Дикая охота. Перекрестки миров

- Не бойся. Тебе не нужно бояться – ибо твой дар и есть ты сама. Он неотделим от тебя, а ты – от него, вы связаны с ним навечно, и в этом нет ничего плохого. Доверься ему. Это подобно тому, как раскрывается бутон цветка, или как развязывается узел на веревке… - Почему ты прячешь лицо? Тэаргавар устало вздохнула, складывая руки на коленях и вознося короткую безмолвную молитву Небу. Сколько бы раз она ни приходила сюда, сколько бы ни билась, каких бы слов ни подбирала – все было без толку. Селкет словно не желала слушать ее, замыкаясь в себе всякий раз, когда Тэарга ныряла под тент разбитой старенькой телеги, чтобы поговорить с ней – а происходило это раза по три в день, не меньше. Именно эльфийка приносила ей еду и воду, уговаривала девушку выходить на воздух чаще, пыталась сделать все, чтоб та поскорее привыкла к новому окружению, к себе самой, к тому, что в монастыре ей лгали намеренно люди, желающие переделать ее, а в компании скоморохов с ней никогда так не поступят. Однако Селкет оставалась единственной, чей блок Тэарге не удавалось не то что разрушить – хоть на пядь расшатать. Порой эльфийке даже казалось, что за время их совместного пути он только окреп. - Я не прячу лицо, Селкет, - мягко проговорила она. Капюшон скрывал ее глаза от Селкет, однако сама Тэарга ясно видела девушку: та сидела напротив, глядя куда-то ведьме за плечо безжизненными, тусклыми глазами. Казалось, с тем же успехом она могла бы общаться и со стеной – Селкет не двигалась, изредка моргая. Подвижными оставались лишь ее руки: пальцы беспокойно изучали пространство, и создавалось впечатление, будто меж них растянут причудливый узор нити. Вот Селкет размыкает пальцы – и узор становится иным. Вот она складывает их, соединяет – и плетение снова меняется. Тэарга видела: в эту игру – только с настоящей нитью – играли младшие скоморохи, когда делать им было нечего. В Эллоине она называлась «кошачья колыбелька», и эльфийка могла бы очень долго размышлять, почему же в памяти народа она сохранилась под подобным странным названием, но объяснение наверняка было донельзя простым, а в реальности ее ждали неприступные стены, которыми Селкет оградила себя от всего мира – и от себя самой в том числе. Девушка научилась мириться с присутствием Тэарги, даже в каком-то смысле привыкла к ней и начала общаться с ней, вот только это общение со стороны Селкет чаще всего сводилось к одному и тому же вопросу, который вновь был задан. И на него нужно было отвечать, - Я соблюдаю негласные законы, предписанные во всех краях в отношении меня. Эту фразу можно было трактовать двояко, но Тэарга сообразила это слишком поздно. Взгляд Селкет на миг обрел осмысленность, ясность и остроту, когда она задала новый вопрос: - Это из-за того, что ты ведьма? Такая же, как… Она не договорила, не сумев произнести короткое «я», вновь вся сжалась – хоть и не сделала ни единого движения, только беспокойные руки замерли. Тэаргавар отметила в собственной голове прогресс – впервые Селкет, услышав ответ, который могла бы уже и наизусть сказать, спросила что-то иное. Вот только этот самый вопрос еще глубже вбивал в нее мысль о том, что она проклята. - Нет. По другим причинам. Такова традиция моего народа, - это было ложью, однако Тэарге нужно было вытащить девушку из той пропасти, в которую ее так грубо затолкали, - И ты должна запомнить, Селкет: ты не проклята богами и Небом. Нет ничего дурного в тебе, ничего злого. Ты умеешь чувствовать мир иначе – тоньше, ярче и сильнее, и это невероятный дар. Он – часть тебя, и эта часть дана тебе Создателем в той же степени, в какой дано все остальное. Селкет долго-долго смотрела куда-то мимо нее, чуть выше левого плеча – на тонкую полоску пронзительно-белого дневного света, льющегося из узкой щели меж краем тента и стенкой телеги. Эта полоса делила тяжелую грубую ткань пополам, и отсвет ложился на пол, мерно покачивающийся, будто лодка на воде, полз ослепительным лучом по нему, взбирался по подолу платья Селкет к ней на колени – и обрывался, не доходя до ее рук. Здесь были приколоченные к стенам лавки с ветхими, но добротными одеялами, настеленными поверх, но девушка все равно сидела на полу. Тэарга инстинктивно следовала правилам, а потому тоже опускалась на колени чуть поодаль – каждый раз, когда приходила. Ей не хотелось возвышаться над Селкет – так та закрылась бы еще сильнее, и тогда едва ли эльфийка сумела бы что-нибудь сделать. Сейчас же надежда оставалась, пускай и прозрачная. - Селкет, - позвала ее Тэаргавар, когда молчание затянулось тугим узлом, - Верь мне, Селкет. Я не лгу и не желаю тебе ничего дурного. - Ты прячешь лицо, - равнодушно заметила девушка – так, словно это определяло все. Впрочем, эту фразу эльфийка слышала уже десятки раз в самых различных вариациях – как вопрос, как утверждение, еще Небо весть как. - Лишь потому, что такова традиция, - спокойно отвечала ей Тэарга, - Мое лицо не представляет никакого интереса для мира. Знающие моего народа имеют свой кодекс, и я чту его и соблюдаю. Это было полуправдой: Знающие и впрямь имели кодекс, и она и впрямь следовала ему. Пункт о том, что облик свой она должна скрывать, Тэарга внесла в свой собственный кодекс – первым правилом, первым непреложным законом. Своего рода обет, принесенный самой себе. Селкет вновь замолчала – ее рассеянный взгляд не отрывался от полоски света. Тэаргавар предприняла еще одну попытку расшевелить девушку: - Пойдем со мной. Снаружи светлый день, ни облака на небе. А вокруг – заснеженные просторы, холмы, деревья в инее. Там свежий ветер, и он привольно гуляет над дорогой. Позволь себе взглянуть на эту красоту. Пойдем? Она протянула руку к девушке, неотрывно следя за ней. Может быть, та охотнее шла бы на контакт, если бы Тэарга и впрямь сняла капюшон – но что-то подсказывало ей, что это ничего не решит. Иногда даже казалось, будто Селкет спокойнее, когда лицо ее собеседника спрятано: когда с ней пытались заговорить другие, она опускала голову и вообще не реагировала ни на что. Даже Туава, чуткая и мягкая Туава, под крылом которой пригревались и оживали все скоморохи-сиротки, не смогла дотянуться до Селкет. Поэтому Тэаргавар продолжала работать, напрямую – словом, тенями – исподволь, упорно искала то, что еще не похоронено самой Селкет под гранитными глыбами ненависти к себе. С остальными семнадцатью ребятами, которых в монастыре сломали, было гораздо проще: они не взращивали эту ненависть годами, она была искусственно привита им – и сейчас они оживали, пускай медленно, но верно. Восемнадцатой была Селкет, и Тэарга намеревалась помочь ей, даже если придется биться об эту стену дни напролет. Второй раз за день девушка удивила ее – с губ ее сорвался еще один вопрос, который Тэарга не ожидала услышать: - Что такое красота? Эльфийка, сбитая с толку, сморгнула – кажется, больше ничем она себя не выдала, да и Селкет не смотрела на нее. В любом случае, сегодня девушка говорила. Пускай без интереса, пускай это все еще не имело для нее значения, но она начала говорить. - Думаю, что тебе самой следует ответить на этот вопрос, Селкет, - негромко проговорила она, осторожно подбирая слова, - Потому что каждый понимает красоту по-своему. Что кажется тебе красивым? - То, на что мне больно смотреть, - прошептала девушка, едва размыкая губы. - Что ты имеешь в виду? Расскажи мне – я хочу тебе помочь, - Тэарга неосознанно подалась вперед: сказанное Селкет тревожило ее. Та вдруг сфокусировалась на ней, пригвождая пустым взглядом прямо к дощатому полу. - Этот свет… - кончиком пальца она коснулась полоски света на собственном подоле, прочертила рукой линию вверх по воздуху, указывая на тонкую щель между краями полога, - Он красивый. Но мне больно смотреть на него. Простые, короткие фразы – так разговаривают дети, разве что очень затравленные. Селкет ребенком не была, Тэарга знала это: благодаря теням в самом начале пути она проникала в сознание девушки, когда та засыпала. Это, быть может, было не слишком честно – но скоморохи, посовещавшись, решили позволить ей использовать тень в особенно трудных случаях. С помощью энергетических токов эльфийка могла выуживать из подсознания образы минувшего, даже могла немного работать со снами, изменяя их и свивая хорошие видения – или же плохие. Последнего она никогда не делала: не делать зла – так звучал второй пункт ее кодекса. Да и редко она позволяла себе касаться таких тонких сфер без разрешения того, в чье сознание ныряла тень. В случае с Селкет такой шаг был нужен, необходим – лишь это помогло им узнать девушку достаточно; когда скоморохов привезли в монастырь, Селкет находилась там уже два года. Ей было шестнадцать лет – и в жизни ее приключилось много чего плохого. Она не знала иного отношения к себе: с Селкет очень рано начали происходить необъяснимые вещи, и вскоре в ее родном селении прознали об этом. Ее попытались схватить и силой увезти в Барэдан – столичный город провинции Эллоина, откуда девушка была родом, однако ей удалось сбежать. Приюта ей не нашлось нигде – из деревни ее прогнали как очерненную, в города она не могла попасть, так как ничего за душой у Селкет не водилось – а кто ты в человеческом городе, коли у тебя нет ни гроша? Напуганная, забитая, она скиталась по Эллоину, нигде подолгу не задерживаясь, бралась за всякую работу – пускай даже самую черную, лишь бы ее приютили и накормили. Она гнала от себя прочь все, что было связано с ее даром, но он неизменно находил ее, выдавая в ней ведунью. В Эллоине ведунов-самоучек не терпели еще сильнее, чем здесь, а потому девочку неизменно выдворяли вон за порог, за околицу, за городскую стену, порой грозясь пустить по ее следу Соборников – и иногда сдерживая обещания. Когда Селкет было четырнадцать, она явилась в Тиннеред, и тут-то ее и поймали приспешники Светлого. Два года она не видела солнца, два года ей внушали, что она осквернена прикосновением Темной, и Селкет, с самого детства слышавшая это и ненавидевшая собственный дар, перестала бороться. Тэарга знала, что перед ней сидит совершенно нормальная девушка: не ума лишенная, не юродивая. Она развивалась совершенно нормально, и во снах, которые ей плела Тэарга, была свободной, творила чудеса, смеялась и пела, училась, жила… С наступлением рассвета все исчезало, и Селкет забывала о том, кто она на самом деле. - Ты слишком много времени провела в полумраке, - Тэарга говорила спокойно и негромко, мягко, позволяя голосу литься рекой, как бывало, когда Знающие заговаривали что-либо. Вибрация, направленная ведьмой, переходила в звук, наполняя его, как вода наполняет пустой кувшин – вот и сейчас было так же: Тэаргавар хотела, чтоб девушка ощущала себя в безопасности и верила ей, - Поэтому больно. Но ты можешь отказаться от страха и выйти на свет. Поначалу будет непривычно, будет больно, однако совсем скоро это пройдет. - Нет, - со странной уверенностью Селкет вновь принялась бесцельно смотреть в одну точку, а пальцы ее все так же перебирали несуществующие нити. Тэаргавар уже собиралась было задать вопрос, когда та продолжила, - Отец говорил, что красиво все, что создано Светлым. Весь мир красив. Но я от Темной. Я вижу эту красоту, но она причиняет мне боль. Отец говорил, что я недостойна видеть. Он говорил, что взглядом своим я пачкаю чистоту всего, на что смотрю. Это было сказано так спокойно, что Тэарга застыла. Ничего нового Селкет не сказала ей – эльфийка и так знала, как жестоко обращалась с девочкой ее же семья, узнав, что в той есть искра дара. Дело было в другом: слова Селкет звучали как нечто само собой разумеющееся, нечто, что она признавала и полностью осознавала. Как клеймо, с которым она примирилась, клеймо, которое заставляло ее испытывать отвращение к самой себе. - Это ложь, Селкет… - начала эльфийка, но девушка чуть склонила голову, прикрывая глаза. Тэарга знала этот ее жест: он означал, что Селкет больше не скажет ни слова и ничем не покажет, что слышит, о чем говорит пришедшая. Несколько мгновений Тэаргавар разглядывала ее, а затем поднялась, тут же пригнувшись, шагнула к пологу и вынырнула из полумрака крытой телеги. В лицо тут же ударил морозный ветер – впрочем, и он не мог сорвать капюшон с ее головы и разогнать тень под ним. Дорога ложилась под скрипучие колеса телеги, за которой следом шла Тэарга – ей хотелось размять ноги и подышать. Очередная попытка оказалась безуспешной, ничего не менялось, и она ничего не могла сделать. Колонна разномастных телег и фургончиков растянулась по объездному тракту, ведущему к Расфалю окольными путями – их было не так уж и много, этих передвижных домов, но и за то стоило поблагодарить Небо. Раньше их занимали дети и те скоморохи, с которыми Тэарга работала, теперь же они начали обживаться в отряде, и необходимость в их изоляции отпала. Три из восьми телег, донельзя разбитых и старых, они обнаружили при монастыре, пять других приобрели во встречных селениях – причем договариваться о них всегда ходил сам Трисс. Тэаргавар подозревала, что у эльфа-полукровки имелись свои связи: заезжали они далеко не в каждую деревеньку на пути, даже если требовалось увеличить запас еды или зерна для лошадей, всюду Трисс шел прямиком в дом старейшин, после чего наведывался на постоялый двор. Оттуда он возвращался довольно скоро, с какими-то бумагами и скатками пергаментов, затем скоморохи разбивали лагерь на околице селения, а к утру у них уже было все необходимое: теплые одеяла, продовольствие, лошадь, фургон – в зависимости от средств деревни, судя по всему. Или еще от чего-либо – насколько могла судить об этом Тэарга, у скоморохов не водилось особо много серебра, и эта сумма с учетом всего уже должна была иссякнуть. Однако они заезжали в новые деревеньки, Трисс навещал старейшин, забирал послания из гостиниц – и все повторялось. К ним даже присоединилось несколько людей, и отряд их вновь вырос: теперь их было девяносто три, и Тэаргавар считала такое число уже немалым. Естественно, они привлекали к себе ненужное внимание. С деревенскими еще было просто – там, где у Трисса не было приятелей, они лгали, что землю их родной деревни на окраинах Гарварнского леса еще осенью погребли под собой болота, и теперь они ищут лучшей доли. Возможно, им не особо верили – а возможно, и верили, потому что лишних вопросов никто не задавал, мужчины серьезно кивали и давали дельные советы, а местные сердобольные кумушки порой совали детям-скоморохам куличи или пряники, а женщинам давали наборы ниток и иголок и прочую мелочь, что могла бы сгодиться в любом быту. Однако куда большей бедой были храмовники: пару раз на них выходили служители Светлого, уже прознавшие о том, что в монастыре не осталось ни души, и теперь рыщущие за ними по пятам, словно обезумевшие гончие. В первой стычке они взяли еще двоих храмовников в плен, во второй – потеряли человека. Теперь защитные плетения, которыми скоморохи ограждали лагерь от глаз и энергий служителей, стали изощренней, сложнее, но полностью уберечь их не могли. Трисс вел их к Расфалю так быстро, как только было возможно, и Тэарга знала, почему. Тиннеред был не самым большим государством – однако являлся лакомым кусочком, в особенности для соседнего Эллоина. И несмотря на то, что Храм не подчинялся Собору Эллоина, служители Собора влияли на всю религиозную жизнь Тиннереда. А Храм, в свою очередь, оказывал прямое влияние на политику в стране – получалась цепочка, которая вела к правителю Тиннереда, который должен был действовать с учетом интересов служителей Светлого, якобы изъявляющих его волю. Здесь официально ведуны-самоучки не считались преступниками, и Храм не мог устраивать суд над ними – это, впрочем, для самих храмовников считалось формальностью. Однако все те же служители вполне могли напеть правителю о том, что на Расфаль идет вольная армия тех, кто владеет волшбой. И это можно было вывернуть на любой лад, представив все так, будто бы ведуны опасны, и тогда владыка Тиннереда отдаст все нужные приказы – и начнется травля. Если они опоздают, руки приспешников Светлого будут развязаны, и тогда ничто им не поможет. С другой стороны, скоморохи могли уже опоздать. Тэарга понятия не имела, могут ли служители Светлого общаться с помощью энергий, как общались эльфийские ведьмы с помощью теней – но если такая возможность у них была, в Расфале их будут ждать. Она как-то спрашивала об этом Ашвари, однако та лишь руками развела. - Понятия не имею, - южанка морщилась, словно от зубной боли, - Для того, чтоб узнать, мне пришлось бы соединяться с белым источником – а по мне так удавиться и то приятнее. Птица Меред, ехавшая тогда рядом с ними и слышавшая разговор, заметила, что Птицы обладают таким даром, если направленно развивают его – разве что он сильно глушился расстоянием и, судя по всему, чем-то еще, потому как она не могла дозваться до других Танцующих, сколько бы ни звала. - Возможно, что и у храмовников есть подобная связь, - мрачновато добавила девушка из Паррена, на миг обернувшись через плечо и всмотревшись куда-то в хвост идущей колонны. Высокое голубое небо отражалось в льдистых ее глазах, в уголках которых сейчас залегла тень тревоги, - Мы могли бы попытаться узнать… - Так они тебе и скажут, - хмыкнула Ашвари, тоже оборачиваясь, - Да и так или иначе, сделанного не воротишь. Мы все узнаем, когда прибудем в Расфаль – а пока остается только гадать. Не думаю, что наши цепные друзья согласятся ответить на твои вопросы. Все они были правы – предсказать заранее, что ждет их, не мог никто. Тэаргавар искренне надеялась, что теперь в Расфале престол занимает Птица Атеа – еще одна Танцующая из Келерийской Гильдии: более того, эльфийке казалось, что так и есть, однако до селений, через которые они проходили, никаких вестей не долетало, а идти по главной дороге они не могли – слишком опасались нападений, которые смогут задержать их. Почти сотня ведунов могла не страшиться внезапных атак, однако на кону стояло время, и они не могли его терять. Если храмовники окажутся быстрее, если престол взял кто-то другой, если… множество если складывалось в одно-единственное быстрее, и путь этот напоминал больше извилистую реку, воды которой были полны темных омутов и острых донных камней. И следующий поворот мог вывести их так, а мог эдак, и в случае, если чаша весов перевесит не в их пользу, даже взятые в заложники храмовники никого не убедят в правоте скоморохов. Пленников было семеро – денно и нощно за ними следили, окружив их плетениями энергий так сильно, что те не могли и рукой двинуть незаметно. Караульные менялись, менялись и те, кто допрашивал храмовников – Триссу нужно было знать, много ли монастырей в Тиннереде, что еще делает Храм, чтобы выжить ведунов, имена тех, кто заправлял всем в Расфале. Сначала служители Светлого сыпали проклятиями и угрозами, обещаниями, что были одно страшнее другого, спустя пару дней надели маски холодного презрения и безмятежного спокойствия. Тем же вечером одна из женщин попыталась сбежать, однако не сумела и шага в сторону сделать, как ее запеленали еще сильнее. Теперь, спустя еще несколько дней, поведение их снова изменилось – и Тэарге это не нравилось. Сильнее даже, чем блоки у ребят-скоморохов, сильнее, чем эта бесконечная гонка со временем. Храмовники не разговаривали – даже между собой. Если раньше из открытой телеги доносился их приглушенный шепот, то теперь приспешники Светлого молчали. Единственное, что они делали – подолгу сидели и таращились в одну точку, но если в поле их зрения появлялся кто-либо из скоморохов, они начинали следить за ним, словно звери: клонили головы набок, смотрели не мигая, двигались как один. Вчерашнюю ночь Тэарга караулила их вместе с Фринаном – и всю ночь семь пар глаз со сжатыми в маковую росинку зрачками прожигали ее насквозь. Ни один из храмовников не пошевелился, не отвернулся, и Тэаргавар осознала, что испытывает страх. Ощущение это казалось почему-то каким-то вкрадчивым и было едва заметным, но она была совершенно уверена в том, что раньше уже ощущала нечто подобное. От этого становилось еще более неуютно, и Тэарга испытала настоящее облегчение, когда на рассвете ее сменил Ольдар. День ото дня чувство опасности, исходившей от этих людей словно от взбесившихся зверей, росло. Они больше не пытались сбежать, движения их стали рваными и резкими, и когда Тэарга поделилась своими мыслями с Триссом, услышала в ответ то, что и ожидала. - Я тоже чувствую, - эльф-полукровка отложил в сторону свои бумаги, полученные им в очередной захудалой деревушке. Долгое заточение в монастыре сделало его еще более хмурым, чем до того, да и скулы на его лице прорезались болезненно четко. Несмотря на это, Трисс восстановил свои силы и регулярно посещал храмовников, пытаясь добиться ответов, выведать что-либо с помощью энергий, но сознание пленников было словно огорожено белой стеной – тени Тэарги натолкнулись на нее, когда она решила воспользоваться проверенным способом, и не смогли пробить этот барьер, что казался монолитным. - Что ты намерен делать? – задала она вопрос, коротко взглянув на ворох пергаментов подле него. На одном свитке, еще не раскрытом, красовалась сургучная печать, а чуть ниже нее чернилами было нацарапано схематичное изображение лисицы. - То же, что и раньше, - угрюмо ответил мужчина, сардонически усмехнувшись, - Привезти в Расфаль доказательство того, что храмовники творят беззаконие. Получить официальную поддержку престола – возможно, теперь сделать это будет проще. А может быть, и нет. - Что ты имеешь в виду? – эльфийка насторожилась: выходит, власть все-таки сменилась, и трон Тиннереда отныне находился в руках нового короля. Или королевы. - На престол возведена королева. Весть пришла сегодня – во всяком случае, получил я ее сегодня, в Камышовом Ручье, - Трисс кивком головы указал на один из свитков, - Не знаю, кто именно: три женщины боролись за него, одна взяла. Так или иначе, нам предстоит встретиться с ней и донести до нее все, что произошло. Я надеюсь, что все пройдет так, как мне бы хотелось, и что она примет соответствующие решения. Что же касается храмовников… - на миг лицо его потемнело, но ведун совладал с собой, - Мы ничего не можем сделать. Остается лишь наблюдать. По сути, ничего более дельного Тэарга предложить не могла. После разговора с Триссом она пришла к Селкет – ей удалось вытянуть из девушки новые слова, однако это никак не приблизило ее к избавлению от блока. Тэаргавар размышляла об этом, шагая у края обочины и позволяя взгляду бесцельно утопать в белых снеговых шапках, укрывавших холмы и долины. Лопатками она ощущала опасность – и не была уверена в том, что знала, откуда исходило это чувство. Но так или иначе, сделать что-либо с ощущением она ничего не могла, а потому старалась прогнать его от себя, чтобы оно не занимало ее мысли. Тэарга всегда была настороже – теперь уже всегда, и даже в глубокой задумчивости оставалась собранной, а потому не видела смысла попусту забивать голову страхами и опасениями. Что бы ни случилось – все это уже начертано и так или иначе сбудется. У нее же между тем были дела. Помимо Селкет, она беседовала с теми, кого храмовники измучили в монастыре, каждый день. Часть из них уже практически полностью адаптировалась к новым условиям – эти люди шли на контакт легче, чем в тот день, когда они освободились из монастыря, двое уже даже начали осторожно экспериментировать с энергиями, вспоминая, каково это. Другие по-прежнему оставались закрытыми, хоть с ними и было проще, чем с Селкет, и они уже начали доверять ей. Ночами она плела им сны с помощью теней, внушала им покой и уверенность, по крупице давала воспоминания о том, как ощущается единение с энергиями – днями говорила, беседовала вслух. Не всегда об энергиях: порой она просила их делиться своими историями, порой рассказывала сама – легенды и забытые предания, или сказки о Лореотте, или о далеких берегах, которых она сама никогда не видела, или еще о чем-то. Это оказалось несколько тяжелее, чем она думала – такие разговоры отнимали у нее много душевных сил, однако результат того стоил. Было еще кое-что: она начала вновь слышать тень. В две последние ночи, пока древние потоки текли через нее во сны скоморохов, Тэарга уловила далекий шепот – едва различимый, едва слышный. Кто-то из сестер передавал сообщение с фронта королеве Шедавар, и Знающая чуть было не вскрикнула от изумления, когда осознала происходящее. Она полагала, что тень не способна распространять послания на такие дистанции – ведь до этого в пути Тэаргавар ни разу не слышала ничего. Возможно, кто-то из ведьм приблизился к ней, и теперь сеть была больше, возможно, роль сыграло то, что недавно ей пришлось погрузиться глубоко в мглистую тропу – так глубоко, что она едва там не осталась. Это вполне могло иметь подобные последствия, и Тэарга хотела знать, какие возможности глубокая связь с тенью открывает перед ней. Слепая Мэг готовила ее к тому, что однажды она, Тэаргавар, займет ее место – а потому обучала ее всему, что знала, и пророчила ей небывалую мощь. Эльфийка никогда не гналась за могуществом – она принимала его как часть собственного долга, как нечто, что она однажды принесет в жертву, однако теперь необходимость в этой жертве отпала, и она вновь могла изучать все, что интересовало ее, насколько это могло быть возможным в связи со всеми обстоятельствами. Ночью она намеревалась слушать, погрузившись в тень чуть глубже, чем до этого. Страх перед мглистой тропой в частности и тенью в целом все еще порой тревожил ее, однако послания ходили именно по этим незримым дорогам, и для того, чтоб услышать их, полного погружения не требовалось. А чтобы победить страх, нужно было войти в него снова – и снова, и снова, покуда вместо него не придет уверенность и знание того, что делать в той или другой ситуации. Тэаргавар предпочитала рассуждать логически, раскладывая по полкам свои действия, точно отмеряя глубину собственной концентрации и степень рисков, которым она подвергала себя и свое сознание. Она прекрасно знала, что в случае неверного расчета платить придется лишь ей самой – и лишь той ценой, какую назначит тень. А ставка всегда была одной и той же. Тэарге, конечно, не верилось, что тень могла забрать ее лишь из-за того, что она слушает ее, находясь далеко от основной сети энергий, но помимо того она еще черпала силы из потоков для того, чтоб поддерживать сны скоморохов. А это было уже не так безопасно. Впрочем, когда дело касалось тени, безопасность вообще переставала существовать. День клонился к закату, когда Трисс приказал разбивать лагерь в низинке под боком у сонного холма, поросшего молодым березняком. Дров в роще оказалось предостаточно, и совсем скоро на вытоптанных полянах выросли рыжие цветы костров. Мужчины мастерили лежанки, женщины готовили ужин. Меред занималась лошадьми – Ашвари, по всей видимости, была где-то поблизости. Тэаргавар закончила обход своих подопечных – оставалась лишь Селкет, и эльфийка собиралась принести ей еды и попытаться вновь поговорить. Она направилась к ближайшему костру: у котелка стояла Агата, закутанная в три шали поверх мехового плаща, и черты ее лица терялись в клубах пара и витках дыма. У огня ютились и дети: Бера, Нэлен, сухопарый мальчишка Хайнур, еще не оправившийся после заключения в келье монастыря, но уже начавший приглядываться к остальным ребятишкам, девочки-близняшки Майя и Лотта… Еще одного паренька Тэарга заметила лишь тогда, когда подошла ближе к костру: тот сидел на принесенном из рощицы широком полене, и, глядя в огонь, растягивал на пальцах многоцветную пеструю нитку. Мирд, этот мальчик, тоже был родом из Эллоина, как и Селкет. Агата протянула ей миску с похлебкой, обеспокоенно спросив, как обстоят дела с девочкой – на что Тэарга лишь печально покачала головой. Все скоморохи переживали за нее, все пытались как-то помочь, заговорить с ней, однако Селкет безмолвно отказывалась от всего и никого не замечала. Тэаргавар, шагая к ее телеге, думала о том, что ни один блок не может быть нерушимым, а любая стена треснет, если только найти точку, одну единственную точку, где камень хрупок и тонок. Такие точки всегда были – оставалось лишь надеяться, что они близки к тому, чтобы освободить Селкет из тисков, в которых та жила столько лет. Когда она подходила к телеге, ощущение смутного предчувствия стало сильнее, острее и голоднее. Лопатками она чувствовала беду – а обернувшись, увидела лишь силуэты телег во тьме. Луна освещала широкие долины, заливала серебром пологи крытых фургонов, делала тени, что таились под их колесами, гуще – и падала на семерых пленников, что сейчас неотрывно смотрели на нее, связанные по рукам и ногам энергиями и настоящими веревками. Грязно-белые подолы балахонов полоскал ветер. Их стерегли скоморохи – двое мужчин устроили неподалеку от них костер и не спускали с храмовников глаз, пока те не спускали глаз с Тэарги. Даже с такого расстояния эльфийка могла бы поклясться в том, что ни разу никто из них не моргнул. Даже тяжелый полог не уберег ее от этого преследующего взгляда – он ощущался сквозь стенки телеги, сквозь дерево и плотную холстину в несколько слоев. Селкет не сказала ничего нового – лишь спросила, почему Тэарга прячет лицо, и, получив все тот же ответ, склонила голову, прикрыв глаза. Когда Тэаргавар вышла наружу из передвижного дома, храмовники сидели все так же – и по-прежнему смотрели на нее. Словно чего-то ждали – чего-то, что случится совсем скоро. И от этого становилось едва ли не так же жутко, как в провалах мглы, что затягивала мглистые тропы. Отличие было лишь в одном: тень Тэарга могла остановить.