Дикая охота. Перекрестки миров

Край океана лизал ее босые ступни, ластился прирученным послушным зверем, догонял ее, как бы далеко она ни пыталась отойти от кромки горько-соленой воды – и тянул за собой, обратно к выбеленной солью полосе гальки, выглаженной почти что до шелкового, мягкого… Волны не были холодными – они казались и прохладными, и теплыми одновременно. Далеко на горизонте беспокойная вода сливалась со странным перламутровым небом – такое небо бывало, когда близился шторм, встревоженное и злое, бугрящееся налитыми свинцом облаками, которые ветер волок невесть куда, к ведомым лишь ему землям. Вместе с тем в глубинах этого неба, в кавернах густой синевы, танцевали созвездия в шалях из пыли, просыпавшейся с пушистых хвостов комет, растворялись цветными чернилами пятнышки туманностей. Раз или два она видела, как в прорехах меж туч проплывают огромные создания, медленно и величественно взмахивая то ли плавниками, то ли крыльями. На их гладких боках блестели то ли звезды, то ли капельки соленой морской воды, в громадных черных глазах застыла вечность. Ива готова была поклясться, что слышала их песни – горькие и протяжные, как шелест морских волн, как печаль, которой не было ни конца, ни края, как… Я создала самую прекрасную могилу на свете. Время здесь текло странно, оно, соединяясь с ее телом, странно замедлялось, и Ива, оборачиваясь, видела, как морской просоленный ветер вьется меж растрепанных прядей ее волос, качая их так, словно она сама находилась под толщей воды. Все движения здесь были такими – они текли, казались плавными, и в этом была такая страшная обреченность, что ей хотелось кричать до хрипоты – но даже звук тут замедлялся, и она могла видеть, как волной расходится воздух от ее губ, когда она пыталась произнести хоть слово. А голоса не было – он сливался с шелестом океанских волн, с грохотом опрокидываемых на утесы валов воды, и девушке казалось, что этот мир по капельке отбирает у нее ее жизнь. Впрочем, наверное, так и было. У берега тоже не было ни начала, ни исхода – она брела бесцельно долго вдоль линии воды, изменчивой и неверной, пытаясь найти выход и сражаясь с собственным отчаянием. Пожалуй, страшнее битвы она не знала – и едва ли узнает однажды, если сумеет выбраться; Ива не могла себе представить хоть что-нибудь настолько же страшное и наполненное безнадежностью, как это странное место, как эта тюрьма, стены которой крепли с каждой секундой, проведенной девушкой здесь. Вода была чистой – однако дна не было видно, даже если совсем близко подойти к воде, даже если ступить в нее и смотреть, опустив голову вниз. Стоило войти в воду, как она забирала все, оставляя Иве лишь темноту под подвижной плоскостью воды. Девушка иногда думала о том, что если выхода не останется… если отчаяние совсем поглотит ее… - Замолчи немедленно!.. – зажмурившись, зашептала она, отворачиваясь от шумящего у самых ног океана. Слова, сорвавшись с губ, мгновенно растворились в пустоте, осыпаясь невидимым песком наземь. Где-то далеко-далеко, за горизонтом, в самом сердце океана воды закручивались в огромные вихри, окруженные кольцами пропоротых молниями туч. Вихри эти уходили и вверх, и вниз – в небо, к звездным провалам и тяжелым облакам, и в глубину океана, прорезая насквозь пенные волны. От них огромные валы катились во все стороны, набегая друг на друга – Ива почти видела, как серебристо-белые верхушки волн седлают владычицы морей и гонят их прочь, на все стороны света прямо из сердца шторма. Здесь, на потерянном в вечности берегу, она слышала лишь эхо далекой бури, видела лишь бледную тень ее, знала, что ее не коснется разбушевавшееся море – ее стерегли другие беды. Они ходили за ней целым сонмом, не отставая ни на шаг и наступая точно в ее следы, которые держались на пестрящем галькой песке всего лишь секунду, а затем вода слизывала их, сцеловывала – и жадно волокла в свои пучины. Это было так страшно. Это было так… Я создала самую прекрасную могилу на свете. По правую руку волновался океан, по левую руку тянулся бесконечный берег, пустой и заброшенный. Кое-где из песка вырастали причудливые скалы со вросшими в серые бока иглами кристаллов, еще дальше – обглоданные ветрами и выбеленные временем громадные кости, распахнутые в небо ребра, длинные хребты… Наверное, они принадлежали драконам – или тем странным существам, что иногда величественно-медленно проплывали в небе над ее головой и пели свои странные, тоскливые песни. А может быть, они на самом деле плыли быстро, очень быстро, но она не могла того разглядеть. Ива даже не знала, сколько времени была заточена здесь – солнца здешний мир снов и видений не знал, как и лун. Было лишь небо странных оттенков – от бирюзово-синего до золотого, розового, бледно-перламутрового, иссиня-черного. Иногда его затягивали облака – как теперь, например. Иногда ее со всех сторон обнимали грозы, иногда облака опускались так низко, что путались у ее щиколоток белым тополиным пухом, иногда звезды садились ей на плечи, чуть ощутимо жаля кожу. Они были крохотными – странные клубочки света, перетекавшего под ореолом ослепительного сияния, в центре которого горело сердечко, что было меньше пылинки, меньше самой маленькой песчинки. Здесь Ива не знала голода, холода, усталости – ей не нужны были пища и сон. Она могла на одно мгновение закрыть глаза, а открыв, очутиться в другом месте. Пейзажи постоянно менялись, и она не знала, где окажется в следующий миг, где окажется, если моргнет, повернет голову или сделает шаг в сторону. Казалось, будто здесь, в этой точке пространства кто-то сплел воедино все возможные реальности, стянул их в одну нить, и они переплелись, тесно вросли друг в друга, как врастает лента в древесину, если повязать ее туго на растущую ветку. Иногда местность оставалась постоянной долго – как сейчас: судя по ощущениям, девушка пробыла здесь век, если не сотню веков. Здесь же все иначе тянется… Быть может, прошла только минута? А сколько прошло в моем мире? Что с моим телом? Аллэи… Слезы тоже были солоны, как море – однажды ей даже подумалось, что этот океан был слезами тех, кого заманила сюда Лилен. А может быть, слезами одной лишь Ивы? Могла ли она выплакать столько, чтоб хватило на целое огромное море, необъятное и бездонное море? После того как Лилен толкнула ее в каверну света, единственное, что могла она сделать в этой пустоте – это горько-горько плакать, пока мимо нее проплывали гнездышки галактик, в которых просыпались миры. Она помнила, как сжалась в комок, окутанная паутиной света, такой мягкой, невесомой и почему-то ощущавшейся голодной, и как долго плакала, прикусив собственную ладонь. Тогда долгое время она плыла в пустоте, подхваченная течениями сонных солнечных ветров, которым дела до нее не было, а над ее головой проплывали пылинки, из которых в следующий миг вырастали солнца, плоские миры, миры круглые и замкнутые в кольцо, миры, вогнутые внутрь самих себя… Они готовы были развернуться перед ней во всей своей красе, оттолкнув прочь бесконечную глубину неба, в которое она упала. Со временем так и произошло: когда слезы иссякли, Ива устало повернула голову – и очутилась в лесу. В его чащобах царила глубокая синь, невиданная, густая, словно варево старой ведьмы, запертое в черном стекле на самой дальней полке, позабытое хозяйкой так давно… Повсюду под ногами плескалась вода – тоже синяя, почти до черноты синяя, в ней тонули густые тени. Деревья клонились друг к дружке, связанные какой-то тайной, которой Иве не дано было вовек узнать – между ними от ветки к ветке тянулся туман, поймавший эфемерный свет в призрачное свое тело, преломляя его и рассеивая над островками земли, выныривающими из воды в ожерельях из белых водяных лилий. Гладь озер ничто не тревожило – лишь от шага Ивы расходились по темной поверхности круги. Уже тогда она поняла, что время здесь течет иначе: кольца ширились медленно, и она как никогда ясно и четко видела крохотную волну, которую поднимало ее движение. На синих папоротниках серебрилась роса – в ее каплях тоже были пойманы звезды, уже угасавшие, усталые… За черными стволами бесшумно двигались тени невиданных существ – серебряные звери, сотканные из дымки, что расслаивалась на волны лунного света, на тонкие силуэты, сливающиеся в один и вновь распадающиеся на несколько. Им тоже не было дела до Ивы, и она просто шагала по черной воде, и ноги ее не могли коснуться дна – ступала она прямо по прохладной поверхности, легкая и невесомая, как перышко. Девушка подняла свою руку, вытягивая ее – кожа чуть светилась синевой, будто бы кто-то набросил на нее тонкую, полупрозрачную вуаль. Мысли ее были в сотни раз быстрее движений, а потому Ива видела, как расступается воздух от ее вскинутой ладони, как он волнуется – тогда страх стал еще глубже. Я создала самую прекрасную могилу… Спустя еще один бесконечно долгий шаг она очутилась в Лореотте. В белом городе шел дождь – шел от земли вверх, к сталактитам и кристаллам, и капли медленно скользили мимо нее, тяжелые и крупные, проходя сквозь ее тело и не встречая сопротивления. Иве хотелось закричать. Ни единого звука в темноте, ни единого шороха, ни самого тонкого силуэта – только опустевшие улицы и камень, вбиравший в себя дождевую влагу, и свет кристаллов, призрачный и ломкий, и она, не отбрасывающая тень. Еще один шаг привел ее к горной реке, берега которой заросли цветущими рябинами. Ветер плел из сорванных лепестков фигуры танцующих девушек и расплескивал повсюду их звонкий смех. На огромном валуне у самой воды стояла Лилен, окруженная вихрями белых лепестков. Красные рукава ее льняного платья намокли от брызг речного потока, полынные глаза смотрели на Иву с материнской нежностью. В отличие от всего прочего здесь, она двигалась с привычной скоростью и казалась легкой, как пушинка. В ее горсти девушка заметила крупные, вызревшие ягоды ежевики – они окрасили ее пальцы темным соком, оставили несколько пятен в уголке алых губ. - Я создала самую прекрасную… - пропела она, смеясь. Дальше Ива не слышала – все затопил шелест осенних листьев на ветру, и рыжий вихрь скрыл Лилен, реку и рябины. Еще позже она бродила в лесу, скованном предзимьем, искала выход из ледяного лабиринта, шла по пустыне, чьи дюны вырастали вертикально вверх от земли до самого неба, а высоко-высоко закручивались спиралью и опрокидывались обратно, превращаясь почти что в кольцо, в витую дорогу, тянущуюся неизвестно куда. Потом было сонное селение в горах, тонущее в цветущих вишневых садах и кленах – Ива брела по пустым улочкам, и иногда прямо перед ней возникали силуэты-образы, лица незнакомых женщин, руки, расчерченные белоснежными узорами, напоминавшими облака. Они исчезали так же быстро, как возникали, и она не успевала ни рассмотреть их, ни сказать что-либо. Потом она очутилась на фиалковых холмах – под ногами землю устилал сиреневый ковер цветов, а над головой медленно плыли каменные острова, на которых росли деревья и степной ковыль. Тонконогие олени с рогами ветвистыми, словно кроны деревьев, медленно перепрыгивали с острова на остров, буквально пролетая над обрывами, но Ива успела заметить, что меж рогов у странных существ был еще один глаз – без зрачка, с голубой, запорошенной звездами, радужкой. Она плыла в лодке – вернее, падала с неимоверной высоты водопада, и ветер чуть слышно шелестел в ее волосах. Позже ее встретила сумрачная тишь Гарварнского леса, моховая и бархатная, полная шорохов еловых иголок и шелеста птичьих крыльев – а потом пустота смыла и это видение, и на смену ему пришли разливы болот под серым небом, прорезаемые лишь едва различимой дорогой, заросшей болотными травами. Вдоль дороги стояли безобразные существа с прозрачными рыбьими глазами, застывшие, подобно статуям, и глядели вслед далеким-далеким силуэтам, видневшимся в туманах впереди. Ива крикнула было Подождите! и бросилась за ними, но топь тоже растаяла, словно ее и не было. Одни образы были безумными, другие же – почти реальными. Их круговерть завлекала ее все глубже против ее воли, а потому Ива почти поверила, когда вдруг оказалась в деревянном просторном доме со слюдяными окошками, где на подоконнике стоял крохотный кувшин с букетом синих колокольчиков, а на постели в мягких белых одеялах сидела Аллэи. По ее обнаженным плечам струился свет, льющийся из окна, оба глаза ее были целы, и она смеялась, протягивая руки к девушке. Беззвучно вскрикнув, Ива кинулась к ней – но замерла, увидев, как глаза женщины затягивает мягкая, бархатная зелень полынных листков. Дальше был шаг назад, звездные колыбели и боль в груди – такая сильная, что девушка вновь свернулась калачиком в этой пустоте, где ее телу не требовалось никакой опоры. Птицы с огненными хвостами величественно взмахивали крыльями совсем рядом, их маховые перья почти дотягивались самыми кончиками до ее лица – а она лежала, опустошенная до самого донышка, и всхлипывала до тех пор, покуда слезы не закончились. Ей не было ни сна, ни покоя. В какой-то момент видения слились в бесконечное единое, они перестали изумлять ее, и теперь Ива пустыми глазами смотрела на океан, небо над которым наливалось мглой все сильнее. Странное дело: впервые за все то время, что она скиталась в этом царстве безумия, появилось хоть какое-то ощущение – девушка чувствовала холод. Он был совсем слабый, он так сильно напоминал вечернюю прохладу в начале лета, что можно было бы и вовсе не обратить на него внимания – если бы не одно но: крохотная искорка жара в ее груди теперь тоже ощущалась слабее. И Ива понимала, что это значит. Отчаяние снова навалилось на нее – девушка с трудом оттолкнула от себя отвратительное чувство безысходности, из последних сил концентрируясь на теплом угольке, что был не больше верескового цветка, где-то меж ребер. Он был единственной ее защитой, единственным оружием, он был всем, что у нее осталось, и Ива тихонько раз за разом шептала себе, что не позволит ему погаснуть. После этого всегда становилось немного лучше – на несколько минут, а затем страх снова сковывал льдом все нутро, и она могла лишь считать собственные вдохи и выдохи, если только они вообще могли существовать здесь. Ведь тело ее могло и не дышать вовсе, ведь тело ее… Судорожно втянув носом воздух – лишь для того, чтоб убедиться, что она может это сделать – Ива посмотрела на океан. Порой ей хотелось броситься в него, чтоб вода обняла ее, схватила, словно щепку и утянула на мягкое дно, где, быть может, тоже дремлют скелеты неведомых драконов, оплетенные цепкими гибкими телами морских водорослей… Так было бы проще, так было бы гораздо легче – только сделай шаг, только позволь воде забрать себя… Как она позволила лишь однажды Лилен войти в свой сон. Владычица Ветра приходила к ней несколько раз – неизменно в алом платье, неизменно – быстрая и легкая, как крохотная птичка. На впалых щеках ее горел румянец, глаза с полумесяцами зрачков, отражающими свет, блестели. И каждый раз она, подступая ближе к Иве, говорила ей, что достаточно сделать лишь шаг – и все ее муки прекратятся. В каждом из видений ей открывался этот путь избавления: пропастью, бегущей водой за пределами лодки, глубокими омутами, распахнутыми объятиями Аллэи. Сейчас вот – океаном. Наверное, потому-то так долго она теперь брела по пустынному берегу: здесь чувство того, что дороги назад нет, крепло и свирепело. Наверное, того и хотела Лилен – чтоб Ива все же сделала еще несколько шагов навстречу шторму, и тогда волны поднимутся, тогда океан возьмет ее и отведет к затонувшим кораблям, отдаст во власть морских чудовищ, навалится на нее всей мощью синих вод и раздавит ее. И тогда где-то в ином пространстве и времени сердце ее, запертое в теле, остановится. Если уже не остановилось… Я создала самую… - Замолчи, - прошептала девушка обветренными губами, зная заранее, что собственного голоса не услышит. Так оно и было. Даже измождения и физической усталости она не ощущала – лишь моральную, и это было куда как тяжелее. Ее темница из снов и видений крепла, обрастала плотью по мере того, как Ива отдавала ей собственную жизнь. Иногда в голову девушки закрадывались безумные мысли: что если так и впрямь было, и в конечном итоге она растворится здесь, в соли океана и белых иглах вдоль хребтов молний, в черных бочагах со звездами кувшинок вдоль окоема, в текучих песках странных пустынь? Что если она станет скелетом этого мира, частью ороговевшего каркаса, что с каждым новым пленником становится все сильнее? Еще иногда казалось, будто это место было на самом деле живым, и ощущала она себя внутри чрева гигантского зверя, который подпитывался за ее счет. Пожалуй, так оно и было: Лилен ведь по сути говорила правду – она создала самую прекрасную могилу. И это тоже было страшно. Ива вглядывалась в океан, отстраненно ощущая, как ветер играет с ее волосами, треплет их так ласково и мягко, словно бы это не он в нескольких верстах отсюда вьет шторм, как птицы вьют гнездо. Вокруг был перламутр, свинец, глубокая синь и непроглядная мгла, и прозрачно-ледяная бирюза, и белоснежное кружево, и гладкая острая кость, пропарывающая небо. В одной из звездных прорех опять мелькнул широкий, плоский, темный плавник – возможно, за миг до того странное создание смотрело на нее своими необыкновенными глазами, в которых плавилось и сминалось под тяжестью неведомых сил время. Впереди бесновалась буря, девушка чувствовала это так остро, словно сама была в сердце этой бури, словно волны подбрасывали ее в небо и тянули обратно, ломая ей ребра, за которыми, защищенное лишь тонкой костью да плотью, горело живое тепло, напоминавшее ей, что она все еще жива. Что этот мир покуда еще не забрал ее. Крохотную искорку, дрожащую где-то близ сердца, Ива грела воспоминаниями – самыми теплыми, что были у нее: памятью о детстве, такой красивой и чистой, звонкой, памятью о чудесах, что приключились с ней, памятью о… Девушка подавила рвущийся из груди всхлип – толку-то кричать и плакать? Женщина, чья улыбка могла бы растопить льды на самых далеких ледниках Таврании, женщина, в золотой радужке которой топилось солнце, женщина, в руках которой она чувствовала себя защищенной. Аллэи была той единственной ниточкой, за которую Ива держалась – больше у нее ничего и не осталось; в страшной темнице любое ее воспоминание становилось явью, и она легко могла забыться на полянах, заросших брусничниками, или в пещерах подземного города, таких таинственных и зовущих… но вот подделать Аллэи Лилен не сумела, и лишь поэтому Ива была еще жива – во всяком случае, слабо-слабо ощущала жизнь или бледный ее отголосок в себе самой. Жажда, неистовое желание вернуться, спасти, защитить и уберечь стали ее последним щитом, и когда отчаяние начинало подтачивать ее с новой силой, Ива вспоминала о том, ради чего ей стоило бороться и сопротивляться. Я создала… Все так же мучительно медленно, преодолевая сопротивление густого, словно патока, воздуха, Ива опустилась на берег, пропитанный океанской солью и горечью крови морских трав. Под ее ладонями влажный песок продавился, и ямки заполнились водой. Откуда-то она знала: стоит только войти в воду по макушку – и море заберет ее. Кажется, был даже такой напев, «Море забрало их»… Иногда она начинала петь себе – мысленно, ведь услышать звук собственного голоса здесь залеска не могла. Вот только все песни, которые она знала, были колыбельными – или же погребальными. Ива никогда не видела особой разницы между ними, а здесь любая колыбельная сразу же превращалась в последнюю песнь, в песнь, которую поют, прощаясь навек. А она ведь попросила Аллэи ждать – но как же можно дождаться того, кто сам не хочет вернуться? Ива хотела – неистово хотела. Просто не знала, как. Говаривали, что выход прятался там же, где и вход, но ни разу еще она не видела в этих видениях провала со звездами в сияющих глубинах. И все глубины здесь были иными – за ними дорога кончалась, не превращаясь ни в выход, ни во вход. Она просто обрывалась, и дальше было Ничто. Ива не верила, что отсюда не было дороги назад, ведь Лилен как-то проникала в созданную ею же могилу и покидала ее, когда ей заблагорассудится. Девушка не хотела думать о том, что сделать это могла лишь Владычица Ветра – это тоже было бы равносильно поражению, а Ива покуда еще держалась. Кожей она ощущала песок, мелкие камешки, соленую воду – крошево брызг щедро осыпало ее щеки водяной пылью, отчего лицо казалось мокрым. Отстраненно Ива сообразила, что не моргает, а остекленевшими глазами глядит за горизонт, туда, где за краем океана, почти слитого воедино с небом, молнии врезаются в грудь волн, высвечивая тело стихии до самого дна. Выход там же, где и вход… выход… Я… Интересно, как это – согласиться умереть? На что это похоже, больно ли это? Как это происходит, когда ты добровольно сдаешься, когда решаешься все-таки сделать шаг?.. Ива не знала, ей не хотелось знать – а в голове все крутилось тихое: - Выход там же, где и вход… Могу ли я решить не умереть? Могу ли я шагнуть в пропасть, уверенная в том, что не разобьюсь – и не разбиться? Могу ли я, погрузившись на дно, вдохнуть воду – и не захлебнуться? Время шло, волны накатывали на ее ступни, ветер за спиной нырял в разверзнутые клети ребер, плел сети из выброшенных на берег водорослей и ловил в них самого себя. Иве показалось, что вода подошла ближе – теперь море докатывалось до ее колен. С мокрых волос капли стекали на плечи и руки, падали за ворот рубахи, с плавников странных зверей звезды и зарницы падали на гребни, увенчанные кружевной пеной, и тонули внизу. Ива видела, как они вспыхивали под толщей воды перед тем, как погаснуть. Перед тем, как погибнуть. Входя в воду, они заведомо знали, что это конец. Так знает тонущий человек, когда видит, как жемчужинки воздуха, прозрачные и легкие, поднимается наверх, прокладывая тропу от его губ до поверхности, от колыбели его легких – до самой поверхности, от… Помоги мне, Создатель. Ей казалось, что она и есть тот самый человек. Умрет ли он, если решит не сдаваться? Умрет ли, если в какой-то момент откажется подчиниться ей? У нее были такие холодные руки. Ива искоса взглянула на собственные ладони, зарывшиеся в песок – к коже прилипли крохотные обломки ракушек, цветные камешки едва ли больше песчинки каждый, соль тонкими полосками расписала ее пальцы. На губах тоже ощущалась соль. Вновь подняв взгляд на океан, Ива поняла, что вода и правда подходит ближе. Позади волны тоже шуршали, и она медленно обернулась. Море подкрадывалось теперь к ней со всех сторон, окружало ее, и за спиной теперь горизонт тоже был затоплен. К костяным остовам неспешно ползла вода – океану не было нужды торопиться. Он придет к ней через долгие часы, а может, дни, а может, века. У здешнего океана было в запасе все время мира, он уже поймал ее в ловушку, он уже захлопнул капкан, и теперь знал – ей от него никуда не деться. Ива откуда-то знала, что иных видений больше не будет. Что такое для него ее короткая жизнь – жизнь сотен таких, как она? Наверняка он уже принимал в свои глубины потерянных детей чужих земель, и все они с обреченной готовностью шли к нему в руки. Интересно, а они, те, кто были до меня, согласились умереть? Шелест и шум волн не смолкал ни на секунду, в него вплеталась песнь небесных странников, чьи черные глаза поглощали море, свет и тень, поглощали все. Ива хотела крикнуть им, попросить, чтобы они забрали ее, но с губ сорвалась облачком пара пустота. Она вдохнула соленый воздух, почти чувствуя, как морская горечь влажной волной стекает по ее гортани вниз, как начинает топить ту искорку, маленькую, теплую… - Нет! – вскрикнула девушка, вновь не услышав себя. Впрочем, толк все же был: ощущение пропало. А океан покуда еще был далеко. Выход там же, где и вход. Она ощущала собственную истерику, панику, которая так прочно вцепилась в нее острыми зубами, что вырваться не получалось. Океан еще долго будет далеко – и у нее есть время, чтоб напомнить себе все самое важное, чтоб вплести это в саму себя так крепко, как только возможно; во всяком случае, Ива шептала это самой себе, не слыша себя – но зная, что слова все же сказаны. Она закрыла глаза, чтоб не видеть ничего: ни волн, которых высвечивали бирюзовым молнии и под которыми ворочалась голодная слепая Смерть, ни белых костей, выглаженных ветром и вечностью, будто бы рукой мастера, ни пустых безразличных глаз созданий, бороздящих небо выше облаков. Это было страшно, так страшно – остаться в шелестящей темноте без красок и движения и ждать, покуда вода поднимется выше, еще выше, покуда она коснется бедер, живота, локтей, омоет впадину меж ключиц… До этого было долго – но она уже начала ждать. - Я не хочу, я не хочу, не хочу! Я не умру!.. Аллэи, ты слышишь меня, я не умру, клянусь тебе!.. Она говорила самой себе – а еще этому миру, и поджидающей ее Смерти, терпеливо ждущей ее на дне. Я создала самую прекрасную могилу на свете. Ива уже видела глаза Смерти – однажды, когда дикий дух напал на нее. Она помнила видения, которые показывало ей жуткое существо, помнила алое солнце, падающее за черный край земли, прямо на сухие стебли, вонзавшиеся в небо копьями. Теперь было иначе – но так же страшно, а может, и сильнее. Но ведь тогда что-то спасло ее, что-то в ней самой, живое, теплое, что-то, за что она держалась до последнего и что отказалась отдать Смерти. Могла ли она отдать это что-то теперь? Ива не хотела ждать. Это значило бы, что она нарушила свое слово, данное ею, значило бы, что сама на своих руках она подносит на алтарь из костей и надтреснутых черепов самое дорогое, что было у нее – Аллэивар и любовь к ней. Аллэи бы сумела справиться – значит, и я смогу. Это ведь просто – не испугаться, когда это начнется, отказаться поверить в то, что это возможно, отрицать ровно столько, сколько потребуется… Это ведь такая ничтожная цена за то, чтобы она – была. Пересилив себя, Ива снова широко распахнула глаза. Море приблизилось к ней едва ли на пядь, и это было так мало и так много. На негнущихся ногах она встала, буквально вырывая руки из цепкого плена мокрого песка, медленно отошла дальше, в сердце берега – так, чтобы вода окружала ее равномерно. Теперь со всех сторон кольцом вокруг нее в десять саженей шириной была суша. Это вызвало хриплый смешок: она, запертая в клетке, ищет, как бы сделать так, чтоб времени у нее было больше. Какая… какая разница, Создатель – так или иначе, вода придет. И выбора у меня не будет – лишь одна дорога. Просто я могу решить не умирать – или же решить умереть. Нужно просто отказаться. Просто забыть о том, что мне страшно… Создатель, сохрани меня. Вновь опустившись на песок – здесь он покуда еще был сухой – Ива смотрела на волны, на небо, на странников в нем – так она решила звать их. Впрочем, это тоже не имело никакого значения: ей нужно было забыть обо всем, кроме самого важного. У самого важного были теплые сильные руки. Самое важное Ива поклялась защищать – а для этого нужно было забыть, что она умирает прямо сейчас.