнаружил, когда испуганно приоткрыл один глаз. Потом другой. Потом робко пошарил рукой по уже остывшей половине кровати, а надев лежащие на прикроватной тумбочке очки (кстати, он совсем не помнил, как снимал их…), только убедился, что был один. Осознав это, Юри облегченно выдохнул: он совсем не представлял, что сказать Виктору. Доброе утро? Здравствуйте? Поинтересоваться, как ему спалось и что снилось? Все казалось слишком… фривольным, неуместным, а молчание было бы ничем не лучше… В общем, Юри был рад, что проснулся один. Приведя свои мысли в относительный порядок (ну, хотя бы уже не в панический хаос), он безуспешно попытался пригладить волосы, топорщащиеся со сна в разные стороны, а потом откинул одеяло, поднялся с кровати и зябко поежился. Холодно. Из комнаты он вышел, крадучись чуть ли не на цыпочках. Словно по территории врага, словно ожидая, что тут расставлены мины и ловушки на каждом углу… Или просто теряясь. Вчера у него так и не было времени ознакомиться со своим новым домом, если можно так сказать. Да, квартира Виктора явно отличалась и явно в выгодную сторону от той обшарпанной однушки, которую он снимал. И комнат тут было намного больше. В первой — справа от спальни — было темно и совсем пусто; не считая стола по центру, только в дальнем углу еще угадывались очертания… пианино? В следующей было намного светлее от большого окна почти во всю стену. Здесь были небрежно свалены разные костюмы: они были в шкафах, на стойках с вешалками, некоторые перекинуты через спинку стульев… Многие Юри узнал: в них Виктор позировал для разворотов и обложек модных журналов. На стенах висели наградные листы и ленты победителя конкурсов красоты; они же лежали вперемешку с вещами на полу. Отметив это все беглым взглядом и снова не найдя хозяина всего этого богатства, Юри осторожно прикрыл дверь и двинулся дальше. Внутрь он не заходил — невежливо это. Хотя ему и было жуть как любопытно — как фанатичному историку, оказавшемуся ночью в популярном музее. Виктор нашелся на кухне. — Доброе утро, Юри-и, — он обернулся на звук шагов и громко и энергично поприветствовал, растягивая его имя. — Или как там у вас говорят? Gozaimasu? — Ohayou gozaimasu, — то ли поправил, то ли поприветствовал его Юри в ответ. Родной язык в чужой стране прозвучал непривычно даже для него самого. Виктор неопределенно кивнул, скорее, сам себе, и вернулся к готовке. Кстати, Юри бы не удивился, если бы его «тренер» и тут стоял голышом — ну, может быть, в одном фартуке, — но на нем была домашняя темно-синяя водолазка, серые немного вытянутые штаны и милые тапочки с ушками. Тоже мерзнет? Волосы Виктора, как всегда, были идеально уложены, но здесь, на кухне, хлопоча над столом в этой неофициальной одежде, он выглядел таким домашним, что Юри ощутил, как заново влюбился. И с таким неожиданным открытием просто застыл на пороге, невольно прижимая руку к отчего-то заколотившемуся сердцу. Будь он сейчас героем аниме, наверняка почувствовал бы, как из ниоткуда взявшийся ветер ударяет теплым порывом в лицо, сдувая волосы… Внезапно пахнуло свежестью, и волосы действительно сдуло назад. Что-то коротко воскликнув, Виктор бросил на стол нож и быстро закрыл форточку. — Пытался приготовить что-нибудь посущественнее бутербродов. Потом проветривал, — сумбурно произнес он, извиняющеся улыбнувшись. Только теперь Юри почувствовал витавший в воздухе еле уловимый запах гари. А Виктор тем временем вытер руки о полотенце и приблизился к нему, почему-то пристально рассматривая. — Хм, а так даже интереснее, — задумчиво произнес он и аккуратно пригладил назад волосы Юри, сдутые со лба ветром. Кацуки замер под его рукой и, кажется, даже прекратил дышать. Идея с переездом, не говоря уж обо всем остальном, давно перестала ему казаться хорошей. А Виктор коснулся большим пальцем середины лба, немного нажал, отчего Юри поморщился — больно? — и быстро разгладил челку обратно в привычное положение: — Напомни мне купить тебе линзы и поэкспериментировать с твоей прической: сексуальность не сможет выйти, если мы не организуем ей достойный внешний вид. Но это немного позже: пока лучше прикрыть такую… красоту, — Виктор хмыкнул: эта красота переливалась завораживающими оттенками синего и фиолетового. Зато теперь он знает, что ученик у него… старательный. Юри переступил с ноги на ногу, осторожно коснулся лба пальцами и посмотрел сквозь них на Виктора: — У меня есть линзы. Я их надевал обычно на выступления, очки часто падали, когда я… ну, выполнял элементы на шесте, — обтекаемо произнес он. Такую форму его стеснительность еще могла выдержать без пожаров на щеках. — Но в повседневной жизни в очках… привычнее. А если точнее, то Юри просто привык прятаться. Как сейчас за своей рукой — дополнительное укрытие. — Проходи, чего застыл, — Виктор отошел в сторону и приглашающе указал рукой на второпях накрытый стол. — Не знал, что ты ешь, поэтому сделал бутерброды и кофе — самое то для завтрака. А в следующий раз закажем, что захочешь. Юри быстро протиснулся мимо него, подсознательно ожидая покушения на тыл: ну, шлепка по заду или еще чего, Крис часто подобным грешил. И устыдился своих грязных мыслей, когда Виктор ничего такого не сделал. Он просто сел напротив и протянул кружку с горячим кофе. Вот только когда Юри ее принимал, Виктор коснулся, как бы ненароком, его пальцев — и он чуть не выронил кружку прямо на себя, так резко отдернулся. «Зато согрелся бы», — нервно пронеслось у него в голове. В ответ на эту мысль Юри дернул уголком рта, зажмурился, хлопнул в ладоши, традиционно желая приятного аппетита, и откусил аккуратно порезанный бутерброд. То ли он действительно был так голоден, то ли даже такое незамысловатое блюдо, как хлеб с колбасой и маслом, приобретало особенный вкус, когда его готовил Виктор? Скорее всего, Юри просто был влюблен. Хотя у его кумира ведь все получается идеально, верно? Тщательно пережевывая и стараясь не поперхнуться от пристального взгляда Виктора, Юри трусливо отвернулся к окну. Видимо, еще с ночи шел дождь, и теперь все было в мутных лужах: потоки воды стекали по краям дороги, которую то и дело спешно перебегали люди, прячущиеся под разноцветными куполами зонтов. Юри поймал себя на мысли, что так, верно, начинался всемирный потоп — и вдруг почувствовал себя Ноем. Не только по соответствующему эмоциональному состоянию — больше потому, что напротив него сидел сам бог. Вот только зря этот бог так верил в него: построенный Юри ковчег сексуальности получал жуткие пробоины даже от простого прикосновения, так что совершенно точно не выдержит боевых испытаний и сразу же пойдет на дно. Прямо туда, где уже давно обрастает кораллами его самооценка. Поежившись, Юри подобрал под себя босые ноги и осторожно взглянул на Виктора, который все это время непринужденно болтал о всяком разном. И подумал, что даже если его плавание обречено, жизнь на суше, лишенная глубоких вод этих маняще-голубых глаз, ему тем более не нужна. К концу завтрака Юри неожиданно для себя понял, что все оказалось не так страшно, как совсем недавно ему представлялось. И что на многие вопросы, казавшиеся еще недавно такими нерешаемыми и важными, он знает ответ. Больше всего Виктор любит кофе. Утром — без сахара и молока, чтобы проснуться. В остальное время — две ложки сахара. А спать любит голым — тут уже не до уточнений, в какой позе. Если считать в целом, то прошел всего день, а Юри уже узнал столько мелочей. Всего день, но Юри уже чувствовал, что знает Виктора безмерно долгое время. Всего день, и он больше не чувствовал себя от него так… далеко? Да, расстояние совсем не ощущалось, когда кумир был так близко — только руку протяни и коснешься его лица. В общем, вау, как говорит Виктор. Нет, как все чаще говорит уже сам Юри.

***

— Юри, посвети мне! Такой просьбой, произнесенной подозрительно подрагивающим голосом, его встретил Пхичит. Юри удивился. Коридор возле аудитории, в которой у них было занятие по расписанию, хорошо освещался благодаря большим окнам: тучи развеялись так же быстро, как сгустились, и теперь яркое солнце слепило глаза и высушивало на улице лужи. Но он никогда не отказывал в помощи, тем более другу, так что коротко кивнул: — Сейчас, я только фонарик достану, — и начал рыться в рюкзаке в поисках телефона. Остановил его хрюкающий смех: Пхичит закрывал нос рукой, чтобы не выдать себя раньше времени, но не выдержал и громко рассмеялся. Юри недоумевающе уставился на него, всерьез обдумывая, стоит ли ему обидеться. — Не надо фонарик, ты и так неплохо справляешься, — отсмеявшись, Пхичит указал ему на лоб. Юри недоуменно скосил глаза наверх и понял, что, сняв шапку, забыл пригладить челку обратно. Пхичит придвинулся ближе к его лицу, заставляя нервно прогнуться назад в попытках сохранить дистанцию, и возбужденно зашептал: — Давай, делись, откуда такая красота? — Да… я же болел, вот голова закружилась, и вписался в косяк, — на ходу начал сочинять Юри, отвернувшись и неловко потирая затылок. Раскусят. Точно раскусят. Даже он сам себе не верит! Но в такой косяк, несмотря на все последствия, он не против вписаться снова… К счастью, безотказную чуйку Пхичита на подвохи перевесила совесть. И немного возмущения пополам с обидой: — Болел? А чего мне не сказал? И почему ты вообще трубку не брал, сбрасывал все время мои звонки; я бы пришел тебя проведать! Юри на это чуть не воскликнул вслух: «Только этого еще не хватало!» Но в последний момент удержал подобную обидную мысль внутри. Он и раньше-то никогда не приглашал Пхичита к себе домой: считал это слишком личной территорией, практически священной с иконостасами его личного божества, а визит друга в новый дом уж тем более был бы совсем лишним! Юри словно наяву увидел фото Виктора в одном халате (и это еще повезло бы, если хотя бы в нем!), что после таких гостей на следующий день совершенно точно украшало бы первую страницу «Давления». Кацуки самому до ужаса и обжигающе горячей крови, мгновенно приливающей к низу живота, было неловко видеть его таким… Но он тем более не хотел, чтобы таким Виктора — его Виктора! — видели другие. Осознав это, Юри удивленно замер, даже пропустив момент, когда пришел преподаватель и все начали заходить в аудиторию. Он что, ревнует? Он-то? Все эти годы спокойно мирился с постоянными объявлениями о новых пассиях известной модели Виктора Никифорова, даже хранил такие вырезки, как часть его жизни, о которой он хотел знать все, если не больше… И теперь вдруг — ревнует? Почему? И Юри знал ответ. Потому, что теперь он хочет не просто знать о его жизни. Он… хочет стать ее частью? Мысль была глупой, наивной и пугающей. Юри постарался от нее избавиться, а когда не получилось — просто тщательно запихнул в самый темный и дальний угол сознания. Потом огляделся, заметил, что остался в коридоре один, и под многоголосый тихий хохот и ворчливое бормотание преподавателя забежал в аудиторию, спешно заняв свое место рядом с Пхичитом. И, конечно, не отказал себе в удовольствии ткнуть ухмыляющегося друга локтем в бок — мог бы и растолкать его, а не оставлять там одного! В остальном день прошел как обычно. Словно он и не пропускал ничего. Разве что сегодня в перерывах между парами Мила с Сарой постоянно напевали разные народные песни возле Юрия — наверное, поэтому тот был особенно раздражен, когда стучался ногой в кабинку туалета, занятую Юри. От этого внезапного громкого звука Кацуки так перепугался, что, если бы не облегчил душу несколькими секундами раньше, с ним точно приключился бы конфуз. Прятаться не было смысла: все равно ведь не отстанет, проходили, знаем. Найдет позже: сегодня на выходе из универа или завтра на входе, неважно. Все равно найдет и будет еще злее. Собравшись, Юри отщелкнул замок и толкнул дверь вперед. Юрий стоял там, предусмотрительно отойдя, чтобы его не зацепило створкой. И выглядел очень мрачно. И пальцы мял тоже с очень мрачным видом. — Где мой реферат, жирная котлета? — угрожающе произнес он тихо, но это было еще страшнее, чем если бы он выкрикивал слова прямо в лицо, как любил обычно это делать. Юри вздрогнул. Нет, не от угрозы: от обращения. Котлетой, точнее, котлеткой, его называли только клиенты стрип-клуба… Неужели Юрий узнал его тайну? Кацуки мгновенно похолодел и, кажется, даже немного затрясся… но Юрий не спешил развивать эту тему — что определенно сделал бы, если бы был в курсе. Еще бы, ведь это лишний повод для шантажа! Так что, скорее, это было просто очередное оскорбление — как жирдяй, например. Хотя на самом деле и оно было незаслуженным: Юри специально одевался в зрительно прибавляющие вес вещи, чтобы его даже случайно никто не узнал. А если узнал, то решил бы, что ему просто показалось. — Извини, я спешу, — пробормотал Юри и попытался протиснуться мимо первокурсника… Но тот схватил его за грудки и припечатал к дверце кабинки. Юри ушиблено охнул от неожиданности и силы удара. — Понаехали! Кажется, кто-то плохо понимает русский, а-а? — ровным голосом начал Юрий, приближаясь к его лицу. Сегодня он зачесал челку в хвост, так что на Юри смотрели оба ничем не прикрытых сощуренных глаза. Таких же зеленых и жестких, как должна быть, наверно, чешуя дракона. — Может, мне стоит перевести тебе свои слова жестами, Юр-р-ри, — издевательски прорычал он, намекающе поднимая руку на уровень его глаз и сжимая ее в кулак. Юри испуганно зажмурился и быстро закачал головой. Хватка на груди тут же ослабла. — Вот и чудненько, — холодно усмехнулся Плисецкий, расправляя рукава своей рубашки и аккуратно застегивая манжеты. Серьезно собирался его бить?! — Значит, завтра реферат уже распечатанный будет лежать у меня на столе. Я же понятно объясняю? Или повторить? Юри снова закачал головой. Не нужно. Плисецкий мило улыбнулся, уже возвращая себе образ любимца-ангелочка. — Хорошая свинка. Но заруби себе на пятачке, больше я повторять не стану. В следующий раз… Тут дверь туалета открылась, и он резко замолчал на середине фразы. Внутрь зашел Отабек. — Юр, нам пора, — коротко произнес он. — Бека? Что, уже? — Юрий тут же растерял весь свой пыл и обернулся к другу, мгновенно забыв о Юри. А тот, в свою очередь, недоуменно смотрел на самого Плисецкого: ни разу не видел его таким дружелюбным. Нет, ни разу не видел его таким… настоящим? — Да, — Алтын кивнул. — Заезд в честь закрытия мотосезона начнется через час, а нам еще надо успеть ко мне домой вещи закинуть. Юра досадливо цыкнул сквозь зубы и резко развернулся к Кацуки. Тот испуганно дернулся. — Тебе очень повезло, свинка. Беги домой — увидимся завтра, — Плисецкий пригладил свои волосы, еще раз убедился, что одежда в порядке, потом твердым шагом вышел. Отабек последовал за ним, только, прежде чем закрыть дверь, обернулся и бросил на Юри непроницаемый взгляд, словно спрашивая: «Все хорошо?» Кацуки в ответ неуверенно кивнул: «Да, я в порядке». Или «Спасибо». В общем, он был рад, что есть кто-то, способный удержать поводок этого дикого зверя. Но неужели этот дикий зверь умеет мурлыкать? От такого никак не укладывающегося в его голове открытия Юри покачал головой. Но это вряд ли что-то изменит, и к завтрашнему ему все же лучше сделать этот реферат. Он бы сделал его раньше… вот только забыл. После произошедшего той ночью в клубе он вообще забыл кое-что намного более важное, чем какое-то домашнее задание: половину себя. И до сих пор не оправился от этой потери, так что даже Юрий не смог его достаточно растормошить. Все же слишком много потрясений выпало на его долю всего за четыре дня, наверно, уже просто больше нечего трусить.

***

Но у Плисецкого просто не было опыта, как понял Юри вечером. А вот у Виктора — был. Этим вечером Юри решил принять ванну. После горячих источников дома, в Японии, он даже за четыре года так и не смог привыкнуть к быстрому принятию душа по утрам; каждое такое надругательство (особенно когда отключали горячую воду!) немного убивало его. А у Виктора была чудесная большая ванна. Юри набрал воду, попробовал рукой: горячая, то, что нужно. Одежду аккуратно свернул и положил на стиральную машинку, погрузился в воду, с замиранием чувствуя, как приятное тепло обволакивает его тело, блаженно зажмурился, откинулся на бортик… и крупно вздрогнул, даже немного расплескав воду на пол, от громкого стука в дверь: — Юри-и, пора ужинать! — раздался приглушенный голос Виктора. Еле уняв бешено забившееся сердце, Кацуки отозвался: — Хорошо, я скоро выйду! И тоскливо опустился обратно. Да, скоро выйдет — только еще немного полежит… Но, как оказалось, Виктор еще не ушел: — А что на тебе надето? — внезапно спросил он игриво. Юри удивился: — Я же в ванной. — То есть ты голый? — Никифоров эту фразу чуть ли не промурлыкал, и Юри неосознанно поджал колени к груди, прикрываясь. — Тогда разреши присоединиться? Ручка двери мягко качнулась вниз. Кацуки порадовался, что заперся. Да, это было глупо — кого бояться? — но привычку не отнять. Он даже когда один дома был, все равно запирался. Ручка качнулась еще раз — настойчивее. — Виктор, подожди, я скоро выйду! — стараясь быть убедительным и спокойным, произнес Юри. Вот только почему-то он почувствовал себя героем дешевого фильма ужасов. Бр-р-р. Ручка перестала двигаться. За дверью послышался грустный тяжелый вздох. А потом, когда Юри уже подумал, что Виктор сдался, — его голос: — А я все равно открываю дверь и захожу внутрь. Скидываю свой халат, кладу его рядом с твоими вещами на стиральную машинку — они же там, верно? — Юри заторможено кивнул, еще не понимая, что на Виктора нашло, как и того, что Виктор его не видит. Не видит же?.. — Медленно поворачиваюсь к тебе, давая оценить свое тело: ты жадно осматриваешь меня с головы до ног… Доходя до паха, ты смущенно отворачиваешься и мило краснеешь. Но успеваешь заметить, что я рад тебе, Юри-и. Очень-очень рад. У Виктора хорошо поставленный голос: это Юри успел отметить еще на лекциях. Властный, он заполняет все помещение, вливается через уши, проникая в самую душу — ее тоже заполняет всю, растекается медом, гладит, давит, тянет… Его невозможно не слышать. Его невозможно перестать слушать. А еще Виктор умеет голосом рисовать то, о чем говорит — на лекциях Юри считал это огромным достоинством. Сейчас, когда этот голос нарисовал в его сознании голого Виктора с совсем другим огромным достоинством, он уже больше так не считал. Он вообще считать разучился, не в силах избавиться от этой картины, вымыть ее водой из-под своих век. Но это было только начало. — Я мягко ступаю босыми ногами по холодному кафелю и залезаю к тебе в ванну. Места мало, так что наши тела соприкасаются. Беру мочалку из твоих сжавшихся пальцев — целую каждый из них. Расслабься, Юри, я не сделаю тебе больно, веришь? Ты смотришь прямо на меня — испуганно, но твои глаза совсем темные, и я вижу в них желание. Вау. Хочешь меня, Юри-и? Хочешь ли ты меня так, как я хочу тебя? Юри не знал, что делал Виктор, произнося эти слова. И не хотел знать! Но его голос наполнился вибрирующей хрипотцой, теперь он царапал нервы, терся о них быстро-быстро, да так, что они вспыхивали один за другим от этого трения. Вода стала казаться холодной — но это не она остыла, это сам Юри разгорячился. — Я выдавливаю гель на мочалку, смотрю на тебя… и откладываю ее на бортик ванной. Вместо этого я щедро выдавливаю гель на руку, распределяю по другой… и касаюсь твоего тела. Сначала массирующе скольжу по твоим плечам — ты такой напряженный, — тихий смешок, — это ненадолго. Твои соски выделяются двумя темными пятнышками на гладкой смуглой груди; не удержавшись, приникаю к ним губами, сжимаю, затем легко прикусываю зубами — ты тонко вскрикиваешь — и я тут же спешу заласкать укусы, мягко массирую скользкими пальцами, втираю пену, словно лечебную мазь. Ну все-все, уже не больно? Неправда! Юри молчал! Потому, что он уже давно прикусил собственную ладонь, чтобы не выдать и звука… Вот только сердце, уже давно сорвавшееся в какой-то бешеный ритм, его выдавало вернее развязных стонов. — Твои колени чуть разведены — на что ты намекаешь, шалунишка Юри? — в голосе послышалась ласковая улыбка. — Я принимаю приглашение: беру твои ноги по очереди, целую от колена до кончиков пальцев и кладу на бортик ванной. Ты дергаешься, когда я вдвигаюсь между твоих разведенных ног, и мочалка падает с бортика тебе на живот, задевая стоящий член — его оголенная головка приподнимается над водой, требуя моего внимания. Ого, ты уже готов? От последних слов Юри и правда дернулся, а мочалка и правда упала с бортика ванны ему на живот, действительно задев член — только не стоящий… почти. Kamisama, помоги!.. — Чувствуешь, как мой член трется о твои ягодицы, и робко поднимаешь на меня глаза. Твои щеки уже совсем красные, губы приоткрыты, дыхание тяжелое — сдерживаешься из последних сил? Я тоже. Поэтому не тяну больше: кладу руку тебе на член; его головка идеально вписывается прямо в серединку, чувствуешь? Ты тут же жмуришься, а я обхватываю горячий упругий ствол пальцами и с нажимом вожу по нему, ласкаю тебя. Как тебе нравится, Юри-и? Скажи? Быстро или медленно? Я сделаю все, как захочешь. Или… — Виктор сделал паузу, словно и правда задумался, а Юри заинтригованно замер. — Я понял тебя. Наклонившись, неожиданно целую головку — как хотел бы поцеловать в губы. Ты распахиваешь глаза от неожиданности, — да что там, Юри и рот от неожиданности распахнул! — и уже не можешь их закрыть, жадно смотря, как я постепенно принимаю тебя все глубже в свой рот, глубже. Чувствуешь мой язык? Чувствуешь, как он ласкает выпуклые венки? Юри не чувствовал. У него было ощущение, что он больше вообще ничего чувствовать не сможет, кроме жара, разгорающегося под властью этого голоса. А еще он, кажется, больше не владел своим телом — им завладел Виктор. Да, это на его голос у Юри встал, это его голос завладел его правой рукой, сжатой в кулак и неуверенно двигающейся по всей длине этого предательского органа! Не Юри! Он тут ни при чем! — Я опускаю в воду другую руку, не переставая отсасывать тебе: влажно чмокая, надавливая языком на уретру. Пальцами касаясь тебя между ягодиц — смотришь непонимающе, но потом, когда осторожно ввожу в тебя один, все осознаешь. Немного вздрагиваешь, твои ноги подгибаются — и раскрываются шире, еще больше предлагая мне всего тебя. Amazing! А у тебя хорошая растяжка, готовился, Юри-и? Ты такой сексуальный, я тебя сейчас так хочу! А ты меня, м-м? В тебе уже свободно двигаются два моих пальца, быстро, вода колышется и немного переливается через бортик от моих активных движений. Последний раз в такт им вбираю тебя так глубоко, как только могу, и смотрю в твои замутненные глаза, задавая вопрос: «Нравится?» Можешь не отвечать, я и так это знаю: ты хрипло стонешь и запускаешь руку в мои волосы, надавливая, не желая отпускать. Немного посмеиваясь, отчего по твоему члену проходят вибрации, я медленно отстраняюсь. Больше не чувствуя моих прикосновений, ты сжимаешься, как от боли. «Виктор, я хочу тебя… внутри!» — умоляюще выдыхаешь ты, и тут же стонешь, чувствуя мой прижатый к твоему анусу член — я не могу устоять. Твой голос такой приятный, да, Юри-и, громче! На этом моменте дверь резко распахнулась — Виктор еле успел отойти — и Юри застыл на пороге: мокрый, смущенный и жутко красный, в наспех натянутой мокрой пижаме. С его челки, прилипшей ко лбу, капала вода, и самому парню казалось, что от соприкосновения с его щеками она должна моментально испаряться. Он возмущенно смотрел на Виктора, открывал рот, но все чувства перепутались, как и все слова на разных языках, и эта каша никак не хотела выталкиваться наружу в членораздельных предложениях. Члено… Юри захлопал себя по щекам, подавляя порыв закричать от невыносимой бури эмоций. Это просто невозможно держать в себе! А Виктор… Виктор… как он вообще смеет после всего этого так просто стоять, с легким интересом наблюдая за его мучениями? — Ну что, пойдем есть? — невозмутимо спросил мучитель у Юри и также невозмутимо прошел в кухню. И тот пошел. А что ему еще оставалось? Виктор умеет… убеждать. Остальная часть дня прошла слишком обычно. Никифоров больше не приставал, Юри смог спокойно разобрать свои немногочисленные вещи и подготовить все заданное на завтра, включая и реферат для Юрия. И заснул он, совершенно вымотанный, тоже нормально, хотя Маккачина теперь между ними не было — кажется, тот что-то довольно грыз в коридоре… А вот проснулся он уже не как в прошлый раз: теперь Виктор еще лежал в кровати. Совсем рядом с ним. Более того: его лицо было так близко, что их носы почти соприкасались, а дыхание — смешивалось. Замерев, Юри закрыл глаза, крепко-крепко зажмурился… когда открыл, Виктор по-прежнему был на месте. Не сон! Подсознательно Юри до сих пор боялся, что однажды проснется в Японии, и все эти четыре года, а в особенности последние дни, окажутся всего лишь затянувшимся сном, фантазией его измученного и совсем больного воображения. Но Виктор — вот он, здесь. Если чуть приподняться, можно даже поцеловать его в приоткрытые губы… Юри немного двинулся вверх, словно завороженный этим утренним прекрасным видением… Но тут вспомнил, отчего он проснулся до будильника: ему стало жарко. И тесно. Во сне Виктор подгреб его к себе, к своей груди, прижался всем — голым! — телом, и Кацуки с ужасом обнаружил, что он и сам закинул ногу на его — голое! — бедро. И обнаружил не только это: вчерашним утром, видимо, из-за сильного потрясения его тело не пришло в себя, но зато сегодня отыгралось. И положил он на Виктора не только ногу… Медленно холодея и покрываясь мурашками от страха быть замеченным и одновременно сгорая от одной мысли ЧТО именно Виктор может заметить, проснувшись, Юри решил по-тихому ретироваться. Он даже приподнял ногу, но тут Виктор недовольно что-то пробормотал, зашевелился, перевернулся на спину; его бедро мягко толкнулось Юри в пах… И Кацуки издал сдавленный стон, тут же заглушив его плечом Виктора — единственным ближайшим подходящим кляпом. Сердце колотилось, словно он пробежал несколько километров в гору да еще и с грузом. О да, в мыслях он уже давным-давно убежал, далеко-далеко, подальше от этого теплого и манящего тела, о которое так и хотелось потереться… немного, совсем чуть-чуть, он даже и не заметит… И прежде чем Юри сам заметил, он шевельнул бедрами. Даже через натянутую ткань пижамных штанов он почувствовал, как стоящий член проехался головкой по выступающей косточке таза Виктора; от этого Юри резко взметнул ладонь ко рту и уже привычно зажевал ее: так глушить свой предательский голос было надежнее. А в плечо Виктора он бессильно уткнулся воспаленно вспотевшим лбом. Что с ним происходит? Он болен? Дайте же, кто-нибудь, лекарство, пожалуйста! Но никто не откликнулся на его мысли, так что Юри продолжил свою болезненную пытку. Хорошо, что Виктор жуткий соня, его и из пушки не разбудишь; каким-то чудом он сам просыпался по настроенным внутренним часам, совершенно не опаздывая — что заставляло Юри лишь сильнее уверяться в мысли, что его кумир не человек. И сегодня Виктору ко второй паре, времени еще много… Но все равно мысль, что он прямо сейчас может открыть глаза и поинтересоваться, что это такое Юри делает с его бедром, ужасала просто до горячих спазмов где-то в желудке. Или не там?.. Кацуки не знал. Он вообще ничего не знал, ничего не понимал и просто сходил с ума, чувствуя отчаяние, стыд, отвращение к себе — и над всем этим всеобъемлющую похоть. Наверное, это была именно она. Раньше Эрос развлекался ночью, сам справлялся с выходом гормонов, и Юри уже очень давно не просыпался с такой реакцией — если точнее, то никогда… А сейчас он словно снова стал тринадцатилетним подростком. И снова совершенно не знал, что ему делать. «Что ты чувствуешь? Хочешь меня, Юри-и?» — вдруг раздалось в его сознании голосом Виктора. Это было настолько похоже на вчерашнюю сцену в ванной, настолько реально, что он даже на секунду замер и опасливо покосился на Никифорова… Но тот мирно спал. Отдельные пряди челки, пересекавшие его лицо, еле заметно шевелились возле носа от легкого ровного дыхания. Почему-то захотелось их убрать, открыть лицо; Юри даже отнял ото рта немного обслюнявленную руку с ровными четкими отпечатками зубов, потянулся… и отдернул ее. Нельзя, точно проснется. «А так не проснется?» — издевательски спросил голос внутри, и Юри смутился. А что касалось ответа на предыдущий вопрос… он и сам не знал. Юри запросто мог сказать: «Я тебя люблю». Ну, запросто относительно другой, более подходящей сейчас его ощущениям фразы: «Я тебя хочу», — что прижигала невинность в глубине его души словно клеймом: до мышц, болящих от широко разведенных ног, развратным; до голоса, сорванного от стонов, пошлым. А в случае с Эросом все было наоборот: вторая фраза для него была легче дыхания. Да ему даже говорить не нужно было: он бесконечно повторял это с хрипотцой каждым своим томным движением, транслировал со стонами каждым своим вызывающим взглядом. А вот первая фраза ему казалась чуждой, глупой. Как Эросу было тяжело признаться в любви, так и Юри было тяжело признаться в своем желании. «Я тебя хочу» — произнести нереально. Да что там, это наверняка будут его последние слова, а потом вся кровь прильет к щекам, и он умрет от анемии. Или взорвется от смущения тысячей фейерверков. И это еще в лучшем случае: если же он не умрет, будет только хуже. Он уверен. Так что Юри молчал. Молчал; рвано, тяжело дышал, кроме этих звуков наполняя предрассветную тишину шорохом сминаемых простыней, шорохом своих штанов, когда головка члена вновь с нажимом проезжалась по крепкому и теплому бедру Виктора, наверняка пачкая изнутри белье смазкой. Изредка он тихо всхлипывал, когда сдерживаться уже казалось просто невозможным, но вопреки себе, своим убеждениям и мольбам остановиться — двигался. А странное незнакомое чувство внутри все подступало, подступало, охватывало его все больше, распространяясь огнем от паха дальше, по всему телу — кроме щек, они и так горели. Оно же заставляло вскидывать бедра уже сильнее, чаще, им завладело отчаянное предвкушение… чего? Юри не знал, но чувствовал, что вот-вот, вот-вот, еще немного, вот! Он в последний раз тесно прижался к чужому телу, затрясся мелкой дрожью, из последних сил пытаясь сдержать свое желание ощутить Виктора больше, теснее, плотнее, горячее… между ног? Эта мысль явно вызвала передозировку эмоций: Юри кончил. Бурно, до искр из глаз, пуская в забытьи слюни в судорожно зажавшую рот ладонь. А потом совершенно расслаблено замер. Как хорошо, что Виктору ко второй паре! Юри даже успеет быстро застирать пижаму… И сам основательно помыться в душе, пытаясь оттереть лихорадочно алый цвет со своих щек. Жаль, что нельзя отмыть свои мысли, все больше окрашивающиеся в порочный цвет. Но он же этого и хотел, так ведь? Так?..

***

Его сборы в универ больше напоминали побег. Он и правда пытался сбежать, пока Виктор не проснулся. Словно преступник. В России же за домогательства есть статья?.. Пхичит сильно удивился, обнаружив его возле аудитории за полчаса до начала занятий: Юри, конечно, был очень ответственным студентом, но никогда раньше не спешил так на пары, что вел не Виктор. Но на все его вопросы друг отмалчивался, так что Пхичит предпочел на сей раз оставить его в покое: что-то не нравилось ему, как Юри всего трясет… Занятия помогли. Кацуки сосредоточился на предмете, и мысли его сосредоточились на теоремах и формулах, а не на мягкой коже Виктора под пальцами… не на Викторе, он сказал! Но на Никифорове волей-неволей все равно пришлось сосредоточиться: третья пара была у него. Впрочем, тот не стал с порога обзывать его извращенцем, или — что скорее — не стал хвалить за успехи в сексуальном обучении. Он вообще при встрече ни словом с Юри не обмолвился. Может, Виктор хотел подозвать его после пар — по крайней мере, смотрел он очень красноречиво, даже вышел из-за стола, когда Юри с потоком студентов двинулся к выходу… но его отвлек Плисецкий. Так что Кацуки, пользуясь случаем, быстро прошмыгнул наружу. Лишь успел заметить напоследок, что Юрий хмурился, злился и явно что-то требовал. Но Виктор выглядел спокойным. Собственно, он не умел выглядеть иначе. Поэтому Юри не придал увиденному особого значения… Пока Плисецкий не заявился к ним домой. — Ты?! — кажется, Юрий тоже не ожидал его увидеть. Не ожидал от слова «что-за-нахуй-блядь?». Если у Юри когда-нибудь спросят, как звучит возмущение, удивление и пожелание скорейшей мучительной смерти — он вспомнит именно этот звук. И пока он думал, уместно ли тут будет согласиться, или это был так называемый риторический вопрос, из комнаты с пианино показался Виктор. — О, Юрочка, ты как раз вовремя. Проходи, не стесняйся. Юрий фыркнул на такое обращение, небрежно скинул ботинки, куртку бросил все еще находящемуся в шоке Кацуки и, проходя мимо, весомо пихнул в плечо. — Не знал, что ты живешь в хлеву, Витя, — высокомерно обронил он, осматриваясь. — В хлеву? — опешил тот. — Конечно. А иначе что здесь делает свинья?! — снова вскипел Юра и даже развернулся, чтобы показать пальцем — вдруг Виктор не знает, кого он имеет в виду? Да не, бред какой-то. Хозяин «хлева» молча приблизился и опустил его руку: — Юра, показывать пальцем невежливо. — На хую я твою вежливость вертел, — «ласково» отозвался Плисецкий. — Чтоб духу его сейчас же здесь не было! Юри испуганно замер. Он не ожидал, что заявится Плисецкий, не ожидал такой реакции, не ожидал, что его с порога примутся выгонять… Но Виктор, похоже, ожидал и не такого, так что был невозмутим: — Не ты платишь за мою квартиру, и не тебе решать, с кем мне ее делить, — мягко сказал он, вежливо улыбаясь. Такая улыбка пугала Кацуки. Она была ненастоящей, давала понять, что Виктор начал контролировать свои эмоции — а нет страшнее человека, по которому нельзя понять, что у него на уме. Но если Юри был свиньей, то Плисецкий был настоящим бараном — таким же упертым. — Тогда, раз я плачу тебе за этот час репетиторства, хочу, чтоб его тут не было — одно его присутствие мешает мне сосредоточиться! — снова начал он, набычившись. И даже разница в росте не мешала ему высокомерно смотреть на Виктора. — Здесь мало места для двух Юриев, так либо он уйдет, либо я, — Плисецкий упрямо сложил руки на груди и, ухмыльнувшись, добавил: — Но во втором случае Яков вряд ли будет доволен. Так что выполняй мои условия, а не то я сделаю так, что тебя и отсюда погонят! Они замерли, меряясь взглядами: снисходительно-холодным и ненавидяще-горячим. Но был еще и третий взгляд: непонимающе-удивленный. — И отсюда? — внезапно даже для себя подал голос Юри. Такой же непонимающе-удивленный. Плисецкий развернулся к нему — распущенные волосы хлестнули по щекам — так резко, будто забыл о присутствии третьего лишнего, и вопрос застигнул его врасплох. Но тут же расслабился: — Так ты не знаешь, свинка? — вкрадчиво произнес он, и Юри понял, что как-то не особо хочет восполнять этот пробел в своих знаниях. — Виктор из модельного бизнеса не сам уш… — Замолчи. — Никифоров так произнес это короткое слово, что Юра мгновенно осекся и настороженно посмотрел на него, словно ожидая удара. Но Виктор пошевелился только чтобы открыть дверь в комнату и приглашающе указать на нее: — Проходи, нам уже пора начать занятие. Юри, — он извиняющеся посмотрел на Кацуки, и тот, до сих пор сжимающий куртку Юрия, приготовился начать собирать вещи — его же теперь точно выгонят? — Прогуляйся, пожалуйста, часок с Маккачином, — и добавил обеспокоенно: — Только далеко не уходи — заблудишься. Но если так случится, не бойся и не отпускай поводок: Макки приведет тебя обратно. Произнеся это, Виктор зашел в комнату и притворил дверь. И с этим звуком у Юри колени подогнулись от облегчения. Перенервничал… Маккачин счастливо и беззаботно метил свои столбики, умудряясь по пути еще обнюхивать пушистые задницы симпатичных собачек. Юри ему завидовал. Нет, не в том смысле, что он мог безнаказанно нюхать чужие задницы — Kamisama, нет! Но в том, что пудель не терзал себя неприятными мыслями и мог позволить себе прыгать по течению (да хотя бы и просто луж) — определенно да. Рассеянно сжимая в руке натянутый поводок и следя, чтобы не встретиться лбом со столбом, углом дома, чьей-нибудь спиной, Юри напряженно думал о произошедшем в квартире Виктора. Думал, корил себя за неуместное любопытство, снова думал, снова убеждал себя, что это совсем не его дело… но не мог перестать. Ему никак не давал покоя вопрос, что же связывает Виктора и Юрия? Как во всем этом замешан ректор университета, Яков Фельцман? И что имел в виду Юрий, говоря «и отсюда»?.. Как много вопросов… Задавать он их, конечно, не будет. Тут Маккачин, радостно тявкнув, рванулся вперед за серой кошкой, и Юри, испуганно вскрикнув, полетел следом. В его голове осталась только одна мысль: «Не отпускай поводок!» Не потому, что он боялся сам не выбраться из давно уже незнакомого квартала, нет: если он пропадет, то не страшно! Но вот если пропадет любимая собака Виктора, он сам себе этого не простит… К тому времени, как они наконец добрались до знакомой зеленой двери подъезда, прошел как раз почти час. Потому Юри зашел в подъезд, дыша так громко, что его должно было быть слышно во всех квартирах. Ничего страшного, если он придет на несколько минут раньше. Да и Маккачин рвался домой: ему уже не терпелось восполнить едой затраченную на марафонский бег энергию. Когда Юри прикрыл за собой дверь, в квартире было тихо. Но дверь в комнату, где занимались Виктор с Юрием, была открыта. Комната, где спал Кацуки — точнее, где он спал с Виктором, — располагалась дальше по коридору, так что ему пришлось пройти мимо этой двери. Заглядывать внутрь, конечно, он был не обязан, но голова сама повернулась, он не мог ничего поделать… а потом и его рот сам распахнулся от удивления. Ведь Юрий притянул Виктора за галстук — и поцеловал. Не просто невинно чмокнул. Даже со своего места Юри отчетливо были видны их вжатые друг в друга губы. Это длилось буквально секунду, потом Кацуки по инерции, не глядя, шагнул вперед — и наткнулся на тумбочку, с грохотом скидывая с нее зонт. Сердце в груди остановилось, сжалось так, что в глазах потемнело; Юри резко нагнулся, подобрал зонт, положил его обратно — и прошмыгнул в свою комнату, практически падая на кровать и подавляя желание спрятаться под нее. Сквозь учащенный стук снова забившегося сердца он еле-еле различил чужие голоса: — Ну что, такого ответа тебе достаточно? — Юра, я твой преподаватель — так нельзя. — Посмотри вокруг — это похоже на универ? Значит, не парься. Или это все отговорки, и ты просто не хочешь? А может, зассал из-за Якова? А, Витя? Не боись, ему будет все равно, даже если ты меня трахнешь прямо на его столе. Ну, если только на его шляпу кончишь — тогда, может, и сделает тебе выговор. Что на это ответил Виктор, Юри не слышал. Следующим, что он различил, был уже знакомый грохот падающего зонта: видимо, выбежав, Плисецкий задел его локтем. После — несколько секунд возмущенного пыхтения, пока он одевался, и громкий и злой хлопок закрывшейся двери. Ушел. На вопрос зашедшего в комнату Виктора: «Как погуляли?», — Юри ответил: «Хорошо»; на осторожно заданный Юри вопрос: «Как позанимались?», — Виктор тоже ответил: «Хорошо». И остаток дня тоже прошел в совсем не тех вопросах, ответы на которые Юри хотел бы узнать. А потому ночью он ворочался, не в силах заснуть. Да, Виктор снова был прежним, но чувствовалось в нем какое-то напряжение, и Юри не знал, имел ли он право лезть к нему в душу без приглашения. Не знал, чего хотел больше: дать Виктору выговориться, чтобы тому стало легче, или же потешить свое любопытство, чтобы легче стало уже ему самому. Совесть на пару с любопытством грызли его с разных концов, давясь и громко чавкая — и именно эти звуки не давали заснуть. Послышался тяжелый вздох, и Виктор перевернулся на другой бок — к нему лицом. Юри тут же зажмурил глаза, как будто спит. Крепко-крепко, давно-давно… Раздался легкий смешок, а потом звонкий щелчок — по его носу. Юри резко распахнул глаза, чуть не подпрыгнул от удивления; остановили его только лукавые искорки в любимых глазах, в которые он завороженно уставился с расстояния в несколько сантиметров. Вау. — Горе ты мое, в постели активное, — посетовал Виктор с обреченностью — напускной, но Юри все равно покраснел от стыда. — Спрашивай уже. Когда Кацуки чуть отодвинулся от него, чтобы хоть немного сохранить дистанцию (хотя рядом с Виктором о таком понятии можно было забыть. А рядом с голым Виктором о таком понятии даже вспоминать не хотелось), пружины кровати мягко заскрипели. Не так громко, как у его прошлого спального места, но все равно они выдавали его перемещения, предатели, нашептывали Виктору о его терзаниях! Вдруг накатила тоска по футону… — Что Юрий имел в виду, когда говорил, что тебя и отсюда выгонят? — собравшись, спросил он. В конце концов, Виктор сам настоял — он тут не при чем. — То, что и говорил, — ответил Никифоров, и одеяло чуть натянулось, когда он пожал плечами. — Юри, это долгая история — ты уверен, что хочешь прослушать сейчас? — Да. Еще бы. Виктор немного помолчал — видимо, собираясь с мыслями, — и начал: — Я познакомился с Яковом еще до поступления в МГУ; собственно, это он меня пригласил сюда. Карьеру модели я начал еще со школьных времен и к выпуску уже добился многого. Но Яков открыл мне дорогу на совсем иной уровень: за границу; помог наладить такие связи, о которых я даже не мечтал. Сначала я был этому рад, — Виктор усмехнулся, словно над собой, — популярность кружила голову, меня начали узнавать на улице, а известные бренды слали мне приглашения на съемки. А я впервые начал некоторые из них отклонять, чтобы оставалось время для игры на пианино. — Пианино? — удивленно спросил Юри, слушавший рассказ, затаив дыхание. Такое о его кумире нигде не писали, вообще ни словечка! — Да, — тихо рассмеялся Виктор. Юри лежал на животе, подгребя подушку под подбородок, так что он быстро и легко пробежался пальцами по его позвонкам, словно наигрывая мелодию «Полет шмеля». Каждое касание пальцев отдалось в теле вибрацией, затрагивало что-то внутри, и Кацуки каждый раз еле заметно вздрагивал. Доиграв, Виктор заложил руку за голову и продолжил, уставившись в потолок — да так внимательно, что Юри невольно сам перевел взгляд туда же. — В детстве мама меня отвела в музыкальную школу. На очередном успешном концерте меня и заметили, пригласили поучаствовать в «Мистере мини-Вселенная», конкурсе красоты для детей. Вскоре после этого я оставил музыкальную школу, чтобы больше раскрутить себя именно как модель, а потом… Виктор замялся. — … потом? — тихо спросил Юри. Очень тихо, даже сам себя с трудом услышал: почему-то казалось, что за этим словом кроется что-то страшное. Так и было. — А потом через пять лет умерла моя мать. Я снова сел за пианино в день похорон, только чтобы справиться с тоской по ней — и снова начал играть в ее честь, чтобы сохранить воспоминания из детства, как она на пару со мной играла мою первую мелодию — «Собачий вальс». Звала его «Вальс Маккачина». Боль в его голосе к концу фразы уже практически не ощущалась по сравнению с началом — больше была слышна светлая печаль. Но чувствовалось, что он до сих пор испытывал горечь утраты, и Юри захотелось его утешить. Именно в тот момент он впервые сам, осознанно прикоснулся к Виктору: нашел его руку под одеялом и крепко сжал, переплетя с ним пальцы. Не как жест заигрывания или потому, что ему хотелось касаться Виктора, как своего кумира — он просто хотел его поддержать. Как обычного человека. Его пальцы благодарно сжали в ответ. — А почему нигде не упоминали, что ты играешь на пианино? — недоумевающе спросил Юри. Ведь это не то, что надо скрывать. Виктор снова пожал плечами. — Потому что Яков не считал уровень моей игры достойным — все же у меня был большой перерыв. Да и просто я хотел хоть что-то о себе оставить только для себя — тем более, это были воспоминания о моей матери. Привлекать лишний раз внимание мне было ни к чему, его и так хватало, да и я нигде не выступал — мне просто нравилось играть и немного сочинять музыку. — И что дальше? — с безуспешно подавляемым нетерпением произнес Юри. Он был полностью захвачен этой историей и чувствовал, что сейчас начнется самое интересное. — Дальше? — Виктор перевел задумчивый взгляд с потолка на него. — В один момент я понял, что съемки отнимают все больше времени, убивают вместе с ним мои чувства. Эмоции ведь ни к чему модели, это лишнее, они мешают работать. Вскоре после этого открытия я начал чувствовать себя живым манекеном, которого ставили в нужную позу, фотографировали, переодевали — и опять по новой. Внутри осталась только усталость, она разрасталась, вытесняя все остальное… Я спасался только игрой на пианино. А потом ушло и вдохновение. Я просто понял, что больше не могу складывать ноты в мелодию, все получается убого — и тогда решил, что с меня достаточно. Вслух я этого не произнес, но, конечно, наниматели это заметили. Сначала предупреждали. Потом требовали того, что я больше не мог им дать: желания, погружения в рабочий процесс, увлеченности. А не добившись, разорвали со мной контракты. Сказали, что я «поблек». Виктор выделил последнее слово другим голосом, словно кого-то пародируя — и получилось достаточно похоже. Юри даже вздрогнул, услышав в этой интимной тишине посторонний голос. Но тут же замер: рассказ еще не был окончен. — Хотя я и не пытался это предотвратить, как они, наверно, ожидали. Я просто ушел и заперся в своей квартире. Думал, что теперь-то все наладится! Но ничего не вернулось. Примерно через месяц настойчивых звонков Яков пришел лично. Сказал, что я поступил неправильно. — Виктор легко улыбнулся, и Юри понял, что говорил ректор на том языке, который русские называют великим и могучим. — После распитой бутыли коньяка добавил, что сидеть дома я просто не имею права и должен нести пользу обществу, чтобы его старания не пропали даром. Тогда он предложил мне место преподавателя. Сказал, что если я откажусь, назначит студентам пары прямо в моей квартире, — Виктор хохотнул. — Пришлось соглашаться. — И тебе нравится эта работа? — спросил Юри, думая, что если бы пары сразу назначили в квартире Виктора, он бы сгорел от избытка чувств, просто переступив через порог. А так жив еще почему-то — наверное, закалился. — Ну, она лучше, чем прошлая, — протянул Никифоров после недолгих раздумий. Но голос его был уверенным. — Тут я не чувствую себя пустым внутри. Вот только пианино я все равно до сих пор не открывал. Снова в его голосе чувствовалась застарелая боль. Такая, которую может породить только пережитое сильное отчаяние, переросшее в скребущую ностальгию. — А Юрий правда может сделать так, чтобы тебя выгнали? — решил перевести тему Кацуки. Слышать такой голос было намного тяжелее, чем тот, которым Виктор заставлял его умирать от стыда пополам с возбуждением через дверь ванной. Намного тяжелее. — Не знаю, — безмятежно отозвался Виктор. — Может, и может: в конце концов, ректор его дедушка. Но, мне кажется, что вряд ли: Яков сам его ко мне на репетиторство отправил, когда заметил, что Юра скатывается по учебе. Он ведь хочет направить мальца по моим стопам, сделать из него знаменитость — сейчас как раз андрогинные модели весьма востребованы. Но для этого нужно идеальное прошлое, в которое входит и идеальная успеваемость. На самом деле, Юра очень умный парень — просто у него ветер в голове и шило в заднице. И пока Юри зависал, пытаясь представить эту картину и понять, что Виктор таким образом хотел сказать, тот протяжно и сладко зевнул: — На сегодня хватит разговоров — давай спать. У тебя завтра — точнее, уже сегодня — пара в восемь утра, ты не забыл? Поддавшись заразному рефлексу, Юри зевнул тоже. — Помню. Кстати, пару ведешь ты. Он отвернулся и завозился, устраиваясь поудобнее. Любопытство сыто утихло, навалилась усталость: слишком близко Юри воспринял эту историю, внутри чувства сумбурно метались, и нужен был сон, чтобы привести их в порядок. А Виктор минут через пять открыл глаза вопреки своему же совету. — Ты же подготовился к занятию? — низким голосом игриво спросил он и дразняще провел по оголившейся смуглой спине. Но Юри не ответил — даже не дернулся. Юри уже спал. Виктор заботливо укрыл его одеялом и мягко улыбнулся. Какой послушный мальчик. Шаловливый мальчик — Виктор в курсе про то, что он творил этим утром. Проснулся еще от первого движения, но просто решил не спугивать такую трогательно-невинную мастурбацию. Юри сколько? Двадцать три? А неловкий и стеснительный как подросток, ей-богу! Его столькому предстоит научить… Но теперь Виктор, кажется, понял, как подобраться к этому «Эросу». Так что осталось просто немного подождать. И в следующий раз — присоединиться.