Дикая охота. Перекрестки миров

Камин уютно потрескивал, прогревая помещение и щедро расплескивая по полу мазки золотисто-рыжего света. За окнами, зашторенными полупрозрачными занавесками, бродила чернильная мгла, и далекие огоньки окошек казались гроздьями звезд, по воле богов опустившихся ниже. Стояла безветренная, тихая погода, ночь была ясной и погожей, и Атеа с некоторым сожалением подумала о том, что сейчас ей очень бы хотелось прогуляться по улицам Расфаля – заметенный снегом город казался сказочным, игрушечным, каким-то чаровным. Из окон дворца было видно, как на площадях искрится снег, взбитыми шапками укрывавший крыши ближайших особняков и превративший окружавшие их сады в облачные рощи. Однако Атеа не смотрела в окна: поверх бокала из хрусталя такого тонкого, что он, казалось, мог треснуть от самого легкого касания губ, королева глядела на Неассу, попивавшую вино напротив. Их беседа длилась уже час – они обсуждали вопросы, касающиеся учебы Келахана в Расфале. Первый восторг уже давно оставил Неассу, и женщина взяла себя в руки – теперь каждое ее движение вновь оттеняло достоинство, настолько ненавязчиво и мягко, что у любого бы сложилось самое приятное впечатление о собеседнице. Ее нельзя было назвать красивой – однако зрелость в сочетании со сдержанностью и умением подать себя играли ей на руку, делая ее привлекательной. В том – как и во всем, что касалось Неассы – не было вызова, не было вообще ничего, что можно было бы трактовать как оскорбление. Бархатный мягкий взгляд карих глаз был в меру кроток, спокоен, и Атеа вновь задалась вопросом: в действительности ли она была такой, либо же все это – лишь искусная маска, созданная со всем возможным изяществом и точностью? Королева отставила бокал в сторону – в полумраке круглого зала вино казалось почти черным. Для встречи с Неассой она выбрала едва ли не самое уютное место во всем дворце: одну из широких комнат в северной башне. Здесь было мало позолоты и много дерева, окна едва ли не от пола и до потолка, стеллажи с книгами – к сожалению, бестолковыми в большинстве своем. Некоторая польза от них все же была: корешки с золотым тиснением чудесно вписывались в интерьер, из-за чего зал казался очень… домашним. Он чем-то напомнил Атеа другой зал – в Келерийском замке. Разве что там было гораздо лучше. Тот чудесно подходил для баек, посиделок со старыми друзьями, в нем все слова обретали глубину и объем – этот же предназначался для сплетен, тихих шепотков, что оставляют на губах привкус пыли, а в ушах – шорох сухих листьев на гладких мраморных ступенях. Она и думать не могла о том, чтоб попытаться превратить здешний дворец в тот диковатый, северный уголок, где вместо роскошных ужинов ждала простая похлебка или каша, щедро сдобренная травами, где кровати были жесткими и узкими, где было почему-то гораздо теплее, чем здесь… Во дворце же ей по вечерам приходилось кутать плечи в белую шаль из тончайшей шерсти, чтоб хоть как-то согреться, но платок едва ли спасал, а бань, старых добрых бань в этом растреклятом городе и подавно не было. - Моя королева? – Неасса чуть склонилась в ее сторону, встревожено глядя на Атеа, - С вами все в порядке? - Да-да, - Атеа одарила ее рассеянной полуулыбкой, - Так, задумалась на мгновение. Порой воспоминания приходят неожиданно – думаю, вы знаете, как это бывает. - Как и всякий человек с живым и чувствующим сердцем, моя королева, - женщина опустила ресницы. Она деликатно не спрашивала, что же за воспоминания донимают королеву, и Атеа это оценила: она уже проделывала подобный трюк в присутствии воспитанниц Виаллы, и те не смогли сдержать кокетливо-очаровательного любопытства. Тогда Лебедь строила из себя задумчивую даму лишь для того, чтоб понаблюдать за реакцией девушек, сейчас – тоже, и эксперимент можно было счесть удачным. Во всяком случае, она увидела то, что хотела увидеть. Стоило поощрить Неассу и убедить ее сильнее в своем расположении. Не настолько, чтоб та забылась и решила, что может вить веревки из своей королевы, но ровно настолько, чтоб мать Келахана сама старалась во всем угодить ей. - Прекрасно сказано, госпожа Неасса, - она прикрыла глаза, удобно устроившись в высоком кресле и откинув голову на спинку с мягкими подушками – пускай Неасса видит, что королева умиротворена и расслабленна, - Этот зал немного похож на иное место – место, где я росла. Удивительно, однако в том суровом краю я ощущала себя самым счастливым ребенком на свете, когда мы с моими сверстницами собирались у камина холодной зимней ночью, а наши мудрые Наставницы принимались рассказывать нам невероятные истории, что оживали в нашем воображении… Сказать по чести, это тоже было ложью. На самом деле, в Белый Зал их не допускали до самого Второго посвящения – а до того времени все их вечера проходили в кельях, где они буквально падали без сил на холодные кровати и долго-долго грели их теплом собственных тел. Мудрые Наставницы тоже не слишком часто расщедривались на долгие байки – зато подзатыльники раздавали направо и налево хоть на рассвете, хоть глубоким вечером, и энтузиазм их нисколько не иссякал. В случае Атеа, чаще всего ей вслед по коридорам Гильдии летели разъяренные вопли Крылатой Ашлинн, Крылатой Сольвэ, Крылатой Шевь – а потом догоняли и они сами, и их розги, и долгие нотации, и работы, которые должны были научить ее уму-разуму… Потом еще пару дней в замке стояла спокойная тишь, а дальше все начиналось по новой. И эти воспоминания по-настоящему грели ее – уж точно лучше, чем молочно-белая шаль на плечах. - …я могу назвать себя счастливой женщиной – и уверяю вас, дорогая Неасса, что сделаю все, чтобы юный Келахан не только получил достойное образование, но и сохранил в сердце своем самые теплые воспоминания об этом времени. Юность – прекрасная пора, и мне бы хотелось, чтобы мальчик сполна ощутил все ее радости. Или почти все. Только бы не пришлось в один прекрасный день его прекрасной юности вытаскивать мальчишку от шлюх, Хартанэ. Перед глазами живо возникла картина, как она, молодая и красивая, лежит на смертном одре подобно Гилеону, а в ее покои втаскивают сконфуженного Келахана, которого Тэаран приволок сюда прямо из дома Кордей. В этом случае он оказался бы ее братом не только по крови, но и по духу. - Благодарю вас, ваше величество, - голос Неассы отвлек ее от череды довольно забавных картинок и размышлений о том, что было бы, если бы рыжая девица Кордей заманила в свою постель всех возможных претендентов на трон Тинереда – и всех бы их пережила. С Кионой, наверное, получилось бы особенно занятно… Атеа сосредоточилась на том, что говорила Неасса, заставляя себя держать лицо, - Я доверяю вам своего сына – и собственную жизнь, и делаю это с легким сердцем. Я служу Тиннереду и вам, моя королева. - И я ценю это, - кивнула Атеа, - И знайте: ваша преданность не останется незамеченной или забытой мною, - она потянулась за бокалом, сделала один глоток, подавив желание поморщиться: одно название, а не вино. И как этим умудрялись упиваться дамы Расфаля? Лебедь вновь заговорила – их с Неассой разделяло пустое пространство над столом, уставленным серебряными блюдами с легкими закусками, которыми тоже наесться получилось бы разве что у воробья, - В любом случае, я рада, что мы обсудили судьбу Келахана. Я прослежу за тем, чтобы программа его обучения соответствовала желаниям и стремлениям мальчика, и чтобы нагрузки были соизмеримы с его возрастом и силами. Уверена, он прекрасно себя проявит. Теперь же мне хотелось бы поговорить с вами о вещах более неприятных, однако насущных. Первоочередных. Она выделила последнее слово, и атмосфера в комнате незаметно изменилась, стала словно бы звонче, острее. Неасса смотрела на нее внимательно, и Атеа про себя отметила, что от нее сын взял привычку слегка клонить голову набок, слушая собеседника. Плавно покачивая в руке бокал, королева негромко поинтересовалась: - Госпожа Неасса, что вы знаете о Дикой охоте? Женщина чуть заметно нахмурилась, задумавшись – вероятно, она ожидала иного вопроса. С другой стороны, Атеа поднимала эту тему перед Советом еще до того, как ей на голову возложили венец, подчеркивая свои намерения защитить Тиннеред от грядущей беды. Не только Тиннеред, раз уж на то пошло – однако перед держателями земель на тот момент стоило говорить лишь о подконтрольных им территориях. Ныне она еще не беседовала с Советом об этом – хоть покуда все держатели находились во дворце. С Хагардом и Ливарном будет просто, а вот Орлэйт и Тамервин… Не отвлекайся. Лебедь бросила еще один взгляд на Неассу, по-прежнему мешкавшую, и мягко, словно бы невзначай, заметила: - Я предпочитаю прямоту, госпожа Неасса. И ценю искренность. - Да, моя королева, - Неасса вновь склонила голову, показывая, что услышала и приняла к сведению слова Атеа. Повременив еще немного, она выдохнула, - Что ж… Думаю, что нет нужды говорить о сказках, которые нам рассказывали в детстве. Я родилась спустя семь лет после Белой Смерти – память о той страшной, долгой зиме была еще свежа, а потому нянюшки, пережившие эту пору, часто баяли нам о ней. Спустя какое-то время былые беды забылись, жизнь текла, я вышла замуж, родила сына – и думать забыла о том, что в мире есть Изломы; это казалось мне чем-то… далеким, несуществующим. Дикая охота всегда виделась мне сказочным кошмаром – человеку трудно верить в то, что он никогда не видел, ваше величество. Я никогда не видела полчищ чудовищ, рыщущих у ворот моего дома – и по сей день мне сложно представить себе подобный ужас. Атеа слушала ее, лениво кивая. Когда Неасса остановилась, королева еще некоторое время ждала продолжения, и женщина, вздохнув, сложила руки на коленях, а затем вновь заговорила – теперь голос ее звучал как-то неуверенно, и слова она подбирала с большей осторожностью. - Однако сложно не заметить того, что нынешнее время… тревожно. Старожилы говорят, что эта зима слишком похожа на Белую Смерть, и я склонна верить им. Я всегда была далека от большой политики – во всяком случае, до недавних событий: когда мой муж умер, ответственность за будущее сына полностью легла на мои плечи. А после того, как ваш покойный отец оказался во власти болезни, выбора у меня не оставалось – Келахан стал единственным вероятным наследником, о котором было известно, ваше величество. Атеа понимала, зачем это говорилось – и поспешила заверить женщину, что ей не о чем тревожиться: королева не считает вступление Неассы в игру попыткой занять место, по закону не принадлежащее ни ее сыну, ни уж тем более ей. - Наше поместье находится в самом сердце Тиннереда – и, как я уже говорила, особого интереса к тому, что происходит на иных землях, я никогда не проявляла. Однако даже до нас доходят вести, и они настораживают. Скажем так, я знаю, что на севере Эллоина, ближе к горам, обстановка очень тревожная – пустеют целые деревни в свободных землях… Во всяком случае, подобные новости приходили в поместье до нашего с Келаханом прибытия в Расфаль. Я не знаю, ваше величество, стоит ли тому верить, что из этих слухов является правдой, а что – лишь домыслами и предположениями. Мне тревожно. Все прочее по-прежнему остается для меня сокрытым в тени, и я ориентируюсь лишь по собственным ощущениям, которые наверняка любой здравомыслящий человек счел бы пустыми волнениями чересчур впечатлительной и мнительной женщины, - она коротко усмехнулась, однако в глазах ее на мгновение отразилась горечь, - Поэтому, ваше величество, я могу сказать вам, что о Дикой охоте знаю унизительно мало, если мы говорим о настоящем надежном знании. Я полагаю, - Неасса поджала губы, тщательно взвешивая каждое слово, слетающее с них, - Что угроза может быть реальной. Это по-настоящему пугает меня, так как я не знаю, чего ожидать от будущего, каким оно будет… Я чувствую себя… беззащитно. Атеа несколько удивила ее откровенность – если только Неасса не лгала и не играла. Она готова была руку дать на отсечение, что никто из дворян не задумывался о Дикой охоте, не воспринимая ее всерьез в принципе, а если бы кто из них и обратил внимание на тревожные вести, едва ли они позволили бы себе дать слабину перед королевой и признаться в своих страхах. Неасса же говорила открыто, хоть и она явно обдумывала все, прежде чем высказать вслух свои мысли. Впрочем, Атеа не слишком беспокоил вопрос, было ли правдой то, что ей только что говорила мать Келахана – она услышала то, что ей было нужно. - И это чувство совершенно оправдано – лишь глупец может чувствовать себя в безопасности, когда на порог его дома пришла беда, - молвила королева, в упор разглядывая Неассу. Та почему-то напряглась под ее взглядом – это было странно: похожую реакцию Атеа наблюдала в Лореотте, разве что люди замирали перед другой женщиной. Возможно, власть и впрямь меняет что-то исподволь. Или она просто не знает, чего ожидать от меня. Так или иначе, Неасса старалась смотреть мимо Атеа, чтоб не встретиться ненароком с ней глазами, и это означало, что она боялась, - Вы же не глупы, госпожа Неасса. Я хочу, чтобы вы знали: я намерена бороться за Тиннеред и готова к любой из возможных битв. К счастью, меня воспитали воином, и я не стану прятаться за стенами – со смертью нужно сражаться лицом к лицу; лишь в этом случае ее можно победить. А я не проигрываю. Никогда. Поднявшись из кресла, Атеа прошлась по комнате, ощущая взгляд Неассы спиной. Молчаливые, верные Стрелы Тиннереда замерли статуями у двери – им дела не было до разговоров, которые вела их королева; они не сомневались в том, что любое действие правителя совершенно оправдано. Скажи она им броситься в бурлящую ледяную реку – они сделали бы это, не раздумывая. Атеа все равно не доверяла до конца даже им, подспудно ожидая удара с любой возможной стороны и иногда мрачновато думая о том, что на крайний случай у нее всегда оставались Крылья, а потому в случае чего она всегда могла зарезаться. Правда, об этом думать тоже не особенно хотелось – слишком много незавершенных дел у нее оставалось, слишком много всего… Она остановилась напротив высокого окна, глядя сквозь мягкие складки легких занавесок – за ними лишь тонкое стекло, скованное рамами, преграждало путь ночной мгле, что стремилась заполнить каждую щель, каждую трещинку. Атеа вдруг показалось, что даже свет не спас бы ее от темноты, если бы хрупкий прозрачный барьер вдруг исчез: ночь хлынула бы в комнату, пеленая все густой тенью, и едва ли пламя могло бы остановить ее. От этого почему-то стало холодно, и королева, зябко передернув плечами, запахнулась в шаль сильнее. - Достанет ли вам смелости идти вместе со мной, чтобы бороться за жизнь своего государства? За жизнь сына? За собственную? Огонь потрескивал на поленьях – тихонько, почти что ласково раскалывая тишину, словно яичную скорлупу. Атеа обернулась к Неассе, ожидая ее ответа и разглядывая женщину. Если королева стояла, стояли и все остальные – но мать Келахана, вскочив на ноги, буквально тут же согнулась в поклоне, сложив руки на груди и как-то сжавшись. Голос ее дрожал. - Сын – все, что есть у меня. За него я готова сражаться до последнего вздоха. Моя жизнь в ваших руках, моя королева. Если я… если вам будет необходимо что-либо из того, что я могу предоставить… - Выпрямитесь, дорогая, - мягко молвила Атеа, подступая к ней ближе, - Со временем мне и правда потребуются все силы, какие я сумею собрать. Сейчас же это может подождать. Однако есть и то, что нужно мне прямо сейчас. Расскажите мне о ваших религиозных взглядах. Я слышала, что они довольно сильно отличаются от общепринятых – однако у них уже есть сторонники. Неасса как-то судорожно втянула носом воздух, плечи ее задеревенели. Больше ни в чем ее тревога не отразилась – женщина оставалась все такой же сдержано-благородной, спокойной. Атеа уже наловчилась выхватывать самые тонкие изменения и обращать на них свое внимание, а потому для нее эти перемены были значительными. - Вы можете не бояться, - негромко добавила она, - Я хочу услышать вашу версию – правдивую и соответствующую истине. Вы не показались мне фанатичкой, какой вас некоторое время назад мне пытались представить. - Фанатичка… - Неасса хмыкнула, как-то печально улыбнувшись. Меж ее бровей пролегла морщинка, - Да, я слышала подобные высказывания в свой адрес. К сожалению, чаще, чем мне хотелось бы. Некоторые даже полагают, что мое учение… опасно. - Я не могу справедливо судить об этом, пока не узнаю все от вас, - настойчиво проговорила Атеа, - Мне необходимо ваше слово. Правдивое – я услышу ложь, госпожа Неасса, поверьте мне. Поэтому не советую вам лгать и изворачиваться, недоговаривать – подобные вещи неизбежно натолкнут меня на мысль, что вы скрываете от меня что-то. И я буду вынуждена принять меры. Расскажите все как есть. С этими словами она вновь вернулась в кресло, кивком позволив Неассе присесть. Пока та собиралась с мыслями, разглаживая на коленях ткань платья, Атеа любовалась танцем огня на поленьях. Под почерневшими, обглоданными пламенем головешками рассыпались на ложе из золы и пепла малиновые уголья с раскаленными добела сердцевинами и золотыми кромками. Они походили на драгоценные камни – опалы, жар танцевал внутри них, прокатываясь по поверхности причудливыми волнами. Королева загляделась на эту завораживающую пляску, а потому голос Неассы в который раз за вечер вывел ее из странного оцепенения, в которое она раз за разом падала – видимо, это уже от усталости было. В любом случае, она не имела права на отдых, а потому сосредоточилась на рассказе женщины. - Я полагаю, ваше величество, что… - она замялась – Атеа почти видела, как она прокатывает на языке камешки слов, выбирая из них те, что подойдут лучше всего, - Что мир не делится на исключительное зло и исключительное добро. Наши убеждения и принципы зависят от угла, под которым мы смотрим на то или иное явление. От точки зрения, от условий, в которых мы находимся. Есть старая поговорка: орел на дне реки также счастлив, как рыба, выброшенная на берег. Что хорошо для одного, может быть смертью для другого – но так или иначе, все зависит от того, что мы определяем добром, а что определяем злом. Что определяем черным, а что белым, - она помолчала, кусая губы – морщинка меж ее бровей так и не разгладилась. Неасса разглядывала свои ладони – сухие и узкие, с резко выступавшими костяшками, но не лишенные какой-то утонченности и изящества. На мизинце ее правой руки красовалось узкое серебряное кольцо с плоским черным камнем; приглядевшись, Атеа сумела разглядеть выгравированное на нем изображение лисицы – насколько она знала, символ Бога-Лиса, одной из ипостасей Светлого. – То же самое и с тем, что мы зовем богом. Богами. Есть боги, которых мы определяем как силу темную, есть же те, кто в противовес им представляет силу светлую. Днем вы сказали, что устаревшие скрепы, мешающие развитию, необходимо разрушать – и я, ваше величество, полностью поддерживаю эту точку зрения. В этом и заключается смысл моего учения. - И что конкретно, по вашему мнению, является устаревшими скрепами? – уточнила Атеа. Разговор складывался любопытный. Неасса, склонив голову к плечу, задумчиво коснулась полупрозрачных складок вуали, укрывавшей высокую прическу. - Разделения мира на белое и черное, моя королева. Разделение на Светлого и Темную, если мы говорим о религии. Я убеждена в… целостности Создателя – единого, неделимого и объективно существующего бога. Он действительно един – разнятся лишь его проявления, которые наш разум определяет как принадлежащие к той или иной стороне. Иными словами, человек видит не истину, а ее отражение, искаженное разумом так или иначе – зависит от самого человека, от его воспитания, от множества других факторов… - То есть, ваше учение состоит в отрицании Светлого и Темной? - В отрицании разницы между ними, - качнула головой Неасса, - Разницу создаем мы сами. Почти всю свою жизнь я изучала данный вопрос, моя королева. Дело в том, что я… Она снова запнулась, и Атеа была готова поклясться, что на миг увидела страх в ее глазах – будто Неасса собиралась с силами перед прыжком с огромной высоты. Наконец женщина, опустив голову, заговорила вновь: - Дело в том, что во мне есть искра дара, - она говорила совсем тихо, почти шепотом – а в следующий миг поспешно добавила, порывисто и взволновано, - Она не проявлена и крохотна настолько, что ее почти что и нет. Есть лишь вечная жажда чего-то большего, смутное ощущение причастности, которое исчезает, не успев даже до конца оформиться. Это мучает меня и терзает столько лет... Я будто бы заперта внутри кокона, за которым творится настоящая жизнь, яркая, полная ощущений, полная красок. А я обречена на вечное существование. Это как если бы человек родился без глаза – он знает, что на мир можно смотреть по-другому, он почти что чувствует это, почти видит полно – но все-таки не может увидеть. Вот и у меня так же, - почти шепотом закончила Неасса, опустив голову. Атеа по-прежнему не чувствовала лжи – Неасса говорила правду. Разглядывая женщину, она так же негромко спросила: - Вы можете развивать свой дар? Неасса в ответ лишь развела руками, горько усмехнувшись: - Нет. Я безнадежна: искра настолько слаба, что я не могу сделать ничего. Это подтверждали и служители Светлого, когда родители в детстве хотели отдать меня в храм; подтвердили и… другие, - уклончиво договорила она. Про себя Атеа отметила это – нужно было уточнить, что имеет в виду Неасса, - Так или иначе, все, что мне даровано – те самые ощущения; я чувствую опасность, чувствую приближающуюся беду. Я знала о смерти мужа еще за месяц до того, как это произошло. Сил что-либо изменить у меня нет: я остаюсь всего лишь женщиной, которая совершенно точно знает о том, что Создатель есть. Это, впрочем, тоже не мало. И я не жалуюсь и не ропщу, - еще немного помолчав, женщина продолжила, - Так и сложилось, моя королева, что с малых лет я искала ответы на вопросы – ответы, которые мне никто не мог дать. В какой-то момент своей жизни я задумалась: в чем же состоит разница между Светлым, коему служит храм, и Темной, которой якобы души отдали ведуны-самоучки? Могу сказать вам, что пробовала и то, и другое – пускай у меня и не получилось, но тонкое ощущение силы, текущей где-то глубоко во мне, все равно осталось со мной. И я уверена в том, что природа этой силы действительно немного разнится – и в то же время едина. - Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, госпожа Неасса, - Лебедь нахмурилась: с одной стороны, она не испытала ни удивления, ни какого-либо другого чувства, которое могла бы определить, однако ей действительно было сложно понять, что скрывалось за словами Неассы. - Я тоже, моя королева, - женщина вдруг слабо улыбнулась, - В том-то и все дело: я тоже. Быть может, если бы мой дар был проявлен сильнее, я бы сумела – однако это не в моих силах. Единственное, в чем я уверена – так это в том, что существующее разделение на Светлого и Темную фальшиво и неправильно. Это и есть суть моего учения: донести до людей, что нет разницы меж служителем Светлого при городском храме и деревенской ведуньей, зашептывающей раны и избавляющей от хворей. Что эту разницу придумывают лишь те, кому это на руку – и остальные следуют за ними, убежденные в правоте первых. - Если все действительно так, как вы описываете, я не вижу причин объявлять вас фанатичкой, - Атеа сомкнула кончики пальцев, - Однако ваше учение вызывает насмешки и недовольство многих. Я слышала, что храм отрекся от вас. Почему? - Очевидно, как раз из-за моего учения. Храму не нравятся мои попытки фактически приравнять Темную к Светлому – тогда получится ведь, что нет объективного зла и добра: есть лишь субъективный взгляд, который окрашивает событие в черное или белое. И получится, что Светлый не так светел, как нам рассказывали из века в век, а Темная не так темна. Меня отлучили от храма, возбранив появляться на пороге и заговаривать со служителями, мой сын не получил благословения. Это, впрочем, не расстраивает меня, - Неасса усмехнулась, а затем подняла взгляд на свою королеву. Атеа заметила, как дрогнули на миг ее губы, словно женщина решалась сказать что-то еще, - Кроме того, храм полагает, что я являюсь пособницей Темной. - На каком же основании? – Атеа вздернула золотистую бровь. На этот раз Неасса не долго мешкала: Лебедь вдруг поняла, что мать Келахана и впрямь рассказывает ей все без утайки – во всяком случае, все самое основное. - Скажем так, есть довольно широкий круг людей, которые пришли к тому же, к чему в свое время пришла я. Однако они, в отличие от меня, обладают силами соединяться с Создателем. Хочу сразу же отметить, моя королева, они точно так же ощущают грядущую бурю, как ощущаю ее я – и собираются выйти против нее, - поспешно добавила она, избавляя себя от лишних вопросов, - Как и вы, они готовы бороться со смертью, и они не на ее стороне. Однако храмовники так не считают. Этих людей, как и меня, объявили сторонниками Темной, и сейчас идет травля – очень серьезная травля. Я помогаю им – помогаю добровольно: предоставляю различные средства, укрываю их, обеспечиваю связь с Эллоином – там ситуация похожа, и ведуны-самоучки подвергаются подобным гонениям. Там есть человек, который решает те же вопросы на территории Эллоина, я постоянно получаю вести от него. Возможно, мне стоило сообщить об этом – однако когда начались по-настоящему серьезные проблемы, ваш отец лежал при смерти, а вестей о вас не было. Я не сомневалась в том, что храм попытается избавиться от меня, если я посмею хоть слово сказать против – потому я окружила себя охраной, но начатого не оставила. Возможно, вы решите, что я пытаюсь совершить религиозный переворот, и в каком-то смысле это, пожалуй, даже верно – однако знайте: моей целью не является личная выгода. Во всем этом нет никакой выгоды для меня, кроме одной: мир сможет развиваться по-другому. Он выйдет из этого сна, в котором пребывает столько веков, из этой железной клети, в которую позволил себя загнать; человека больше не будет определять то, подносит ли он дары к порогу храмов или чтит духов лесов и рек. Его не смогут назвать отступником лишь потому, что для него не существуют границ. Злым или же добрым его будут делать лишь его поступки. Вот чего я хочу, моя королева – вот почему говорю об этом. И понимаю, что вы будете в своем праве, если решите наказать меня за своеволие, и приму это безропотно. Я уже говорила вам, ваше величество: моя жизнь – в ваших руках, вы вольны делать с ней все, что сочтете нужным. Атеа приходилось прислушиваться – Неасса понизила голос почти до шепота, и королева не могла ее винить в этом: во дворце уши могли быть всюду. Вернее, были всюду. Птица и сама предпочитала осторожность – но с другой стороны, рано или поздно все ее намерения будут ясны даже последней дворовой собаке, а потому вуалировать что-либо совсем уж рьяно она не видела смысла. Были вещи, которые она совершенно не собиралась пока что делать достоянием всего дворца, было и то, что так или иначе скоро выйдет из тени. Когда Неасса замолчала, она еще некоторое время разглядывала женщину, а затем, позволив себе мягкую полуулыбку, наконец заговорила: - Ну что ж, благодарю вас за откровенность. Возможно, что-то еще осталось недосказанным, но я думаю, что со временем эта недосказанность исчезнет. Так или иначе, Неасса, знайте: у меня нет причин вас наказывать, - вновь посерьезнев, королева поинтересовалась, - Люди, о которых вы говорите, известны в Тиннереде как скоморохи, верно? Мать Келахана закивала. Атеа задумчиво побарабанила пальцами по столешнице. - Вы умеете определять, есть ли в людях искра дара? - Нет, - в голосе женщины промелькнуло искреннее сожаление, она помрачнела, - Даже для этого сил моих недостаточно… - Хорошо. В таком случае, есть ли в вашем окружении кто-либо, кто может это сделать? Не служитель храма, - уточнила она, и Неасса медленно понимающе кивнула: - Я могу прислать к вам нужного человека, ваше величество. - Замечательно, - негромко молвила Атеа, - Это нужно сделать в ближайшее время, желательно – без лишнего шума. Мне необходимо кое-что проверить. Это первое. Второе: тот человек в Эллоине – вы можете с ним связаться? - Конечно, моя королева, - Неасса склонила голову, - В любое время. - В таком случае, сделайте это – и пригласите его ко мне. Я должна переговорить с ним. - Ваше величество, я боюсь, что сейчас у него слишком много забот… - неуверенно протянула женщина. Атеа обаятельно улыбнулась ей, прерывая Неассу. - Я понимаю это. У нас у всех ныне слишком много забот. Настоятельно прошу вас сделать то, что я попросила. - Конечно, ваше величество, - Неасса не проронила больше ни слова, опустив глаза. Атеа понимала: она и впрямь постарается все сделать в кратчайшие сроки и приложит все усилия для того, чтоб нужный человек и впрямь в скором времени появился в Расфале. Во всяком случае, теперь у Лебедя были рычаги давления на Неассу – которые та дала ей в руки сама, добровольно. Атеа не собиралась их использовать, если все сложится удачно. Если же нет… Оборвав саму себя, Лебедь обратилась к ней: - Я довольна нашей с вами беседой, госпожа Неасса. Благодарю вас за вечер. Я услышала вас – и рада тому, что услышала. Получив дозволение королевы и пожелав ей доброй ночи, Неасса покинула круглый зал, и Атеа осталась в одиночестве – если не считать гвардейцев. Те, впрочем, никак о себе не напоминали, и она легко могла бы забыть о том, что не одна в комнате – если бы могла забыть обо всем прочем. Мыслей в голове стало еще больше – Атеа почти не сомневалась в том, что именно скоморохов поручили найти Меред. Однако те же самые скоморохи пытались убить Атеа – если верить Тамервину. Верить ему мог лишь безмозглый идиот, а Лебедь все-таки не считала себя таковой. Держатель Севера явно что-то затевал, и разгадать, что именно, надо было как можно скорее. Храмовники в таком случае тоже становились еще одной проблемой, которая могла помешать планам Лорелей – значит, с ними тоже нужно было разобраться. Атеа тяжело вздохнула, снова стягивая с волос золотой венец и выпутывая из переплетения литых листьев собственные кудри. Так или иначе, ей требовалось больше информации – а значит, нужно было тянуть ее отовсюду, откуда только можно было.