Станцуй для меня, красотка

Юри и сам не понял, как это произошло. Вот он пришел в универ. Скованно поздоровался с Пхичитом. Обрадовался, что друг ведет себя как ни в чем не бывало. И вот уже затаился за углом с фотокамерой, помогая Пхичиту искать компромат на Виктора. Как так? — Юри, ну что там? — зашептал из-за его спины Пхичит и попытался тоже выглянуть. Но не получилось: места хватало только на одного, именно поэтому он и пропустил Юри с камерой вперед. — Ну, Виктор с Плисецким. — Да я понял, что не Гоша с очередным манекеном! Что они делают? — Ну, стоят. — Так, все, пропусти. Пхичит закопошился сзади; Юри тихо охнул, когда он поднырнул между его ног и подполз к углу, и когда уже думал, что прямо сейчас не удержит равновесие и упадет другу на спину — вот такие «скачки» точно будут достойны первой полосы в «Давлении»! — Виктор мазнул по ним взглядом (Юри обмер), схватил что-то нецензурно вскрикнувшего Плисецкого за руку и скрылся в аудитории. Громко хлопнула дверь, заглушив возмущенное «Вот!..» Пхичита. — Между ними точно что-то есть! — заключил друг, вставая и отряхиваясь. Юри неопределенно пожал плечами, не зная, что сказать. — Ладно, хватит и такого материала, — Пхичит кивнул сам себе, а потом снова обратился к Юри: — Ты что-нибудь заснял? Кацуки же только сейчас, казалось, заметил у себя в руках посторонний предмет. Естественно, камеру он даже не включал — что уж говорить о снимках. Пхичит схватился за голову. — Юри, это наш последний год — через семестр диплом и выпуск, я потом продолжу обучение за границей, в Детройте. Так что это мой долг — раскрыть напоследок секрет Никифорова! Это будет сенсация! Друг сейчас напоминал ведущего популярной российской передачи с этим охотничьим выражением на лице. Да и у обоих «Скандалы, интриги, расследования!» было девизом по жизни. Юри вздохнул: он уже понял, что просить его оставить Виктора гиблое дело. После того, как Пхичит прознал про их развивающиеся отношения, загорелся своим расследованием особенно ярко. И Юри начал с собой таскать везде. — Так, ладно, — друг провел ладонью по волосам, собираясь с мыслями. — Слушай, сейчас мы… — Пхичит Чуланонт! Оба парня вздрогнули и невольно вытянулись, заслышав строгий голос. Бежать поздно. Твердый стук каблуков замер совсем близко; подняв робкий взгляд, Юри увидел декана их факультета, Лилию Барановскую: с неизменно собранными в пучок темными волосами, с сурово поджатыми губами, со строгим взглядом зеленых глаз. И тут же начал рассматривать пол: главное не смотреть ей в глаза, говорят, что она умеет обращать в камень, как Медуза Горгона… Но Барановская его, казалось, даже не заметила — ее интересовал только Пхичит: — Фотографии с фестиваля «Дружба без границ» уже готовы? Нам пора размещать их на сайте! — Да-да, все готово, — торопливо отозвался друг. — Могу вам скинуть чуть позже на почту… — Сейчас, — отрезала женщина и резко повернулась, подразумевая, что он последует за ней. — Ты должен достать мне снимок! — только и успел шепнуть Пхичит, а потом почти бегом бросился догонять Барановскую. Глядя ему вслед, Юри нервно сжал камеру. Да он даже как она включается не знает… В общем, по крайней мере, как он оказался возле неплотно прикрытой двери, за которой скрылись Юра и Виктор, Кацуки помнил. Зачем — не все еще понимал. Как и того, почему он не уходит, а, вжавшись в стену, осторожно подглядывает через небольшую щель. А там Юрий прижал Виктора к столу, вынуждая опереться на него руками, и потянулся рукой к его лицу. Виктор не сопротивлялся — он вообще не шевелился. Словно заледенел. Юрий же, будто обжегшись об этот взгляд, дернулся, так и не довел руку, не коснулся щеки. Но не отступил: опустил ее ниже и накрыл пах Виктора. — Так тебе это нравится, Витя? — неожиданно донесся до Юри его насмешливый голос. Плисецкий отошел на шаг и принялся расстегивать свою рубашку: — Доходили до меня слухи, как ты любишь отдыхать. Даже в каких клубах. Не знал, что ты такой извращенец. Тут Плисецкий замедлился — и дальше раздеваться начал, словно под музыку. Юри тихо ахнул и закрыл себе рот рукой — он же словно танцует приват! Во рту пересохло от такого открытия, да и от такой картины: танцевал Юрий раскованно, непрофессионально и торопливо, сбивался, но брал за счет харизмы. Рубашку распахнул, расстегнул пояс, завел себе руку в брюки, все время с вызовом смотря Виктору в глаза… А потом резко потянул его за руку на себя. Вместе они скрылись из зоны видимости; раздался скрежет отъехавшего стола. А Юри замер под впечатлением от увиденного, ему страшно было даже дышать, чтобы не выдать свое присутствие. Сердце стучало в висках, ничего не было слышно, хотя он до боли напрягал слух. Но когда он уже почти решился чуть толкнуть дверь вперед, вдруг послышался приближающийся шум. Кацуки резко отпрянул и замер возле стены, делая вид, что в телефонном меню есть что-то слишком интересное и захватывающее. Лишь бы не заметили! Лишь бы не спросили, чем он тут занимается! Соврать сейчас он точно не сможет, а если будет мямлить — вдруг решат узнать все сами и распахнут дверь?.. Но приближающейся паре было не до него: они ожесточенно спорили и были увлечены только друг другом. — Брат, ну и что, что нам запретили выступать дуэтом? «Нельзя выступать в паре студентам разных групп», — явно передразнила кого-то девушка и недовольно тряхнула головой. — Я смогу пройти в финал вокального конкурса и без твоей помощи! Потому и ты должен бороться за победу без моей! — Сара… — несогласно начал парень, но она быстро его оборвала: — Уже двадцать два года Сара! И тебе, между прочим, столько же — пора взрослеть, Мики! Я не единственная девушка в универе, ты вполне сможешь найти себе и другую партнершу, из своей группы! Парень упрямо нахмурился и с пылом ответил: — Мне нужна только ты одна, Сара! Мы неразлучны с самого рождения, моя серенада только для нас двоих! Мой голос переливается и взлетает только когда ты рядом! Не оставляй меня, прошу! — он поджал губы, словно сдерживая рыдания. Заметив это, Сара презрительно фыркнула, остановилась и взяла его пальцами за подбородок, вынуждая посмотреть в глаза: — Стань сильнее, Микеле Криспино! — хлестнула голосом она, да так, что даже Юри в метрах трех от них вздрогнул. — Я вот смогу петь без твоей любви! Даже смогу найти себе нового партнера для дуэта и начну с ним встречаться! И последнее предложение отрезвило Микеле. Он выпрямился и так решительно сверкнул глазами, будто это был уже совсем другой человек. Так показалось не только Юри: Сара тоже опешила, отпустила его подбородок и отошла на шаг. — Хочешь, чтобы я стал сильнее, моя леди, моя драгоценная Сара? Хорошо! Вот увидишь, я этого так не оставлю! Теперь уже он решительно зашагал вперед, а Сара побежала следом, хватая его за руку и пытаясь успокоить. Лишь только когда они скрылись за поворотом и их голоса стихли, Юри снова решился заглянуть в аудиторию. И коротко порадовался: хорошо, что сейчас еще шла пара, студенты по коридорам бродили редко. У группы Юри просто оказалось окно, вот он и занимался чем не надо. Юра с Виктором уже просто разговаривали. На повышенных тонах, но одетые. Юри даже потер глаза под очками: неужели приват-импровизация ему показалась? — Юра, я уже объяснял это вчера в смс, — Виктор тяжело вздохнул. Видимо, повторял он не в первый раз. Но вот что? Юри прижался к стене плотнее, сам себя ненавидя сейчас. Надо уйти, развернуться, убежать, не слушать… задержать дыхание, чтобы не пропустить и слова. — Почему? — Плисецкий уже не кричал, но голос все равно был повышенным. — Яков ведь мне все уши прожужжал тобой с самого детства: Витя то, Витя се, все только о тебе — да меня даже моргать учили как ты! — он громко стукнул кулаком по столу в порыве эмоций. Наверняка больно, но даже не поморщился. Только голос его начал немного дрожать: — Я — именно я! — знаю о тебе больше, чем кто-либо другой, мы так похожи — почему, Витя? Почему ты выбрал его?! Никифоров пошевелился: взял его отбитую руку своими, поднес к лицу, рассматривая, неодобрительно поцокал языком, но Плисецкий жестко фыркнул на это и резко выдернул ее, прижимая к груди: — Отвечай! — Потому, что он другой, — спокойно сказал Виктор. — Если ты думаешь, что я люблю себя, ты ошибаешься. — А его? Виктор промолчал. Юри не мог рассмотреть его лица, но, видимо, на нем было что-то. И это что-то заставило Плисецкого ошеломленно охнуть. — Ха-ха, — нервно и немного истерично засмеялся он, пятясь назад, к двери. Виктор было пошел за ним, протянул руку, чтобы коснуться плеча… Тут смех резко прекратился. — Ты мертв. Виктора Никифорова больше нет. Плисецкий произнес это с такой убедительностью, что Юри вдруг стало больно от одной только мысли, что это правда. А потом он резко отшатнулся: Юрий выбежал из аудитории, заставив испугаться — а если он сейчас его заметит? Но, казалось, сейчас парень не узнал бы его, даже если бы сбил с ног. Громко хлопнула дверь, вернувшись на место; у Юри подкосились колени, а сердце, по ощущениям, прыгнуло куда-то в горло. Перенервничал… Пока не вышел еще и Виктор, Кацуки на дрожащих от пережитого напряжения ногах направился в туалет. Нужно ополоснуть полыхающее лицо, наверняка сейчас любой встречный сможет понять, что с ним что-то не то — а уж Виктор, у которого следующая пара, тем более догадается! А если он догадается, что Юри подслушивал? Теперь захотелось не просто просто умыться — утопиться. И, зайдя в туалет, Юри понял: в этом ему с радостью помогут. Плисецкий, застывший возле умывальника, резко обернулся на шум, удивленно округлил глаза — а потом зло сощурил их. — Ю… Юрий? — собственный заикающийся голос даже Юри показался жалким. — Выметайся из квартиры Виктора, — неожиданно угрожающе произнес Плисецкий и начал подходить, оттесняя от выхода. Юри уперся спиной в дверь кабинки. —Думаешь, он тебя любит? Ебаный бред! Он никогда никого не полюбит кроме себя! И потому только я могу быть рядом, слышишь?! Я! Каждое слово Юра выкрикивал ему в лицо, тряс за воротник, вцепившись пальцами в свитер. Юри оторопело следил за этим, словно со стороны, — его неожиданно накрыло нездоровым спокойствием. — Я все знаю о нем, я перекроил себя, чтобы стать как он! Он полюбит меня, как я люблю его! Витя мой, ты слышишь? Мой! — Плисецкий снова тряхнул его за грудки, но не дал даже открыть рта: — А тебя я в капусту порублю и сделаю борщ, котлета ты жирна… «Если ты попал в переделку, просто поцелуй обидчика — и все будет хорошо», — неожиданно пронесся в голове Юри когда-то данный Виктором совет. Так что, как послушный ученик, он наклонился вперед и поцеловал. Да, это все из-за совета Виктора, сам бы Юри никогда так не поступил!.. Глупое оправдание. Поцеловать ведь можно было и невинно, просто чмокнуть, а не сминать эти зло поджатые губы, проникать языком в приоткрывшийся от истинного охуевания рот. Можно было не целовать так глубоко, жадно, пока… … его не укусили за губу, наступив вдобавок на ногу. — Что за нах?! — закричал Плисецкий, отпрыгнув назад и брезгливо вытирая рот рукавом. Юри не был уверен в переводе этой фразы, но, кажется, догадывался по жажде крови в зеленых глазах. И ответа у него не было. До него понемногу начало доходить. Он. Поцеловал. Плисецкого. Он. Плисецкого! Kamisama… Юри потихоньку начала накрывать тихая истерика. А Юру — громкая: — Держись от меня подальше, дебил озабоченный, блядь! — нервно прокричал парень и быстро вылетел из туалета. А Юри подумал, что, кажется, он не так запомнил совет Виктора. Точно, там же было «обними», а не «поцелуй»… Прикоснувшись к больной губе, он заметил на пальцах кровь и неловко хохотнул. Прав Плисецкий. Действительно «блядь!». Чуть позже, несколько раз ополоснув лицо, чтобы смыть кровь и выражение шока, Юри вышел и направился к аудитории. Вот только был настолько поглощен своей растерянностью, что совсем не смотрел по сторонам и вскоре наткнулся на кого-то плечом. — Извините, — покаянно произнес Юри, обернулся — и заметил, что это была Мила. Девушка кивнула ему, а потом снова обратилась к Саре, которую утешала: та уткнулась лицом в ладони, отчего ее голос звучал глухо, и сквозь слезы жаловалась: — Представляешь, он пошел к ректору! Фельцман его убьет! Или, что хуже, исключит! Что же я наделала?! Мила погладила ее по голове и спокойно заметила: — Ты же сама хотела, чтобы он стал взрослым сильным мужчиной. Позволь ему постоять за себя, за вас обоих. Но Сара, кажется, ее не слышала: — Я такая дура-а-а, — снова завыла она, и ее спина затряслась от новой волны рыданий. Тяжелый горестный вздох Милы прервал незнакомый голос: — Кацуки Юри? — Юри оторопело кивнул, переводя взгляд на отвлекшую его девушку: — Тебя вызывает ректор. О том, что могло понадобиться от него самому Фельцману, Юри думал всю дорогу до неприметной двери на втором этаже. Мысли были невеселыми. А если он прознал про их отношения с Виктором? А если теперь его исключат? А если, еще хуже, Виктора уволят?.. Последнее было настолько хуже, что Юри чуть позорно не сбежал, только чтобы не услышать этого наяву. В кабинете ректора он бывал редко, но там ничего не менялось уже как минимум четыре года. Все та же вешалка у двери и еще одна стойка с цветочными горшками рядом. Все тот же шкаф, плотно заваленный белыми папками с делами студентов. Все тот же стол у окна. А перед ним все тот же, казалось, застывший во времени, строгий мужчина с тронутыми сединой волосами. Неизменная шляпа, которую он снимал еще реже, чем Юри посещал этот кабинет, сейчас не скрывала блестящую на солнце лысину, а лежала на столе. — Здравствуйте, — опомнившись, поздоровался Юри и перестал осматриваться, обратив все свое внимание только на ректора. — Здравствуй, — произнес тот. А потом вперил в него тяжелый взгляд, вынуждающий невольно помяться с ноги на ногу, пожевал губами и сказал то, что Юри подсознательно ожидал услышать: — Юрий сказал, что ты теперь тоже занимаешься с Виктором. — Да, — коротко ответил Кацуки. Все равно нет смысла отпираться. Хорошо хоть Плисецкий не сказал, что он у Виктора живет. Или?.. Ректор кивнул, будто принимая его ответ: — Вот что, сынок, я не знаю, чему тебя учит Витя, но мне это не нравится. Юри вздрогнул после этих слов. Так он в курсе их занятий или нет? Почему не нравится? Стоит ли Юри начинать паковать вещи? Или он даже из универа теперь не выйдет? Но тут ректор продолжил, и от следующих слов Кацуки чуть облегченно не рассмеялся: — На что ты расходуешь его время? Если у вас факультативные занятия, то почему ты не записался на тест, как Юра, чтобы получить сертификат для подтверждения уровня знания английского языка? Это бы открыло тебе дорогу в будущее! Неужели у тебя нет никаких планов на жизнь после выпуска из университета? «Он прямо как Виктор — тоже любит отчитывать и кричать», — с оторопелым изумлением подумал Юри. А Фельцман продолжал бурчать, хмуря кустистые брови: — Всему вас, молодежь, надо учить, за уши тянуть к важным решениям — без этого не пошевелитесь! И Витя — тоже мне, преподаватель, только о себе и думает! — он недовольно дернул уголком поджатых губ и сурово посмотрел на Юри: — Так, чтобы на этой же неделе подал заявление на прохождение теста — потом мне спасибо скаже… Юри не стал ждать этого «потом». И сначала показал — так, как учил Виктор. Нет, не поцеловал (достаточно с него поцелуев!): обнял крепко, от души, да так, что даже зажмурился. — Спасибо, — искренне произнес он и отстранился от оторопело замершего ректора. «Спасибо, что показываете мне другую мою сторону, не только как Кацудона. И другое будущее, не только как стриптизера». Фельцман смущенно крякнул, прерывая повисшее молчание. Но даже если он и собирался что-то сказать, Юри об этом так и не узнал: дверь резко распахнулась, хлопнув о стену и заставив вздрогнуть обоих. — Господин ректор, это вопиющая несправедливость! — на пороге замер Микеле с видом готовящегося идти на дракона рыцаря; причем бой явно будет до последней капли крови. И лучше бы Юри до его начала оказаться подальше отсюда: ректор тоже был не из тех, кто легко сдается… Фельцман решил так же: — Студент Кацуки, вы можете быть свободны, — он махнул рукой на дверь, потом обошел стол, сел в кресло и посмотрел на упрямо нахмуренного Микеле: — А вы присаживайтесь, присаживайтесь — поговорим… До пары оставался еще час; Юри решил отправиться к Виктору — все равно там следующее занятие. Да и просто хотелось его увидеть… Но не такого грустного. Юри думал, что подошел неслышно, хотел уже окликнуть, заявить о своем присутствии, как Виктор неожиданно произнес: — Ты тоже считаешь меня извращенцем? — он развернулся, требовательно вглядываясь в лицо. Почему-то видеть его таким удрученным для Юри было невыносимо. Это из-за того разговора с Плисецким? — Хотеть, чтобы я станцевал, — извращение? — Нет! — голос Виктора, да и его взгляд теперь были возмущенными. Уже лучше — Юри улыбнулся. И пожал плечами: — Тогда нет. Медленно, но Виктор тоже растянул губы в немного лукавой улыбке. А потом воровато оглянулся на дверь — плотно закрытую, — притянул охнувшего Юри к себе и мягко поцеловал. — В-виктор, — пробормотал Юри, когда Виктор отстранился. — Нас же могут, — снова поцелуй, уже дольше. Рука торопливо задрала его свитер и начала поглаживать спину; Юри начал задыхаться. И потому, когда Виктор снова остановился, закончил уже хрипло и сбиваясь: — за…метить. — Заметят, — Виктор пожал плечами. И внезапно подхватил его под ягодицы, усаживая на стол, прямо на доклады. Кажется, с историей Англии… «Ох, в зад историю!» — мелькнула мысль, когда Виктор легко сжал зубы на его шее, а потом влажно зацеловал. Юри тихо простонал. — Заметят, — снова повторил Виктор, смотря на него поблескивающими игривостью глазами. От былой грусти не осталось и следа: ее смыло, как следы на песке прибоем. И волна то была — желания; Юри и самого ею захлестнуло. А Виктор продолжил: — Но только если ты сам нас выдашь своими сладкими стонами, Юри-и. От этого голоса: хриплого, обещающего — а уж обещания Виктор всегда выполняет, — захотелось простонать снова, но Юри невероятным усилием воли сдержался. Зато, кажется, весь покрылся пятнами румянца, от его жара даже очки немного запотели. Виктор повел руками вверх, пробежался пальцами по позвоночнику, пощекотал ребра — Юри хихикнул и завозился на столе, пытаясь спрыгнуть, — потом скользнул ладонями на лопатки, собираясь снять свитер совсем… Внезапно возле двери послышались голоса. — Ректор, — испуганно выдохнул Юри, узнав один из них. — Под стол, — так же тихо ответил Виктор, мгновенно поправил на нем одежду и жестом указал вниз. Юри торопливо спрыгнул на пол и забрался в пространство между ящиками. Хорошо, что деревянные панели были до пола, места хватало — пусть макушка и упиралась немного в столешницу, от двери его видно быть не должно. Тут раздался скрежет придвигаемого стула, а потом Виктор сел, чуть не заехав Юри по носу коленями. — Ой, прости, — поспешно извинился он, когда Юри отпрянул и стукнулся спиной, тихо зашипев. А потом он развел ноги, чтобы Юри мог устроиться между ними, вот только от этого легче не стало: в этой тесноте, темноте и близости чужого тела отнюдь не хотелось сидеть тихо. Юри задышал чаще, словно от приступа клаустрофобии — места и правда было слишком мало, но не замкнутого пространства он боялся. Себя. Кацуки сглотнул и обхватил себя для надежности руками — чтоб не распускались. Чтоб не трогали. Чтоб не... И даже постучаться головой о дерево, чтобы вытрясти ненужные мысли, было нельзя — выдаст себя. Юри зажмурился и попытался сконцентрироваться на разговоре, начало которого за своими мыслями пропустил мимо ушей. — Как ты можешь кого-то учить, если сам еще ничего не понимаешь? — ректор говорил повышенным тоном, видимо, спор шел уже давно. А когда и на это Виктор промолчал, вздохнул: — Не знаю, что у вас там творится, и, если честно, знать не хочу — пока не вижу регресса в учебе Юры, и это главное. Надеюсь только, ты помнишь, что я говорил на его счет: не кружи Юре голову глупыми обещаниями и намеками. Пресекай это дело сразу. — Я пытаюсь. Но не думаю, что он меня слушает, — обронил Виктор и, наверно, поставил локти на стол: раздался глухой звук, и Юри, прижимавшийся к столешнице макушкой, вздрогнул. — О, тебя он, по крайней мере, слышит, раз огрызается в ответ, — невесело усмехнулся Фельцман. И неожиданно сменил тему: — Твое решение взять на репетиторство второго ученика… в целом, я одобряю. Рад, что ты не замыкаешься, как тогда, и открываешься другим людям. Юри неловко потер затылок: знал бы ректор, чему Виктор его обучает… Кстати, об обучении. Кацуки уже давно хотелось приступить к очередному занятию, но не в этих же условиях! Или... Чуть привстав, Юри потерся щекой о колено Виктора. Ведь так можно? Ткань шершаво скользнула по коже, Виктор не шевельнулся. Тогда Юри чуть повернул голову, прижимаясь губами к колену, жарко выдыхая на него, забрался рукой под штанину — и начал водить пальцами над резинкой носка. Вверх, вперед, чуть сжать кожу — и невесомо, щекочуще, только подушечками, вве-е-ерх... Поймав себя на том, что целует уже середину бедра Виктора, Юри ошарашенно замер, так и не отстранившись. Какого черта он делает? Нет. Какого черта его не останавливают?! Но спросить он не мог, вылезти — тоже. Над головой все еще раздавались голоса: мягкий и несерьезный — Виктора, басовитый и строгий — ректора. — Да, Юра заносчив, признаю — в этом и наша с Лилей вина, — горько признал Фельцман. — Мы столько от него требовали, что скоро никто в его возрастной группе не мог с ним сравниться. Он привык быть первым. Нет, он привык быть единственным. Думаю, то, что ты взял на ваши занятия Кацуки Юри, может дать ему стимул к развитию — ведь гораздо интереснее, когда есть, с кем соревноваться. О, Юри бы с этим поспорил. Его и за соперника-то не считают — скорее, за преграду, которую нужно убрать! Но вылезать из-под стола было бы неуместно, так что он промолчал. — Витя, запомни: все, что нужно Юре от тебя, — опыт. Не перестарайся. Ты всего лишь источник, помогающий ему набраться сил — а не разрушить то немногое, что у него уже есть, — Фельцман вновь стал пугающе серьезен. Его голос, его слова накладывали такую ответственность, что Юри точно сразу бы сломился под ее весом! А Виктор даже не покачнулся — сильный. — Но ты в его жизни не один: сейчас у него появляются друзья, он учится черпать силы и из них. Лиля говорит, что он начал сиять ярче, — теперь в голосе мелькнула нежность, ректор и правда любил жену и внука. — Юрочка еще развивается, я верю, что однажды он превзойдет тебя. Раздался скрип: Виктор откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Лица его Юри по-прежнему не видел. — Да-да, первый блин комом, мы это уже обсуждали, — его голос прозвучал спокойно и с легкой насмешкой, но Юри расслышал ноты обиды. Его так задели эти слова? Фельцман тоже их услышал: — Витя, — он тяжело вздохнул. На мгновение повисла пауза, и Юри даже убрал руку, замер, опасаясь выдать свое присутствие. — Думаю, ты должен знать: я сомневаюсь в том, что ты сможешь вернуться в бизнес после такого перерыва. Сомневаюсь, что ты захочешь вернуться. Но, заметь, я тебя не гоню. На этих словах Юри, гипнотизирующий взглядом длинные ноги Виктора и, вскользь, украдкой, место, где они соединялись, сдался. С мысленным стоном он снова опустился щекой на бедро, поднял руку и медленно прошагал двумя пальцами по другой ноге Виктора от колена до паха. Ближе, ближе... Пройдя до ширинки, Юри почувствовал уже какую-то пьянящую безнаказанность, совершенно осмелел: поднялся пальцами вверх и накрыл ладонью пах. Как говорится, «баш на баш». Виктор раздразнил Юри. Юри раздразнил Виктора. Вот только, кажется, немного перестарался... Легкое сжимающее движение пальцев оказалось последней каплей. — Извините, не хотел бы вас прерывать, но мне надо спешить на факультатив по… французскому языку! — тут же торопливо произнес Виктор. Юри невинно улыбнулся, вспоминая, чем они занимались до прихода ректора: да, занятия по французскому… поцелую однозначно ему удаются. И не только по поцелую... А французский, оказывается, очень интересный язык... «Ведь так, Виктор?» — Ты же не ведешь никаких факультативов по французскому, — в голосе ректора явственно пробилось подозрение. Но Виктор был невозмутим. Голос, правда, стал чуть глуше: — А я недавно начал. Почти две недели назад. — Хорошо. Надеюсь, ты сделаешь для себя выводы из нашего разговора… — снова начал было Фельцман, явно собираясь развернуть пространную речь. — Да-да! — торопливо согласился Виктор. — До свидания! — До свидания. Лишь только дверь хлопнула, Виктор сразу откинулся на спинку сильнее, чтобы увидеть лицо Юри — и картину целиком. И, видимо, картина понравилась даже такому искушенному ценителю. — Вау, — только и выдохнул Виктор. А затем отодвинулся и распахнул объятия: — Иди ко мне. Голос его был жарким, удивленным, если не сказать изумленным. И как только всего минуту назад все эмоции прятал? С такими мыслями Юри осторожно поднялся и порадовался, что ноги не затекли — привык так сидеть дома, в Японии. А Виктор дернул его за руку к себе на колени. — Так ты ради этого ко мне пришел, м-м? — он так выделил «этого», что у Юри не возникло сомнений, что Виктор имел в виду. Парень вдруг почувствовал, как запоздалое смущение путает в голове все мысли: — Нет, просто у меня было окно, а следующая пара здесь, вот я и решил, что могу, да и к тому же… Его сорвавшийся в бессвязный лепет поток оправданий прервал тихий смех. — Расписание поменяли: сейчас у вас, вроде, хореография с деканом. И тебе стоит поспешить: до пары, — Виктор поднял руку, сверяя время на часах, — двенадцать минут. Юри быстро поднялся, а потом бросил взгляд на Виктора и снова замялся: — А как ты… Как объяснить, что знает о его состоянии, почувствовал, когда сжал пальцы, Юри пока еще не знал, но Виктор понял: — Я справлюсь, снимать возбуждение я умею, — он усмехнулся, и Юри почувствовал себя маленьким и наивным. Действительно, нашел за кого переживать! — Иди на следующую пару, а то Барановская с тебя три шкуры спустит за опоздание. Сам знаешь, какая она требовательная. Но почему-то Юри не мог уйти: переминался с ноги на ногу, бросал нерешительные беглые взгляды, а потом снова начал: — Виктор… И замолчал, когда его обняли, впиваясь пальцами в ягодицы. Юри перестал дышать, чувствуя шум крови в ушах и слыша вкрадчивый голос: — Юри, боже, иди, если не хочешь, чтобы я тебя раздел, разложил прямо на этом столе и так вел лекцию. Виктор произнес это ровно, но Юри представил это себе в красках, и кровь отхлынула от лица вниз. Стало жарко. Резко появилось желание идти на пару. Да куда угодно, лишь бы отсюда! Уже не в первый раз его бросало из крайности в крайность, уже не в первый раз Юри тонул в своих противоречиях, в своих желаниях. Но на помощь по-прежнему не звал. — Ну, я пойду? — боясь пошевелиться, спросил он вместо этого тихо. Виктор мгновение промедлил, а потом отстранился, разжимая объятия. — Иди-иди, — хмыкнул он, словно подозревал, о чем Юри думал. И добавил мягко: — Увидимся дома, Юри-и. И Кацуки действительно повернулся уходить. Даже дошел до двери, а потом резко развернулся, практически подбежал к все еще стоящему Виктору и, приподнявшись на цыпочки, поцеловал в приоткрытые от удивления губы. И теперь пришла очередь Виктора недоуменно произносить его имя: — Юри? — Увидимся дома, — повторил Кацуки с широкой улыбкой и выбежал из кабинета, чуть не сбив столпившихся возле соседней аудитории студентов. Руку он прижимал к груди: сердце билось так сильно, так быстро, что хотелось просто закричать. Или засмеяться. Его переполняла радость? Возбуждение? Удовлетворение? Счастье? «Увидимся дома, Юри-и». Надо же, он прожил треть жизни и только сейчас понял, что, оказывается, можно стать счастливым всего от одной фразы.

***

Кажется, Юри перед сном оставлял их на тумбочке. Или нет? Может, в ящике? Юри торопливо обшарил и саму тумбочку, и тихо выдвинул ящики, осмотрев, насколько позволяла совесть, содержимое. И тут нет! Тогда он тихо, чтобы не разбудить сладко спящего Виктора, поднялся с кровати и вышел из спальни. Может, в другой комнате? Но ни в гардеробной, ни в комнате с пианино, ни на кухне, даже в ванной их не было! Совершенно растерянный, парень провел рукой по волосам, затем по носу — вообще не удивился бы, если б очки оказались на нем, такое пару раз случалось… Но нет. И тут их нет. Так куда они делись? Юри еще прошелся пару раз по тем местам, где мог их оставить, три раза — где не мог; лишь тогда, совсем сдавшись, решил попросить помощи. И пусть будить Виктора не хотелось… снести стену лбом не хотелось больше. — Виктор, ты не видел мои… — с такой просьбой Юри вошел в спальню. И застыл на пороге. — Мне идет, Юри-и? Виктор еще лежал в кровати, абсолютно голый, лишь ягодицы были прикрыты одеялом… почти. Он приподнялся на локтях и игривым жестом приснял двумя пальцами очки — его, Юри, очки! И сделал это так, что Кацуки впервые порадовался плохому зрению: иначе концентрация эротичности от него только мокрое место оставила бы. И тут он потрясенно выдохнул, пораженный коварством. Так Виктор не спал! Все время, пока он тут вел поиски, — не спал! И очки все время были у него! — Виктор! — только и смог укоризненно воскликнуть парень. И протянул руку: — Отдай! А тот поманил его пальцем: — Сам приди и отбери. Юри, потрясенный такой наглостью, открывал и закрывал рот; неизвестно, чем бы это все закончилось — но тут в дверь позвонили. Затрезвонили, не отнимая пальца от кнопки звонка: по всей квартире разнеслась пронзительная мелодия. — Откроешь? — попросил Виктор, тут же сбрасывая всю игривость. Кажется, не один Юри в это утро совсем не ждал гостей. И он открыл. Даже быстро подавил порыв тут же закрыть: на пороге стоял Плисецкий. Юра, кстати, будто бы совсем не удивился, что Кацуки был в такое раннее время у Виктора. Да и вообще выглядел как-то потерянно. — Юра? — Виктор вышел из спальни, надевая майку. Штаны он уже успел натянуть. — Что-то случилось? Плисецкий на этот вопрос нервно дернул головой, словно отбрасывая какие-то мысли, сжал кулаки, разжал — и прошел мимо Юри в кухню прямо в обуви и куртке: — Мне надо выпить. — Чаю? — Виктор невозмутимо последовал за ним. Юри немного помялся, думая, уместным ли будет его присутствие, но прошел тоже. Попросят — уйдет. — Сам его жри. А мне — виски. Когда Юри сел за стол — подальше, как на занятиях, — Плисецкий уже скинул на диванчик в углу свою куртку и нетерпеливо пытался открыть бутылку. В итоге разорвал этикетку, открутил крышку — она упала куда-то на пол, — наполнил стакан наполовину и залпом выпил. Потом долго кашлял, до слез и покрасневшего носа; откашлявшись, потер лицо — и налил еще. — Ты пришел ко мне, чтобы напиться? — поинтересовался Виктор, когда Юра прикончил уже второй стакан, но не проронил и слова. — Ага. Видишь ли, мой паспорт у Якова, а без него алкоголь не продают. Не верят, что мне восемнадцать, — хмыкнул он раздраженно и потянулся за бутылью. Налил и оставил возле себя — все равно пил один, — потом фыркнул, сдувая лезущие в стакан волосы. Чертовы трезвенники. Ну и ладно, ему же больше достанется. Виктор неодобрительно покачал головой, но не остановил его. Лишь подпер подбородок рукой и невинно спросил: — Потому, что тебе семнадцать? — Бля, помолчи, а? — От нового порыва раздражения рука Юры дернулась, немного пролив виски на стол. Так что, когда он снова поднял стакан ко рту, со дна ему на штаны падали янтарные капли, чего парень, кажется, не замечал. После третьего он замер, немного покачиваясь на стуле: видимо, градус ударил в голову. Да что там, несколько секунд Кацуки думал, что этот градус послал Плисецкого в нокаут — парень вдруг лег на стол. Но пустой стакан Юра крутил в вытянутых перед собой руках, рассматривая так внимательно, словно в янтарной капле на дне крылись все ответы. Ну или секрет возвращения в прошлое — тоже не помешал бы. Совсем не помешал бы. — Так что случилось? — снова спросил Виктор. В ответ — тишина. — Молчишь? Ну ладно, тогда начну я, — он откинулся на стену и недовольно сложил руки на груди: — Как раз хотел поговорить о вчерашнем. Барановская сказала, что ты убежал с учебы в разгаре дня, а потом весь день не брал трубку. Позволь узнать, куда ты так спешил и чем был занят? Говорил он ровно и спокойно, вот только Юри чувствовал осуждение в его тоне. И какую-то… вину? Неужели это из-за вчерашней сцены, которой он стал свидетелем благодаря Пхичиту? — Извольте, преподаватель Никифоров, — желчно усмехнулся Юра, сел прямо (ну, почти) и с вызовом посмотрел ему в глаза. Когда он продолжил, его голос звенел от злости: — Поехал отмечать новоселье с Беком, мы решили вместе снимать комнату: ему надоела общага, а я заебался жить под надзором. Там мы напились, и я предложил ему трахнуться. Доволен? Он смотрел зло, пальцы, все еще сжимающие стакан, побелели от напряжения. Казалось, стекло сейчас лопнет и прольется кровь. По крайней мере, Юра ее явно жаждал. — И… переспали? — осторожно спросил Виктор, потихоньку придвигаясь ближе. «Чтобы забрать стакан, если придется», — понял Юри и тоже немного придвинулся. Плисецкий не заметил их поползновений — казалось, мыслями он сейчас во вчерашнем дне. — Мужик сказал — мужик в жопу дал, — огрызнулся Юрий после заминки и заерзал на стуле, морщась. Видимо, кроме выпивки, он больше ничем не озаботился для менее болезненного первого раза. Его слова удивили Юри. У русских и на этот случай поговорки есть? — Ох, Юра, — Виктор покачал головой, все еще не веря, но уже понимая: это правда. Все, чего он пытался избежать, привело лишь к еще более неприятному результату. Но оставался еще вопрос: — Почему? — А ты не догадываешься? Ты же ведь умный, — горько хмыкнул Юра. Виктор не догадывался. Он знал — Юри увидел это по тяжелому грузу вины, заставившему посереть ясный лед его глаз. — Я думал… Плисецкий жестко цыкнул, прерывая ненужные оправдания, и стукнул стаканом: — Некоторым думать вредно. Тебе вообще противопоказано! — а потом парень, к облегчению Юри, отставил стакан и запустил руки в свои волосы, сжимая пряди: — Я вот тоже думал, что он только посмеется! Потом, когда Бека согласился, думал, что это несерьезно, просто шутки ради! — Юра бессильно уронил руки на стол и посмотрел на Виктора: — Какого хуя, Вить? Он же мой друг! Его взгляд требовательно, с надеждой скользил по лицу Никифорова, словно надеясь отыскать там если не откровение Господне — все же Плисецкий был атеистом, — то хотя бы совет, предложение. Да, блядь, хоть что-нибудь! Хоть что-то! Но нашел только липкую вину и разъедающее сочувствие. Блядь. — Зря я пришел, — передернувшись, Плисецкий хмыкнул, но как-то серо, без эмоций. Перегорел? Да, наверное. И новой лампочки не вкрутить — сразу спиздят. У него вечно все крадут. На этой мысли Юра посмотрел на Кацуки: да, он заметил, как они с Виктором синхронно двинулись к нему. Спелись, голубки! Стало противно, Юрий снова усмехнулся — и это тоже было наигранно, словно он еще не обрел душевного равновесия. Да и сможет ли вообще? Потом парень залпом допил виски в стакане, откашлялся в сгиб локтя и, чуть пошатываясь, быстро вышел из квартиры. Забыв куртку. — Отнеси, пока он не убежал далеко, — тихо попросил Виктор. И Юри понял: дело не в том, что ему одеться быстрее, просто Виктор не был уверен, что его сейчас захотят видеть. А Юри захотят?! Но он тоже чувствовал вину перед Плисецким. И потому видеть своего соперника — каковым он считал Юру, — такого сильного и грозного таким потерянным было тяжело. Неприятно. Неправильно. Плисецкий ждал его на выходе из подъезда. Казалось, холодно ему не было, но это и понятно: алкоголь и злость греют лучше самой теплой одежды. Они просто сжигают изнутри — Юри знал. Пришлось как-то давно узнать. Юрий обернулся на пикание домофона, невозмутимо принял куртку, будто и правда не сомневался, что именно Кацуки ее принесет, застегнул молнию до самого подбородка, какой-то магией не защемив растрепавшиеся от ветра волосы, немного сгорбился и пошагал прочь. — Подожди, пожалуйста! — окликнул его Юри, сам не понимая, зачем. О чем собрался говорить? Что захотел спросить? Но Юра обернулся — и начал сам: — Я единственный во всем мире, кто знает настоящую любовь Виктора Никифорова. Чертово пианино — надо было научиться на нем играть! — парень с раздражением пнул урну, тихо звякнули бутылки. — А котлетки, — он кинул на Юри презрительный взгляд, — лишь временное увлечение для разнообразия. — Ошибаешься! — вскинулся Кацуки. Это не так! Вот только кого он хотел убедить больше? Не себя ли?.. — Виктор любит не только пианино! А если это и не так… — Юри замялся, переводя дыхание, и посмотрел на, кажется, удивленного таким отпором Плисецкого уже без сомнений: — Если это не так, то моей любви хватит на двоих! Да, хватит: он давно ее выращивает, заботливо поливая фотографиями Виктора, звуками его голоса, его теплыми касаниями, его томительными движениями, его хриплым шепотом «Юри-и», когда тела обнажены и вжимаются друг в друга. И сейчас пришло время показать Виктору ее первые цветы. Они ведь такие красивые... — Эк тебя распидорасило, — покачал головой Юра, смотря на него с сочувствием и долей брезгливости. А потом неожиданно добавил: — Радуйся, свинка, с сегодняшнего дня я тебя больше трогать не буду. Сильнее Виктора все равно ранить не смогу, — на этих словах он усмехнулся болезненно. Кажется, впервые смотря на Юри не свысока — с того же уровня, где находятся все влюбленные в Виктора. — Спасибо, — поблагодарил Кацуки. Наверное, это сейчас было уместно. Теперь все слова, вроде, были сказаны, но Юрий по-прежнему не спешил уходить — мялся, глядел оценивающе. Хочет сказать что-то еще? — Свин… Кацуки, — вдруг начал он — и это начало уже заставило Юри округлить глаза от удивления. Он не ослышался? — Поможешь мне с предметом? Я успел заметить на занятиях, что ты знаешь английский не хуже Виктора, а к нему я больше не хочу ходить. Юри открыл рот, чтобы хоть что-то сказать — сам не знал, что, — но Плисецкий угрожающе его перебил: — Вот только если вздумаешь насмехаться — сломаю пятачок. А если еще раз потянешься с поцелуями, через губозакаточную машинку пропущу целиком. Уяснил? Юри торопливо кивнул. А потом пожал холодную маленькую ладонь, протянутую в знак договора. И на что он подписался?.. — С меня пирожки, как оплата. Даже с кацудоном могу принести, — хмыкнул Плисецкий. И отвел взгляд, наблюдая за проходящим мужчиной с смеющимся ребенком на плечах: — Раз он не хочет принимать меня, как равного, то я превзойду его. Да, пора мне уже перерасти Витю — что я не смогу сделать, пока буду учиться у него. С этого дня я больше никогда не буду всего лишь его копией. Он говорил уверенно. Как всегда, в этом весь Плисецкий: напористый, решительный, упорный. Вот только его фигура, когда он шел к остановке своим обычным, вальяжным и шаркающим шагом, выглядела разбитой и сломанной. Но это нормально. Ведь, чтобы построить что-то новое, надо сначала сломать старое, верно? Юри хорошо это знал: его здания уже были методично размечены под снос каждым днем этих, почти прошедших, двух недель. И, наконец, он готов дать добро: теперь ему больше ничего не мешает. Раньше Юри боялся себя, потом, когда страх прошел, его запретом окружили сомнения: думал, что у Юры больше прав на Виктора, поэтому не мог довести все до конца, чувствуя себя мерзким вором… Но теперь путь открыт. Не осталось ни страха, ни сомнений — только одно желание. И пусть Плисецкий окажется прав… пусть. Лучше сломать крылья, упав с неба, чем тоскливо смотреть на его голубые высоты, не в силах оторваться от земли. Ведь сегодня последний день этих двух насыщенных недель, и Юри не простит себе, если не пройдет путь Эроса до конца. Хоть раз. Первый — и, даже если последний — неважно. Возможно, потом — но сейчас неважно. Сердце вдруг забилось так быстро, что, казалось, отдавалось в легкие, выбивало воздух, мысли, все! Прижав руку к груди, Юри развернулся и побежал наверх. — Юри? — Виктор встретил его прямо с порога. Ждал? Волновался, как все прошло? Ни слова не говоря, Кацуки прошагал мимо, дальше по коридору, на ходу снимая одежду. Куртку на пол, свитер на ручку, штаны с майкой — на комод, трусы… Остановившись на пороге спальни, Юри выдохнул последние сомнения, томно улыбнулся — и уже с таким выражением на лице обернулся. Метнул белье прямо в Виктора — тот оторопело поймал, — потом поманил его пальцем и скрылся в спальне. Поймет, не поймет? Придет, не придет? Почувствовав через несколько жутко длинных секунд теплые руки на поясе, Юри улыбнулся радостно, на мгновение выбиваясь из образа соблазнителя. Виктор и понял, и пришел. И торопливо выскользнул из одежды, только ради этого разрывая поцелуй. И уронил его на кровать — попытался мягко, но запутался в штанах и рухнул сверху, сдавленно смеясь. И снова целовал, гладил, что-то сбивчиво шептал. А Юри отвечал. На каждое движение, каждый поцелуй — и все ему казалось мало. Недостаточно! Поцелуев хотелось ниже, тихого шепота — громче, до сорванного голоса, движений — резче, а Виктора — теснее, глубже! Юри хотелось большего. Хотелось впечатать в себя этот момент, пусть даже синяками — боль отличное напоминание! Но Виктор был слишком нежен. Значит, оставалось действовать самому. Упершись Виктору в грудь, Юри отстранился, прерывая очередной поцелуй, рывком перевернулся и оседлал его бедра. Удержал за плечи, когда Виктор недоуменно попытался приподняться, другой рукой нащупал его член и направил в себя. Точнее, попытался. Без подготовки ничего не шло, от бессилия и боли хотелось завыть, но Юри держался. Лишь нервно стиснул коленями таз Виктора и попытался еще раз, уже понимая, что не получится. Ну почему?! Тут Виктор прижал его к себе, зафиксировал бедра, не давая двинуться, и посмотрел прямо в его горящие черным желанием глаза, на дне которых затаился страх. Юри… боялся. Виктор удивленно выдохнул. Так вот в чем дело! Теперь стало понятно, почему он вел себя так необычно пошло, так развязно просто до… до… Отчаяния. Да, отчаяние проглядывало в каждом его резком движении, словно Юри боялся передумать. И не хотел. Не хотел дать себе ни единого шанса на это. Кацуки снова нетерпеливо заерзал на нем, попытался выбраться, но Виктор лишь сильнее сжал руки на его спине: — Тш-ш-ш, Юри-и, тиш-ше, — прошептал он, и Юри замер. — Осторожнее, я никуда не уйду, не спеши. Не хочу, чтобы тебе было больно. — А я хочу тебя, — в ответ выдохнул Юри, впрочем, уже не пытаясь вырваться. От этого признания Виктор чуть не застонал: ну кто так делает, Юри? Такие заявления совсем не помогают держать себя в руках! Но его ученик сегодня был слишком нетерпелив. И именно поэтому от него было совершенно невозможно оторваться. А Юри и сам уже не мог себя контролировать. Не мог ни дышать, ни смотреть, ни говорить — осталось лишь всепоглощающее желание. Виктор под ним чуть дернулся, вытянулся; подняв голову, Юри увидел, что он потянулся к тумбочке. Пришла мысль, что, кажется, именно туда он клал смазку после памятного первого опыта с игрушкой, инструкция вроде тоже была там… Да, была. А потом Виктор небрежно выдавил себе жидкость из баночки на руку, торопливо притянул Юри другой рукой, заставив лечь себе на грудь, шепнул: «Расслабься», — и скользнул мокрыми пальцами по ягодице. Когда первый палец вошел в него, Юри не вздрогнул — лишь глубже зарылся носом в пахнущую гелем для душа и немного потом шею и на каждое движение, каждый толчок, вдыхал этот запах, словно хотел полностью заполнить себя Виктором. Кажется, уже три пальца двигались свободно — все же игрушка его хорошо тогда подготовила, да и расслабляться он научился, — когда Виктор вдруг вынул их и снова потянулся к тумбочке. Зачем? «Чего ты медлишь, Виктор?!» Но вслух Юри этого не сказал. Зачем слова, когда можно просто протянуть руку и… — Юри, презерватив! — хрипло выдохнул Виктор, снова почувствовав его руку на своем члене. Ну что за нетерпеливый! Юри раздраженно замычал в ответ и умоляюще посмотрел в глаза. Раскрасневшийся, запыхавшийся; невинность, облаченная в страсть — как такому отказать? Как вообще можно сопротивляться? Никак. — Ладно, ладно, понял, — Виктор издал игривый смешок, который тут же сменился стоном: Юри провел его членом между своих ягодиц, напрягая их, чтобы теснее обнять. Он надеялся, что хоть так сможет показать, что больше не сомневался в своих желаниях, наконец, принял их — и Виктор понял. Виктор почувствовал, что его сердце вот-вот разорвется. Его, нет, их желание, казалось, заполняло всю комнату, мешало дышать, просто требовало, наконец, слиться — ведь только так можно получить глоток воздуха! Но, приставив член к открытому и готовому для него анусу, Виктор замер. В памяти еще слишком живы были воспоминания о прошлом разе, когда он попытался довести начатое до конца. — Не бойся, — прошептал Виктор, успокаивая — и не знал, себя или притихшего Юри. — Ты мне доверяешь? — Всего себя, — с теплой улыбкой ответил Юри, мягко обнял его член рукой, направляя, и с тихим выдохом начал насаживаться сам. Страхи? Сомнения? Боль? О, это все забылось: если он сейчас этого не сделает, если еще немного промедлит, вот тогда точно умрет от полыхающего в теле пожара, от тянущего в сердце непонятного чувства. Теперь все удалось: тянуще раздвинув края ануса, член медленно скользнул внутрь. Немного давяще, немного болезненно… Но Юри не остановился, пока не принял его полностью — и только тогда замер, хрипло дыша. Капля пота скатилась по его носу и упала на щеку Виктора. Или это был не пот? Почувствовав на щеке сухую ладонь, Юри накрыл ее своей, потерся, поцеловал — и начал двигаться. Сначала приподнимаясь немного, привыкая к новым ощущениям, стараясь расслабиться. Потом смелее. Кровать тихо скрипела, их поочередные стоны были чуть громче; кажется, в дверь скребся Маккачин — Виктору хватило сознательности запереть ее… И это было последней цельной мыслью Юри — потом все дробилось на части воспоминаний, фрагменты эмоций. Хватка на его спине стала сильнее, потом секунда головокружения — спина коснулась простыней, а Виктор навис над ним. Его челка снова защекотала Юри нос, когда Виктор наклонился к его губам, накрыл их, сжимая своими, но Юри было не до смеха. Виктор двигался быстрее, чем Юри мог задавать темп сам, он приподнял его ногу, заставил раскрыться больше — и прижался теснее, глубже входя внутрь. Снова стоны, влажные звуки — от поцелуев и соприкосновений бедер; тихий смех, когда затылок неожиданно уперся в спинку кровати, обжигающий холод простыней и разгоряченное тепло чужого тела — именно так Юри запомнил этот день. Пальцы стиснули его ягодицу, помяли, губы скользнули по шее, кажется, потом ее прикусили — все терялось, плыло; лишь глаза Виктора, как якорь, держали его на плаву в этом шторме чувств. Снова переворот — кажется, они чуть не упали с кровати, под верхней частью спины ничего не оказалось, Юри даже прогнулся назад, судорожно обнимая пятками толкающиеся в него бедра — потом Виктор со смехом затянул его обратно — и снова вошел, затрагивая что-то внутри и выбивая первую вспышку перед глазами. Хотя, кажется, даже если бы и упали — все равно не заметили бы, не расцепились, не перестали бы двигаться. Уже ничего не было важно кроме безумного стремления к какой-то цели, что все ближе, ближе, ближе с каждым движением! — Ты творишь музыку… — разгоряченный шепот Юри почувствовал на своих сухих губах и не дал Виктору договорить: прижался, легко сжал нижнюю губу зубами, заставил замолчать. «Я знаю. Это только рядом с тобой…» Юри не знал точно, сколько прошло времени. Знал лишь, что постоянно пытался как-то отвлечься, сбить разгорающееся душное тепло, оттянуть этот момент, не кончить слишком быстро… Но он и в обычном состоянии с трудом мог перестать думать о Викторе, а уж сейчас-то… Все мысли путались, Юри боялся даже забыть как дышать, как заставлять сердце биться, а потом… потом… Потом все остановилось, вспыхнуло белым, до кругов под закрытыми веками, — и закончилось, словно внутри разжалась тугая пружина. А Юри обнаружил себя не где-то в космосе, как казалось, а вполне на земле. Все еще живым, немного разбитым, помятым, но искренне счастливым. Виктор еще пару раз толкнулся в него — дернулся в последний раз, вдвигаясь насколько мог глубже, и замер. А потом обессиленно опустился на рвано дышащего Юри, попытался с легким смешком приподняться на дрожащих локтях и перекатиться, но Кацуки не дал: крепче обнял, сжал ноги за его спиной. — П… подожди… — все еще пытаясь отдышаться, попросил он. — Еще немного… дай мне почувствовать тебя... внутри. Да, член Виктора был уже не твердым, внутри было мокро — сперма текла по расселине между ягодиц уже на простынь… Но Юри совсем не хотелось шевелиться. Не сейчас. И еще как можно дольше. Он хотел весь пропитаться этим моментом, сохранить его так глубоко, как только возможно. Виктор не сопротивлялся: лег щекой на его грудь, слушая постепенно успокаивающееся сердцебиение. И был полностью уверен, что его собственное сердце сейчас стучит в том же запыхавшемся сбитом ритме. А еще он чувствовал какую-то легкость и свободу, вроде ничем не объяснимую, но такую реальную, что хотелось просто смеяться. Кажется, он освободился от сдерживающих его рамок, от клетки, в которую сам себя запер. И знал, кто его освободил. Юри. Виктор чувствовал идущие от него искренние эмоции и никак не мог придумать, что дать ему в ответ? Как отблагодарить за этот дар? Думал, готов ли он снова открыть кому-то свою душу? Ведь тело отдать намного проще — это просто приятно, Виктор давно уже не видел особого таинства во взаимном получении удовольствия. Но с Юри — все по-другому, настолько, что даже пугает… Когда Виктор поднял голову, глаза Юри уже были закрыты, и сам он размеренно сопел. Невольно улыбнувшись, Виктор осторожно перекатился в сторону и шепнул во все еще немного алое ухо: — Поздравляю с выпуском, Юри. «Курс окончен, спасибо за внимание. Спасибо за все». Юри уже не бодрствовал, но еще и не спал. Он слышал эти тихие слова. «Прошу, будь моим тренером и дальше!» — хотел крикнуть он… Но не смог: сил не было даже открыть глаза. Да и имел ли право на эти слова? Ведь договор закончился, Виктор и так слишком много уделил ему времени! Да и все, что он делал… это же имело какое-то значение только для самого Юри, потому что он давно влюблен, а Виктор… Что чувствует сам Виктор? Значит ли Юри для него что-нибудь? А если нет?.. Нет, лучше даже не задавать вопрос — если ответ отрицательный, он не хочет его слышать. Не нужно усложнять: у них был договор, все выполнено честно, оговоренный срок вышел, и теперь Юри должен уйти. Должен. Тут сон накрыл его, сильный, как объятия Виктора. И пах он тоже Виктором. Как и сам Юри.

***

Проснулся Юри уже вечером: на улице начало темнеть, в комнате тоже был полумрак. И не было Виктора. Укутавшись в одеяло, парень пошел его искать. Кажется, им пора поговорить. Да, пора, даже если ему отчаянно не хочется, но… Надо. Как же он сейчас ненавидел это слово! Помявшись на пороге кухни, где Виктор разливал по двум кружкам кофе, Юри засмотрелся, будто пытался даже такой момент впечатать в память. И не знал, сколько еще стоял бы, наблюдая за привычными движениями, слушая любимый красивый голос, что сейчас тихо-тихо напевал незнакомую мелодию, но тут Виктор заметил его и повернулся — с улыбкой на губах и кружками в руках: — О, Юри, я как раз собирался тебя будить! Что такое? — мгновенно он стал серьезным. Юри невесело усмехнулся — неужели у него на лице все написано? Что ж, шила в мешке не утаишь. Только больше кровоточащих ран появится. — Виктор, я… готов вернуться в клуб, — наконец произнес он, смотря Виктору не выше груди. — Уходишь? — полуутвердительно спросил тот и со вздохом сел за стол, услышав в ответ: «Я должен». Потерянно провел рукой по лицу, взъерошил волосы — не ожидал такого исхода? Но ведь договор… Забыл про него? — Так быстро… Ты уверен? И это стало последней каплей. — Нет! — прокричал Юри, пугая напором чувств в коротком слове даже себя. Что уж говорить о потрясенно уставившемся на него Викторе? — Совсем не уверен! Я ведь люблю тебя, уже давно, эти две недели были лучшим, что произошло за всю мою жизнь! Я был бы рад остаться, но в качестве кого, Виктор? Ученика? И целовать тебя с мыслью, что это все очередные тренировки? Спрашиваешь меня, но скажи — а ты сам хочешь, чтобы я остался? Скажи уже хоть что-нибудь, я совсем запутался! Юри тяжело дышал; пальцы до боли, до онемения впивались в одеяло, но он не обращал на это внимания. Он чувствовал невыносимый стыд — зачем раскрыл рот? Заче-е-ем?! Идиот, хотел же промолчать, по-тихому попрощаться, но нет, надо было устроить драму напоследок! Как теперь смотреть Виктору в глаза в универе? Как?! «Будто я без этих слов смог бы…» Виктор все молчал. Юри горько усмехнулся, вот только в конце сорвался на всхлип. И, закусив губу, чтобы не расплакаться, вышел из кухни. Пора собирать вещи? И быстрее, быстрее отсюда, покуда он еще может держать себя в руках! Виктор молчал и в машине, молчал и все ступеньки, пока они поднимались по лестнице в уже такую чужую Юри квартиру. И весь этот путь Юри провел, как на иголках. Он даже хотел вызвать такси — да что там, он уже набирал номер, но Виктор настоял, что довезет его сам. Какая-то часть Юри, безмерно наивная, ждала, что Виктор удержит его. Что дернет за руку, скажет: «Пошли домой, Юри-и», — и снова вернет в свою квартиру, где каждый день выбивает почву под ногами, где каждая комната памятна до мгновенно алеющих щек. Но вот Юри переступил порог, а Виктор остался снаружи. — Помни, даже если телом я не рядом, духом я всегда с тобой. Не облажайся и не подведи меня! — произнес он как обычно, ровным тоном с ноткой несерьезного веселья, вот только чувствовалась какая-то наигранность. Да и все эти две недели были всего лишь игрой. А Юри, забыв про правила, заигрался. И после, обняв через порог его, еле сдерживающегося, Виктор ушел. Причем назвать его предателем язык не поворачивался: все же он выполнил свою часть сделки, никто не указывал в условиях, что кумир должен тут же влюбиться в Юри, никто не прописывал в условиях счастливый конец. Да, все оговоренное — выполнено. Вот только обошлось обучение Юри дороже, чем он мог рассчитывать, и никакими деньгами это не оплатить. Нет, хватит. Он ведь знал, на что шел. Знал! И повторил бы еще раз, если бы выпал шанс вернуться. Вернуться… Но прошлое его не ждет. Ждет будущее: завтра у него выступление — пора все возвращать на круги своя? Да, теперь все будет по-прежнему: снова универ и Виктор-преподаватель. Снова дом и Виктор-изображение на плакате. Снова слезы в подушку и пустые мечты. Все, наконец, будет как прежде, он сможет вернуться на работу. Юри ведь так этого хотел! Но отчего тогда он, прислонившись к закрывшейся за Виктором двери, в голос плачет, размазывая слезы кулаками? Потому что вот и все. Виктор ушел.