Дикая охота. Перекрестки миров

Голове было странно легко и холодно – периодически Элан запускал пальцы в собственные волосы, непривычно короткие теперь, и сразу отдергивал руку. На ладони неизменно оставался пепел: как преступника, его остригли и вымазали всю голову сажей и пеплом, чтобы все вокруг знали о том, насколько же черна его душа на самом деле. Каждый день на закате эту процедуру повторяли на Золотой Площади, где собирались все обитатели дворца императора: молча они смотрели, как Элан раз за разом опускается на колени, как Флард запускает руки в костяную чашу с выжженными символами Темной и посыпает короткую шевелюру мальчишки горькой золой. В толпе были Мельвеог и Брон, и все ребята, с которыми он учился, и Смотритель библиотеки Зогар, и Старшие Служители – их взгляды были холодны, а бывшие друзья отворачивались от него, встречаясь глазами с ним. Он-то надеялся, что ему поверят, ведь они должны были видеть, как далеко он стоял в тот день, когда… Прикрыв глаза, Элан откинулся затылком на холодную стену. В казематах дворца было темно, стыло, из черных трещин тянуло еще большим холодом и сыростью. Груботканый балахон преступника не защищал от сквозняков, тело от него чесалось, да и колючая ткань раздражала медленно затягивающиеся рубцы от плетей, и из-за этого он не мог нормально спать, ничего не мог… Впрочем, даже это было мелочью по сравнению с тем, что ждало его впереди – и с тем, что происходило сейчас и произошло ранее. Били его лишь единожды – в первый же день, на закате сразу после того, как в Небесном Городе объявили траур. Элан твердил, что он не виноват, сбивчиво говорил, как все было, молил послушать его и пытался рассказать все, что узнал, но не успел поведать императору, однако учитель Флард, всего несколько часов назад готовивший его к церемонии празднования, сам высек его прилюдно под крики взбесившейся толпы, требовавшей немедленной казни. По законам Небесного Города обвиняемый должен был четырнадцать дней подвергаться общему осуждению, а на закате пятнадцатого его выводили на Золотую Площадь в последний раз, чтобы наконец вершить правосудие. На веку Элана у корней Древа еще ни разу не казнили кого-либо – но за время его обучения во дворце императора не случалось ничего, за что полагалась смерть. История помнила несколько случаев, когда преступнику присуждали высшую меру наказания – и ему повезло попасть в число тех, кому надлежало умереть вот так. Имя его предадут вечному позору – уже предали: во все края Эллоина разлетелись птицы с вестью о том, что случилось в День Восхождения и кто виновен в том. Страха Элан больше не испытывал – на смену ему пришла апатия и странная, ни на что не похожая усталость. Еды ему приносили немного, и пресная каша тоже была смешана с золой – преступнику запрещалось давать чистую пищу. Воду для питья брали из самых старых и грязных колодцев, и от нее горло пересыхало еще сильнее. С каждым днем Элан терял все больше сил: поначалу он еще пытался считать, сколько ему осталось жить, но потом решил, что занятие это не имело смысла. Больше ничто не имело смысла. Ночью первого дня его заключения к нему пришел Старший Служитель Годред. Элан смутно помнил тот миг – каждой клеткой своего тела он переживал боль, и это было мучительно настолько, что он не сразу понял, когда в темнице возник источник света. Им оказался зажатый в смуглой руке Годреда фонарь – некоторое время Элан фокусировал взгляд на размытом золотистом пятне, а затем, присмотревшись, узнал Старшего Служителя. Свет отражался в золотых кольцах, перехватывающих черную тугую косу мужчины, свет резко оттенял черты его жесткого лица и блестел каплями плавленого солнца в черных, словно трещины в стенах, глазах. Элан смотрел на него и молчал – он не знал, зачем пришел этот человек, но паники не было: во рту чувствовался привкус крови, тело ощущалось сухим, горячим и избитым, и мальчик даже не смог шевельнуться на жесткой лежанке, когда Годред остановился напротив него. У Служителя была странная, нездешняя внешность – Элан помнил, что мужчина был южанином, как и Тод, однако его друг совсем не походил на этого человека. Годред почему-то пугал его. - Поднимись, преступник, - приказал Служитель, и Элану понадобилось несколько долгих секунд, чтоб осмыслить его слова. Опираясь дрожащими руками о лежанку, мальчик с трудом выпрямился – и лишь тогда заметил нож в свободной руке Годреда. - Вы убьете меня? – вопрос сорвался с пересохших искусанных губ прежде, чем он успел опомниться. Птичий внимательный взгляд полоснул его по лицу, и мужчина все же ответил – он был первым, кто заговорил с Эланом. - Не сейчас, преступник. Подойди ко мне. Пошатываясь, Элан послушно подошел к Годреду, и тот, обойдя его, обхватил косу мальчишки у самого затылка. На одну секунду Элан решил было, что Старший Служитель солгал, и крепко зажмурился, готовясь к удару, но вместо этого лезвие ножа самым кончиком оцарапало кожу головы, а в следующий миг привычное ощущение тяжести колец, перехватывающих волосы, куда-то делось. - Ты, предавший Светлого и совершивший самое страшное деяние из всех возможных, не имеешь права носить косу, как добропорядочный человек, - проговорил Годред, продолжая срезать клоки волос с головы мальчика. Лезвие похрустывало где-то над ухом. - Я не убивал императора, Старший Служитель, клянусь… - начал было Элан, но Годред резко перебил его, отступая на шаг и кривясь, словно видел перед собой что-то отвратительное: - Твоя ложь не спасет тебя, преступник. Ты можешь говорить все, что тебе заблагорассудится. Ты отдан Темной, и руки твои запятнаны кровью. - Это не так! Испытайте меня – и увидите, что я не лгу!.. – с отчаянием взмолился мальчик. Он помнил – кто-то из учителей рассказывал им, - как давным-давно в Небесном Городе несправедливо обвинили одного из Служителей, и тот потребовал Справедливого Суда. Из провинций приехали Служители Собора – по одному от каждой провинции; им не сообщили, в чем суть дела, а потому эти люди были непредвзяты. Элан знал, что в случае такого Суда его разум будут чуть ли не выворачивать наизнанку с помощью энергий Светлого, и знал, что это довольно болезненно, однако если ставить на другую чашу весов жизнь, несколько минут боли можно было и потерпеть. - Никто не будет испытывать тебя, лживый отрок, - голос Годреда казался смутно знакомым Элану, хоть он и мог поклясться в том, что никогда раньше не говорил с ним. Вспомнить, где же он мог слышать его, тоже не получалось – Старший Служитель между тем продолжал, - Из-за твоего преступления Эллоин остался без правителя – и Соборам провинций теперь совершенно не до того, чтоб разбираться в том, убийца ты или нет. Должен быть избран новый император, а в разладе, какой ты навлек на наш край, сделать это непросто. Все мы видели, что было совершено тобой. Все мы знаем, насколько же черна твоя душа – и скорбим лишь о том, что под солнцем Небесного Города пригрели змея с человечьим лицом. С этими словами он развернулся спиной к мальчику и зашагал к выходу. - Старший Служитель, я не убивал императора!.. Вы ведь знаете, что это не я… Пожалуйста… - вдруг его осенило, и Элан воскликнул, - Старший Служитель, молю вас, выслушайте меня! Незадолго до Дня Восхождения я слышал, как какой-то человек расспрашивал Смотрителя Зогара о том, каким образом убить Велля!.. Может быть, этот же человек… Годред развернулся так резко, что тяжелая коса едва не хлестнула его по лицу. В три шага он преодолел расстояние, что разделяло их с Эланом, и навис над мальчиком, высоко держа фонарь в руке. В тусклом свете маленький служитель видел темные омуты его глаз, до того черных, что границы меж зрачком и радужкой не было видно. - И что же, ты знаешь, кто это был? - Нет, - прошептал Элан, отступая на шаг от мужчины. Почему-то Старший Служитель пугал его. - Конечно, не знаешь – ты ведь лжешь, - прошипел Годред, - И запомни, преступник: еще раз ты попытаешься очернить своей ложью доброе имя Смотрителя Зогара – или кого-либо еще во дворце, и в тот же миг я прикажу, чтобы тебе вырвали язык! – он выпрямился, чинно оправляя складки алых рукавов, а Элану вдруг подумалось, что больше всего на свете Годред напоминал южную хищную птицу – о них он читал в книгах. В другой жизни, кажется. Как бы между прочим Старший Служитель заметил, - Что же до велля… Это создание мертво, - Элан сморгнул, не до конца понимая смысл его слов, и на миг ему показалось, будто бы Годред коротко улыбнулся, будто бы его забавляла растерянность мальчика, - Служители полагают, что он пытался помочь тебе в твоем злодеянии – всем известно, что ты был дружен с ним. Светлый не сумел сберечь императора от стали, но уберег его от злого умысла твоего, с позволения сказать, друга. Велль впустил в Небесный Город тьму и холод – но большего сделать не смог. Вы принесли нам много горя – всей земле этой вы принесли горе, но одному из вас уже воздалось сполна за его деяния. Воздастся и тебе, преступник. Когда придет срок, Небесный Город увидит твое черное сердце, которое мы вырвем из твоей груди – и тогда ни у кого не останется сомнений в том, что все это время в овечьей шкуре пряталось чудовище. И Годред ушел – лязгнул засов в опустившейся тьме, густой и почти осязаемой, гулкое эхо шагов разлетелось по длинным запутанным коридорам подземелий. А Элан еще долго стоял, не шевелясь и почти что не дыша, и пытался убедить себя в том, что ему все это снится. Да только кошмар не заканчивался, а в груди было больно. Все оказалось напрасно: императора убили на его, Элана, глазах, Велль погиб… Велль… Потянулись дни – беспросветные, страшные, наполненные тупой, непроходящей болью и усталостью. Он знал, сколько примерно прошло времени со дня его заточения: точкой отсчета были закаты, вехой, что становилась все глубже и четче – полоса, нарисованная сажей поперек его лба. С каждым разом она темнела – Флард рисовал ее прежде, чем посыпать голову мальчика пеплом. В тишине под сенью Древа повторялся этот ритуал – а с громадных ветвей медленно облетали листья, схваченные морозом и утратившие яркость. Сама жизнь, казалось, утекала из них, скользя вдоль узора тонких жилок и превращаясь в Ничто, и с тревожного серого неба трусил снег – в Небесном Городе не видели его никогда. Элан смотрел на это все и не видел: он не мог поверить в то, что все это на самом деле происходит. Из-за стен дворца доносился постоянно какой-то шум, словно там бушевало море – то самое море, вдоль кромки берега которого белыми свечами вырастали маяки, ночами разгоняющие мглу… Он не знал, что случилось в городе после смерти императора: разговаривать с ним мог только Старший Служитель Годред, которого назначили главой Собора в Небесном Городе до избрания нового повелителя, а тот больше ни разу не пришел к нему в казематы. Никто не приходил к нему – лишь безмолвный стражник, приносивший еду и питье, да Флард – для того, чтобы отвести его на Золотую Площадь. Поначалу Элан еще ждал, что к нему придет Мельвеог или Брон, или хоть кто-нибудь из ребят, кто скажет, что верит ему, но с каждым днем надежда таяла все больше, и теперь он не пытался заглянуть в глаза бывшим товарищам, когда его выводили к Древу. Если бы Велль был жив… Элан горько вздохнул – он до сих пор не мог поверить в то, что перворожденный мертв. Впрочем, доказательств ему не требовалось: мальчик помнил, что присутствие этого существа оберегало Небесный Город от бед, связанных с источниками – и наверняка именно Велль хранил этот странный клочок мира от жестокой зимы. Сейчас пришли снежные бури, сейчас холод подтачивал стены императорского дворца и наверняка вовсю бушевал в лачугах бедняков на окраинах, и гнетущая атмосфера царила не только в темнице, ставшей ему почти что домом. Элан ощущал, как что-то незримо меняется с каждым днем, с каждым часом – и это пугало едва ли не так же, как скорая смерть. Ведь получалось, что проклятие жило и в нем самом, и теперь для него не будет иного выхода. Друг предупреждал его о том, что белый источник, к которому и обращались Служители Светлого, ныне был отравлен. У Элана дар еще не открылся: по сути, отправили его в Небесный Город для того, чтоб процесс этот происходил под присмотром мудрых Служителей – чтобы он не навредил ни окружающим, ни себе, чтобы с самой юности шел по верному пути… Вот только оказалось, что путь этот был заведомо ложен, и ничего хорошего впереди его не ждало. Даже если бы ему удалось спастись, даже если бы его оправдали – у сердца он носил злую искру, что вот-вот должна была разгореться пожаром и поглотить его. И что же тогда? Я стану оружием в руках Королевы Зимы – нет, не в Ее руках: в руках Создателя, уставшего от человеческой глупости и бессмысленности нашего существования… Нужна ли такая жизнь? Быть может, лучше пускай все будет так, как есть – сколько там осталось тех дней? Потерпеть немного, совсем чуть-чуть, принять все – и не стать фигурой в этой игре… Он никогда не хотел того. Элан мечтал о мире – всем огромном мире, что однажды раскинется перед ним, ляжет перепутьем дорог ему под ноги, метками на карте, которую он так хотел нарисовать… Он мог бы столько всего сделать однажды – но тому не суждено было сбыться. От того становилось как-то совсем пусто и холодно, бесприютно, и Элану не хотелось даже думать о том, почему все сложилось так. Видимо, существовала та воля, что была гораздо сильнее судьбы одного человека: она сминала города и страны, перемалывала миры в пыль, и сколько, в таком случае, стоила одна-единственная ничтожная жизнь? - Кого я обманывал? – прошептал мальчик, с трудом разлепляя пересохшие губы. Он отвык говорить – и отвык от звуков, и теперь собственный голос казался ему чужим, - Дурак ты, Элан… Думал, что можешь что-то сделать, что-то изменить, уберечь кого-то. Спасти Велля… - сиплый смешок, вырвавшийся из глотки, больше напоминал кашель. Наверное, думать об этом было сложнее всего. Ему казалось, будто бы кто-то попросту перечеркнул всю его жизнь, скомкал ее, словно лист пергамента, на который по неосторожности мальчишка-соборник пролил чернила, да и выбросил. Он помнил ведь мир за пределами стен его тюрьмы, мир за пределом боли – домик Велля с синим фонариком у крыльца, звездные ночи и долгие задушевные беседы с перворожденным, и тени листьев алых кленов, что окружали старую заброшенную мельницу. Вечера, вползающие в окошко его кельи, когда он сидел, погруженный в чтение, а за окном дышал жизнью Небесный Город; Логово контрабандистов, цветные ленты и тайны в сундуках, и нож из крови земли, и нитки на руках Тода, и голос Шанри, и приключения, что начинались за порогом… Это все осталось далеко – в детстве, которое закончилось в тот миг, когда он случайно подслушал разговор незнакомца и Смотрителя Зогара. А может быть, еще раньше – когда он решил разузнать, кто такая Королева Зимы. Видно, на всякого Создатель обращал свой взгляд – и он, Элан, по глупости своей решил, что достоин Его внимания. И ничего хорошего из всего этого не вышло. Все, что было у него – книги, шорох-шепот страниц, его друзья, планы на будущее – теперь бесследно пропало. Велль говорил, что на пределе зимы мир начинается, вот только для перворожденного он закончился, и для Элана, судя по всему, тоже. Он знал: его крохотную келью обыскали от стены до стены, и теперь в тайнике его едва ли что-то осталось. Глупо было думать об этом здесь и сейчас, но думать о том, что у него не получилось уберечь Велля, было куда хуже, и мальчику казалось, что больнее этих мыслей не существовало никакой пытки. Друг ведь тоже был его сокровищем – самым дорогим, самым необходимым, тем, что он обещал хранить. И он бы не задумываясь отдал свою жизнь за то, чтоб все это оказалось страшным сном, и чтоб с новым рассветом Велль вышел на порог своего домика, заросшего дикими травами и лозой, под переплетениями которой прятались эльфийские фонарики. Сейчас все это походило на сказку, красивую историю, выдуманную им самим, чтоб спастись от беспросветной темноты, обступившей со всех сторон, и Элану порой даже казалось, что так оно и было. Он надеялся лишь на то, что Шанри и Тод не станут думать, что он изменник. Мельвеога и Брона, отвернувшихся от него, Элан еще мог понять: для них верность ему означала бы смертный приговор. С другой стороны, Шанри и Тода точно так же могут обвинить, если они попытаются вступиться за меня… Да и как они это сделают? Едва ли их допустят во дворец. Впрочем, он и не надеялся на то, что контрабандисты попытаются пробраться сюда – лишь молил Создателя о том, чтобы они помнили его таким, какой он был на самом деле. Элан никогда в своей жизни никому не хотел зла – и Шанри с Тодом знали это. Должны были знать и верить, по крайней мере. Мальчик не знал ни времени суток, ни того, во что превратился мир за стенами дворца – знал лишь, что прежним он уже не будет. А для него и вовсе скоро исчезнет – стало быть, не все ли равно? Мысли путались в голове, и боли по-прежнему было слишком много: она прорастала сорной травой, и прогнать ее возможности не было. Вопросы, которые Элан каждый раз задавал себе самому, таяли в холодной мгле подземелий, оставаясь без ответов, и маленький служитель – теперь уже бывший – сам не был уверен в том, чего ему хотелось бы больше: чтобы время остановилось, или же чтобы оно пролетело как можно быстрее до того последнего заката, который ему предстояло увидеть. Тень, отделившаяся от стены, заставила ее замереть под сводом боковой арки и затаить дыхание. Не отрывая взгляда от человека, крадущегося по переулку, Шанри поудобнее перехватила кинжал – ей не шибко хотелось думать о том, придется ли его использовать или нет. Как ни крути, а в случае чего особого выбора у нее не будет: стражник вряд ли станет озираться и таиться, а вот какая-нибудь падаль из шайки Крыса вполне может разнюхивать что-то под покровом ночи – и она не могла допустить, чтобы на нее донесли. В Небесном Городе теперь настало смутное время, время страшное, и они собирались убраться отсюда так быстро, как только сумеют – однако для этого нужно было завершить все дела. И сделать это как можно скорее: времени у них оставалось немного. Впрочем, опасения ее не оправдались: вскоре тень обрела знакомые очертания, да и эту бестолковую походку Шанри легко узнала бы даже в каком-нибудь порту, где вечно толклись толпы. Человек юркнул к ней под арку, и девушка, спрятав нож за пояс, поймала его за грудки и притянула к стене поближе, чтоб не маячил на проходе. - И где тебя носит, разведчик ты недобитый?! – зашипела она, смахивая с курчавой головы Тода капюшон. Парень отдернулся от ее руки, недовольно кривясь и глядя на нее дворовым псом, которого уличили за побегом и теперь вознамерились задать ему трепку. Шанри еще разок тряхнула его, словно нашкодившего – однако сам Тод понимал, что за дело, - Чем вообще думал?! Я же четко сказала: не высовывайся, сейчас опасно!.. Тод, тебя заметить могли и по следу пойти – ты вообще понимаешь, какую беду приволок бы на хвосте, если б так случилось?! - Да не голоси ты, - в тон ей шикнул южанин, выворачиваясь из ее хватки. Говорили они тихо, и за воем зимнего ветра их голоса можно было бы различить, если подойти совсем уж близко – а улицы Небесного Города в этот час пустовали. Да и разыгравшееся к ночи снежное ненастье было им на руку. Но Шанри все равно внимательно следила за тем, чтоб никакая собака не проскользнула в переулок, покуда Тод сбивчиво и торопливо, словно недовольный еж, объяснялся, - Никто меня не заметил – я не дурень тебе какой, Шанри, все сделал как надо. Идем скорее домой – расскажу все. Шанри мешкала недолго – вскоре, махнув рукой на все, девушка осторожно двинулась в сторону их временного убежища: путь к Логову теперь был им заказан, как и дорога к старой мельнице, на которой они частенько встречались с Эланом. После смерти императора и первых неожиданных морозов, что обрушились на город, жизнь их стала больше походить на кошмарный сон. Человек, объявивший себя временным властителем Собора – а стало быть, и всего Небесного Города, - начал охоту на контрабандистов, якобы потому, что те в своих схронах берегли товары, которые могли понадобиться честным горожанам. К бандам и раньше относились не особо-то благосклонно – любили их лишь в кварталах бедняков, а уж теперь… Только за последнюю неделю стража переловила с десяток ребят, промышлявших ремеслом: их уводили во дворец, допрашивали, чтоб выведать, где те берегли добро, а затем отрубали им руки и вышвыривали на улицу. А там уже с ними расправлялись или нищие, которые теперь пресмыкались перед Крысом, или холод. Беда пока еще чудом не коснулась тех, кто работал в банде Шанри, но она прекрасно понимала, что рано или поздно Крыс найдет ее. Падаль эта давно точила на них зуб, и девушка не сомневалась в том, что прямо сейчас нищий и его прихвостни рыщут где-то и пытаются отыскать их следы. Они довольно быстро смекнули, что к чему, и практически сразу вынесли все мало-мальски ценное из Логова. Шанри еще с самого начала все делала так, чтоб ни одна сторонняя собака не прознала о том, где банда прятала входы в свои подземелья, а потому на их сеть лазов облавы пока еще не было. Девушка знала, что это не означало, будто бы они защищены, а потому старалась сделать все тихо и быстро: почти всех ребят она уже выдворила из Небесного Города, хоть те и едва ли не криком кричали, что не бросят ее. Однако спорить с ней по итогу никто не стал – разве что Нэви-Мышка наотрез отказалась уходить без них. Шанри подозревала, почему так, пускай то и были не совсем те причины, на которые сама она втайне надеялась… а с другой стороны, это тоже не имело особого значения – потому-то контрабандистка и не стала долго препираться со вздорной девчонкой. Теперь вместо пятнадцати человек их осталось трое: Тод, Мышка и сама Шанри. Ее утешало то, что остальные, по крайней мере, оказались в относительной безопасности и были вольны уйти туда, куда их позовет сердце. Правда, некоторые из них заявили, что будут дожидаться их в ближайшей к городу деревне – благо, у контрабандистов было достаточно карт внешнего мира, чтоб знать, куда податься. Если говорить по чести, такая преданность грела сердце Шанри – но она предпочла бы никогда не видеть их больше, если б только знать, что все с ними будет хорошо… У них же здесь было дело – самое важное, самое сложное. Им должно было спасти Элана, бестолкового Соборника, который вечно оказывался не в том месте не в то время. Их друга. Шанри сокрушенно покачала головой: она не верила в то, что этот болван способен был руку поднять даже на комара – что уж о человеке говорить… Из всех ребят, знакомых ей, Элан был самым добрым и светлым, самым деликатным и мягким созданием на всем белом свете, а потому они попросту не могли бросить его в беде. Да даже если бы и он совершил это – все равно бы не бросили. Только боги знали, что произошло в тот злосчастный День Восхождения: они с Тодом и ребятами были слишком далеко, на крыше амбара у самого края Площади жизни, на которой собралась городская толпа. Оттуда было видно все гораздо лучше, чем в той самой толпе – вот только Шанри все равно не сумела ничего понять, когда на город вдруг из ниоткуда упала тьма, когда что-то странное произошло на балконе императорского дворца, когда над людским морем послышались первые испуганные крики… Когда тьма опала, стало холодно, свирепые ветра ворвались в Небесный Город – а они увидели, как до боли знакомая фигурка исчезает вдруг из виду, а потом появляются стражники, которые волокут два тела: тело императора и тело мальчишки, что стоял за его спиной и подавал ему чашу с вином. Ровно за секунду до того, как все случилось, Тод узнал в том мальчишке Элана. Два дня они провели в неизвестности – скрывались от стражников, пытались выведать хоть что-то о том, что произошло с Эланом и где он. Слухи по городу разлетелись самые разные, один страшнее другого, и ни одному из них Шанри не верила. Потом им пришлось спешно покидать Логово: начались облавы, первых ребят из банды седого Бэйра уволокли во дворец – а потом и самого Бэйра, и о них теперь предпочитали не вспоминать. Когда Шанри вытолкала взашей из Небесного Города своих людей, ей стало спокойнее, но тревоги совсем скоро вернулись: здесь по-прежнему оставался Тод, и Элан, и проклятущая синеглазая Мышка, взяли бы ее бесы, и контрабандистка даже мысли не могла допустить, что им всем грозит опасность. Рыжая Берта, танцовщица с огнем, дружила с одной из кухарок, служившей при императорском дворе – и шепнула кому-то в квартале бедняков, что мальчишку-соборника обвинили в убийстве и теперь по законам Светлого ежедневно выводят на закате на площадь у Древа. Совсем скоро Элана должны были казнить, а Шанри покуда не представляла, как вытащить его из темницы – и потому об отдыхе пришлось забыть. Хлопот добавлял и Крыс, и рыщущие денно и нощно патрули, и холода – в городе не хватало ни теплых вещей, ни продуктов, ни дров, которыми можно было бы прогреть дома, и Небесный Город медленно погружался в хаос. Богачи еще держались покуда, но в квартале бедняков творился настоящий кошмар, и единственным законом здесь была сила. Шанри не была сильной – зато боги дали ей гонор, а еще - хитрость. С их помощью она пока умудрялась прятать ребят и прятаться сама, но понятия не имела, сколько еще это продлится. Покуда приют им дала Сестра-Хаос, однако дом ее был ненадежен, а время текло, как облака утекают сквозь решето, и Шанри не знала, чем помочь Элану. Они собирали слухи, как собирали раньше драгоценные камни и диковинки, они таились и прятались, строили тонкий шаткий мост, по которому удалось бы увести мальчишку из тюремной западни – но все это было так хрупко, так ломко… Мостом этим были связи, помощь добрых людей, которую те могли бы предоставить, но в опасное время всякий человек думает сначала о себе, и лишь потом – о ком-то другом. По крайней мере, так было здесь, и Шанри знала, что нельзя чрезмерно полагаться на чью-либо помощь – та могла оказаться ловушкой. Во что превратилось это место? Или оно всегда было таким черным – как гнилое сердце под белыми чистыми одеждами? Она не была уверена в том, что имеет право рассуждать об этом – в конце концов, Небесный Город был ее приютом не так уж и долго. Из Паррена ее прогнала лихорадка, сожравшая ее родителей, а в Креассе не нашлось места для двенадцатилетней девчонки. Впрочем, ей повезло: по дороге на восток ее подобрал отряд наемников – те обошлись с ней на удивление добро, не обидели ничем… Путь вместе они недолго держали – но наемники помогли ей добраться к границам Эллоина, а оттуда уже вместе с караваном она отправилась в Небесный Город – да так и осталась тут. Это потом уже ей довелось узнать, что сюда в поисках лучшей жизни стекались все бесприютные бродяжки – и судьбы их складывались почти одинаково: кто-то попадал в лапы нищих и становился частью шаек, где царила жестокость и злоба, кто-то нанимался в служки к богатым, кто-то, как Шанри, пробовал найти счастье в ином ремесле. Как и многих, ее сначала приютила Сестра-Хаос: ее почитали городской юродивой, а потому дворцовые цепные псы императора не трогали ее, а богачи и не знали о существовании этой женщины. Однако в квартале бедняков Сестру-Хаос любили – слишком многим та помогала в разные времена, и слишком многие были ей должны услугу за ту помощь. Шанри задолжала ей уже две услуги: одну – за то, что однажды, шесть лет назад, Сестра-Хаос делилась с ней кровом и пищей, вторую – за то, что дала им приют сейчас. Девушка не знала, что потребует от нее женщина – но все лучше, чем лежать в придорожной канаве и истекать кровью, или бросить друга на произвол судьбы. Пока у них еще было время на то, чтоб вызволить Элана, и пока еще помощь Сестры-Хаос была необходима. Переулок под аркой вильнул влево, разделился надвое – на основной рукав и на рукав совсем узкий. Туда-то они с Тодом и нырнули, пропадая в густой темноте узкой улочки. Здесь ветер не мог добраться до них, но метель все равно шагала по пятам, злобно завывала, ползла за ними поземкой, стирающей следы. Шанри то и дело оглядывалась назад, но никто их не преследовал, а улицы оставались безмолвными. Впереди послышалось тихое кряхтение – это Тод продирался сквозь побеги молодых кленов, нынче схваченных инеем и уронивших всю листву. Старые деревья еще держались, а эти… За ними улочка вновь потянулась куда-то в темноту – через пару десятков саженей она упиралась в тупик, однако им не было нужды идти туда: сразу за заиндевевшими копьями тонких ветвей справа начинались квадраты окошек, запертых ставнями, а чуть дальше виднелась в кособоком проеме дверь под холщовым козырьком, на который сейчас намело снега. Шанри поежилась – две шерстяные кофты не спасали от холода, да и ветхий плащ тоже. С другой стороны, все это можно было пережить: в схронах они прятали теплые вещи на тот случай, если однажды им доведется уходить из Небесного Города, и теперь это время настало. Она намеревалась спуститься в тайники лишь тогда, когда с ними будет Элан, не раньше, да и привлекать излишнее внимание бедняков не стоило: часть из них относилась к контрабандистам как к родным – а другая, не задумываясь, продала бы их за гнутый медяк. Вторых нынче было больше, а потому Шанри не хотела рисковать. Тод поскребся в дверь, и вскоре послышались неторопливые шаги, а затем скрипнула задвижка, вторая, третья… Шанри раньше посмеялась бы над такой бесполезной опасливостью – но в дурное время даже такая ненадежная защита становилась необходимой. Скрипнули несмазанные петли, отодвинулась в сторону поеденная молью и временем тяжелая занавеска – из темноты показалась бледная рука с медными кольцами и низками деревянных расписных бусин на запястьях, и голос Сестры-Хаос тихо пропел: - Скорее, заходите, дети. Час поздний – негоже в такое время бродить по улицам. Ребенком был каждый, кто приходил в ее дом – иначе она никого не звала, хоть и лет Сестра-Хаос отжила не так уж и много: и половины века еще не было. Тод тут же шмыгнул под занавеску и пропал в полумраке комнаты, а Шанри еще некоторое время возилась со всеми засовами на двери и выпутывалась из-под пыльной ткани. В нос сразу же ударил пряный сладковатый запах: Сестра-Хаос варила странные зелья, хоть и не была ни чародейкой, ни травницей – в Небесном Городе житья не было ни тем, ни другим, потому те даже не совались сюда. Все в ее доме пахло специями, пряностями, какими-то припарками, и у Шанри после нескольких часов здесь неизменно начинала кружиться голова. Говаривали, что свои отвары та продавала во внешний мир на юг по каким-то каналам, известным ей одной, и девушка никогда не пыталась выведать секретов Сестры-Хаос: все они здесь имели право никому не открывать свои тайны. О предназначении всех этих странных мазей, порошков и прочей дряни Шанри только догадывалась, хоть и однажды парень из ребят Бэйра шепнул ей, что чаще всего их скупают жрицы южных храмов и используют, чтобы входить в транс и погружаться в видения. Контрабандистку это, в общем-то, не особо интересовало – на все вопросы женщина сдержано отвечала, что деятельность ее не противозаконна, так как не связана ни со Светлым, ни с Темной, ни с другими богами, и этого ответа Шанри вполне хватало. Она предпочитала не лезть в чужие дела, чтоб не брать на себя чужую ответственность – эта простая схема не раз сберегала их шкуры. Когда Шанри вошла в комнату, Тод уже умостился на лавке близ разложенного прямо на земляном полу костра, над которым висел на перекладине котелок. Странное дело: сейчас от котелка пахло обыкновенной рыбной похлебкой, но аромат пряностей все равно перебивал все прочие запахи, и девушка ощутила, как привычная сонливость растекается по венам. Здесь не бывало по-другому: сама Сестра-Хаос двигалась медленно и плавно, будто готовая в любой момент пуститься в завораживающий танец и раствориться в нем, а речь ее была монотонной и тягучей. Женщина сидела напротив Тода и в одной руке держала глиняные неглубокие миски, а в другой сжимала большую ложку, которой и помешивала свое варево. В доме и яблоку негде было упасть: повсюду стояли корзины с какими-то травками и кореньями в песке, лежали ворохи цветного тряпья, сквозь которое Сестра-Хаос процеживала и перетирала мази и настои, на лавках и полках стояли многочисленные баночки, склянки, мисочки, фимиамы. Что-то было укрыто плотной тканью и настаивалось годами, что-то появлялось в ее доме и тут же исчезало… Сестра-Хаос оставалась все такой же, какой ее помнила Шанри: многочисленные ее юбки с кучей кармашков все так же шелестели, когда женщина шла куда-то, на груди покоились длинные низки деревянных крупных бусин, и каждая была расписана, и каждая не была похожа на другую. Сестра-Хаос любила курить крепкий табак, дым от которого был и горьким, и сладким одновременно, и запах этот въелся в ее руки, которые были и очень нежными, и очень жесткими. Смотреть в глаза ей многие боялись, и не диво: один - карий, второй – светлый, сразу и не разберешь, то ли голубой, то ли зеленый. Эта женщина вся была такой, состоящей из крайностей – потому ее и прозвали так. Жесткие каштановые волосы Сестра-Хаос заплетала во множество кос разной толщины и плетений, в них она вплетала перья диких птиц и все те же бусинки, а странные свои глаза подводила черной, как самая глубокая ночь, краской. Шанри знала, что так частенько малевались портовые девки – однако Сестру-Хаос это красило и делало еще более нездешней, какой-то завораживающей. Впрочем, женщины всегда завораживали Шанри. Порой она считала это своим личным проклятием. Когда Шанри опустилась на лавку рядом с Тодом, колыхнулась еще одна занавеска, скрывавшая от глаз вход во вторую комнату. Оттуда вышла Мышка – в руках девушка несла какие-то глиняные сосуды, да так бережно, будто те в любой миг могли взорваться прямо ей в лицо. Васильковые ее глаза чуть расширились, когда Нэви увидела друзей, и девчушка коротко улыбнулась им, отбрасывая льняные тонкие косицы движением головы. - А, поставь их туда, дитя, - нараспев проговорила Сестра-Хаос, неопределенно кивнув в сторону одной из лавок, уставленных какой-то посудой, - И иди скорее к нам. Вам всем надо поесть. - Особенно ему, - Шанри вновь хмуро глянула на Тода, и тот весь подобрался, приготовившись защищаться, - Ну? Где тебя носило? Ты мог хотя бы предупредить, что тебя потянет на поиски приключений, бессовестный ты… - Да не зуди, ну, - Тод поморщился. Мышка, справившись с заданием Сестры-Хаос, подошла к ним и присела подле женщины – та как раз зачерпывала ложкой похлебку и разливала ее по мискам, - Без тебя тошно… - помолчав, южанин вздохнул, взлохматив ладонью светлые волосы, и без того торчащие во все стороны. Обычный озорной огонек уже очень давно не появлялся в темных его раскосых глазах, - В общем, дело дрянь. - Очень информативно, - буркнула Шанри. Нэви протянула ей миску, и на один миг девушка ощутила тепло ее пальцев. Такие вещи частенько выбивали ее из колеи, но Шанри умела держать себя в руках, да и сейчас разбираться с тем времени не было. - Ты ж мне слова сказать не даешь, - окрысился Тод. Сестра-Хаос примирительно подняла узкую руку с длинными ногтями, и мальчишка нехотя послушался, успокаиваясь. Некоторое время они ели в тишине, а затем южанин все же заговорил, - Они выводят его только на закате – напоминают всем о том, что он якобы преступник, о его позоре… Остальное время держат в темницах – их не то что бы прямо так сильно охраняют, но и просто так туда не пролезешь. Во дворец-то можно пробраться, если время хорошее подгадать и ход знать… - Какой ход? – Шанри встрепенулась. Они старались разнюхать все что угодно о возможности пробраться в обитель императора, но пока еще ничего им не удавалось. Слишком уж рискованно это было, и если Тод забылся… - Помнишь, Элан частенько к нам сбегал? – Тод неосознанно понизил голос и наклонился к ней поближе, - Так вот, я аккуратно поразведывал, что там у стен творится – и умудрился подглядеть ход, через какой служки ходят. Там стоит один стражник – но он даже не смотрит на них, если те в одежке дворцовой, остальных отгоняет прочь. У стражников есть пересмена – значит, можно подгадать, когда один другого будет сменять. А после этого можно будет пробраться во дворец! Глаза парня блестели в свете огня. Шанри некоторое время обдумывала его слова, а затем покачала головой: - И как ты себе это представляешь? По нам видно, что мы из квартала бедняков, и до слуг нам с тобою, как отсюда до Паррена или до твоих пустынь… - Я могу, - решительно перебила ее Мышка. Шанри недоуменно уставилась на девчонку, но та продолжила как ни в чем не бывало, - Причесать меня, переодеть – и от дворцовой служки даже вы меня не отличите! - А дальше что? – парировала Шанри, - Ну вот проберешься ты во дворец – и? Нэви зло сверкнула на нее глазами, но притихла. Видимо, она тоже не знала, что ей делать в обители императора – во всяком случае, в деталях она это не обдумывала и теперь не нашлась, что сказать. Сестра-Хаос, до того рассеянно переводившая взгляд с одного контрабандиста на другого, вдруг заговорила: - Малышка может разузнать, где находятся темницы, когда вашему другу приносят еду, как его охраняют… Может провести вас за стены. Возможно, ей удастся передать стражникам подарок от одного из Служителей. - Что за подарок? – Тод сморгнул, озадаченно глядя на женщину. Сестра-Хаос усмехнулась: - Особый подарок. Сладкое заморское вино, выдержанное и настоянное на лучших травах юга. Крепкое настолько, что от него клонит в сон едва ли не после первого глотка. Шанри разглядывала ее несколько долгих мгновений, осознавая смысл ее слов. Сестра-Хаос просто смотрела в ответ, и казалось, будто один уголок ее рта приподнят в улыбке, а другой опущен вниз и расслаблен, будто бы женщина спала или же думала о чем-то. - Ты можешь нам помочь? – негромко спросила ее контрабандистка, глядя на Сестру-Хаос в упор. Темная краска на веках делала взгляд женщины пронзительным – и в то же время сонным, обращенным куда-то к тем видениям, что она, по слухам, заваривала в своих котлах. - Возможно, - уклончиво ответила ей Сестра-Хаос, - И запрошу за это у тебя третью услугу, дитя. Ты согласишься на это? - Может, хоть скажешь, что мне должно будет сделать для тебя? – Шанри по-прежнему не знала, что та попросит за свою помощь – за шесть лет Сестра-Хаос ни разу не напомнила ей о долге. - Ты узнаешь, когда придет время. Пока же – слушай: я могу сварить для тебя сонное вино – это не колдовство и не чародейство, его не почуют слуги вашего бога, которые живут во дворце, - Сестра-Хаос тоже наклонилась к ним поближе – бусы ее свесились вниз, поблескивая узорной росписью, - Девчонка все разведает, разузнает – недаром же вы кличете ее Мышкой, правда? Сделай все тихо, проведи своих друзей внутрь, принеси стражам в подземелья то вино. Когда они уснут, заберете мальчишку и выведете его прочь, а там уж скроетесь в своих ходах. - Это слишком размыто, - Шанри потерла лоб кулаком – голова болела от усталости, от смурных мыслей и от пряного запаха зелий Сестры-Хаос, - Слишком сложно… и слишком опасно. Нас в любой миг могут поймать. - А у тебя есть более безопасный план, девочка? – поинтересовалась Сестра-Хаос. Шанри не сразу ответила ей – но все же разочарованно покачала головой: у нее и впрямь не было других идей, - Стало быть, попытаться стоит. С этими словами женщина поднялась со своего места, шелестя длинными юбками по полу. Из одного кармашка она вынула трубку с длинным чубуком и принялась набивать чашечку табаком, негромко бормоча: - В нынешнее время один лишь разлад здесь – быть может, удача будет на вашей стороне, дети, и вам удастся все сделать тихо и правильно. Ежели выведете мальчишку из дворца, дальше будет проще. Все зависит от вас – и от того, готовы ли вы поставить на карту все. За услугу я помогу вам – ты знаешь, девочка, что не лгу, - она смотрела на Шанри – и контрабандистка верила ей. Судя по всему, Сестра-Хаос это ощутила: она раскурила трубку, и теперь ее лицо пропало в клубах густого, сладко-горького дыма – а голос был по-прежнему тягучим, и видели они лишь ее силуэт в полумраке, - Мне чуется, что готовы. А как уж сложится… Не вы ли все время твердите о костях удачи? Так кидайте. Или же уходите сами, без него – но тогда несите это всю свою жизнь. - Мы не бросим Элана, - твердо заявила Мышка, и следом за ней те же слова повторил Тод, а за ним и сама Шанри. За табачным дымом видно не было, но отчего-то ей показалось, что Сестра-Хаос улыбнулась. - Вот и славно. Тогда давайте-ка обмозгуем все хорошенько – работы предстоит много, и все ваши силы потребуются на то, чтоб выжить самим и не дать мальчику умереть. У нас есть еще немного времени, и стоит потратить его с пользой. Сестра-Хаос выдохнула дым и вновь заговорила – Шанри, борясь с головной болью, слушала ее, и почему-то робкая надежда крепла где-то в сердце, пока женщина рассуждала. Да, план ее казался абсурдным, как выразился бы Элан – однако другого у них не было, а думать да гадать, сложится ли все удачно, она не любила. В конце концов, пока еще судьба улыбалась им – хоть и ныне наступило страшное время, и Шанри вовсе не была уверена в том, поможет ли им теперь удача.