Дикая охота. Перекрестки миров

Зимняя ночь тянулась долго – поступь ее была тиха и медленна, подобна покачивающейся лодке на тихих-тихих волнах. Над головой едва слышно поскрипывали скованные инеем ветви, качаясь на слабом ветру, тихо шуршал сухой тростник по ту сторону замерзшего водопада. Лежанку они так и не сподобились соорудить – просто устроились на настеленных поверх еловых веток одеялах. Мара смирила ветер, чтоб тот и не смел заступать в круг света, отбрасываемого пламенем, и укрыла их обеих от холода ворожбой. Летнего тепла, конечно, ждать не приходилось, но хватало и того, что есть: мороз не вгрызался в кости, промораживая их насквозь, а телу было вполне себе комфортно. С тех пор, как они покинули Аларис, ее ведьма старалась не использовать свои силы обычным образом, а потому Даэн даже привыкла к тому, что на привалах к своей ночной стоянке они сначала натаскивали побольше веток и поленьев, а уж потом занимались прочим. Сегодня, вопреки сложившейся традиции, Мара сама, не спрашивая, заключила их в мягкий кокон, внутри которого воздух был почти таким же, каким он бывает в середине солнечной весны, а затем придремала на плече у Даэн, уткнувшись носом ей куда-то в ключицу. Щекой Птица чувствовала ее макушку, шелк гладких волос и тепло, рукой ощущала приятную тяжесть. Стараясь не шевельнуться лишний раз, чтоб не тревожить спящую женщину, Даэн наблюдала за тем, как перекатывается жар с одного уголька на другой, как огонь глодает черную головешку, что совсем скоро рассыпется, превратившись в раскаленные добела опалы, внутри которых по каким-то неведомым причинам оказались запертыми крохотные драконы. Вот они выдыхают пламя – и каждый уголек становится золотым, и золото расползается до самых краев, превращаясь в медь… Их с Марой путь теперь лежал через Гарварну на север, к Гэллоту, сердцу Вечной Рощи. Оттуда уже ведьма намеревалась отправиться вдоль границы леса дальше, к Таврании, в сторону Келерии, а затем – к Призрачному морю. Она довольно расплывчато объяснила Даэн, что знает нынешнюю правительницу Рощи и хочет призвать их на помощь объединенной армии – и Птица была совершенно согласна с тем, что сделать это необходимо. Из Гэллота они вдвоем собирались перебраться ближе к Таврании по лазам, соединявшим поселения речного народца; по словам Мары, там было много их городков – как минимум, два крупных города, Мириласс и Кворнель, вели активную торговлю с Гэллотом. Города эти были на совместном содержании самих дриад и речных людей, потому Даэн и Мару могли пустить туда, если правительница Рощи даст на это свое согласие. Правда, Коршун сразу же напомнила ведьме о том, что на западе леса поселения речного народца теперь пустовали – жители покинули их, ощутив приближающуюся угрозу, а лазы запечатали, укрыв в них женщин и детей мощной обережной магией. Теперь перемещаться под землей там было невозможно – сила крови речных людей надежно запечатывала ходы, и Мара куда лучше Птицы знала это. Выслушав Даэн, женщина с досадой признала: - Я думала об этом. Но здесь покуда безопасно – дикие ушли из Гарварны к Мертволесью, я не чую их тут… Возможно, на севере все еще спокойно, и мы сумеем воспользоваться этим путем. Если нет – я попрошу Арну, чтобы волшебницы ее народа создали для нас Врата Сторон куда-то к подступам Таврании. Сама я не могу нас обеих перенести, так или иначе, а потому придется решать все, когда доберемся до Гэллота. На том они и порешили. О дриадах Даэн знала не так уж и много – помнила, что те были созданы и старшей, перворожденной расой не являлись. На ее вопросы Мара постаралась дать как можно более полные ответы, но что-то оставалось загадкой и для нее самой. Нынешним вечером, тихим и наконец-то наполненным, у них вновь зашел разговор об обитательницах Рощи. По общепринятой на Бар-эс-Тилладе легенде, дриад сотворили эльфы, однако ведьма, усмехнувшись, поведала ей, что истинными творцами были велли. - Это странно – и теперь я многое понимаю, побывав в Таалдар, - говорила Мара, разглядывая костер и улыбаясь краешком губ, - У веллей нет пола – во всяком случае он не выражен внешне никак, они чтут Мать… По образу своему они создали дриад. Они тоже лишены каких-либо признаков пола, но принято считать их женщинами, так как они тонкокостны и легки, поют лесу, взращивая и исцеляя его, и – скорее всего – являются образом Великой Матери. Белые древа, растущие в Роще, к концу осени сбрасывают семена, и дриады, желающие дать жизнь, собирают их и носят у сердца всю зиму, шепча над ними молитвы, вкладывая силу и не контактируя с другими представителями племени. Это – долгое молчание, долгий труд: ты только подумай, в крохотное семечко древа они закладывают образ жизни, душу, если хочешь… - То есть они не живородящие? – сбитая с толку, уточнила Даэн. - Нет. Весной, когда приходит срок, дриады сажают эти семена – и с того момента покровительство над будущими всходами принимают жрицы народа. Они хранят молодые деревья до тех пор, покуда к осени они не вырастут. Внутри каждого проросшего древа живет новая душа дриады, и с того момента, как дерево оформилось и вытянулось достаточно, внутри него, словно в утробе матери, начинает формироваться тело. А осенью жрицы поют деревьям – мать Арны объясняла мне, есть особые сочетания звуков, которые складываются в ритуальные песнопения – и дерево позволяет забрать дитя. Жрицы просто вынимают их, погружая руки в древесину. Маленьких дриад растят тоже они, приглядывая за малышами вместе с волшебницами: дети слишком чутки, они связаны с миром слишком остро, и любое сильное колебание энергий природы может тяжело на них сказаться, а то и вовсе убить. Со временем опека мудрых перестанет быть необходимостью для жизни – и после этого ребенок считается взрослым. А древо-дом, в котором была заключена его душа, растет на протяжении этих лет вместе с ребенком, чтобы позже стать для дриады настоящим домом. Правда, немногие из них прорастут, на сотню семян приходится от трех до пяти ростков. - Так немного… - Птица покачала головой. Мара задумчиво проговорила: - Немного, да. Но это и не диво – велли подарили им необыкновенный и очень сложный дар. Представь: они сплавляют воедино дух и материю, и новое существо формируется само. Да, дриады помогают ему – однако точно так же ростку помогают дожди и солнечный свет. Они закладывают в семечко, которое мы мним чем-то жестким, твердым, неодушевленным, искорку жизни – и та развертывается в нем. Для того, чтоб такое чудо произошло, нужно отрешиться от себя полностью, концентрируясь лишь на новой душе. Тогда все получится. Нет ничего зазорного, если семя не прорастет. Дриады принимают это как урок – и со временем пытаются снова вырастить древо-дом. Этому предшествуют годы подготовки, и мне это кажется правильным. Бессмертный нисходит в мир, являя Себя через всякое рождение, и нет никакой разницы в том, носит ли женщина дитя под сердцем, или дитя, подобно оброненному в почву семечку, будет изначально отделено от нее. И то, и другое заведомо чудесно, ежели в мир приходит не зло. Думаю, когда-то так же рождались велли – и ту же способность они заложили в дриад. Род Арны начала первая дриада, выращенная веллями в белом древе – и из такого странного эксперимента родилось целое племя. Разве это не чудо, любовь моя? - Чудо, - согласилась Коршун, обдумывая сказанное ею. Это и впрямь было необыкновенно. Осторожно взглянув на Мару из-под ресниц, Даэн добавила, - И кажется, тебе по нраву такой способ явления на свет. Это не было вопросом, да и Птица не рассчитывала на ответ. Но ведьма все же ответила – совершенно просто и спокойно, мягко улыбаясь при этом: - Да. Я глубоко чту жизнь, Даэн, и для меня не имеет ровным счетом никакого значения то, каким образом эта жизнь пришла в мир. Просто есть еще одна деталь – она кажется мне невероятной, и в ней видится мне улыбка Бессмертного. Несмотря на то, что маленькие дриады хрупки и нестабильны во всех смыслах, они с самого момента зарождения знают, кто они. Это может казаться нелепой глупостью – однако они осознают собственное рождение и принимают его, - женщина обернулась к Даэн – серые глаза ее блестели, словно осенние озера под бледным светом катящегося за горизонт солнца, - Дети дриад помнят Пустоту и то, как формируется их тело. Возможно, они сами формируют его, если воля матери и самой души была достаточно сильна для того, чтоб семечко проросло. Для них в рождении нет агонии – они приходят просто и естественно, потому что изначально связаны с миром, погружены в него и в себя, потому что учатся осознавать его с самого первого момента появления связи между материей и духом, потому что знают, как они будут рождены, и готовы к этому. Да, первые годы после рождения им может навредить все, что угодно, так как древо-дом долгое время защищало их и давало им безопасное пространство для познания и роста, однако в этом есть благость. Дети дриад осознают все: каждое свое движение, каждое прикосновение ветра, их существование наполнено глубиной и смыслом. Конечно, для развития каких-то сложных навыков требуется время и упорная работа, но с первых секунд они способны к общению на энергетическом уровне. Мы же приходим в мир неосознанно – пускай и наши тела к тому готовы. Подумай и скажи, помнишь ли ты первые дни своей жизни, первые ее минуты, помнишь ли то, как ты родилась? В нас с тобой материя не была соединена с духом этой связью, потому для нас это – словно бы таинство крови, память об агонии, которую мы пережили однажды и о которой забыли навек. Потому мне и кажется, что это прекрасно. – Женщина помолчала, дав Коршуну время на то, чтоб переварить все сказанное, а затем дернула плечом – Даэн любила этот ее жест всей собой, - С другой стороны, кто знает, что является большим даром… Может быть, человеческое дитя, рождаясь, получает гораздо больше возможностей. Дух в крохотном теле мудр – он есть часть Бессмертного, древняя, как и Он сам. И ему приходится входить в контакт с материей резко и стремительно, чтобы установилась связь с телом. Да, в дриадах – как и в веллях – изначально заложена гармония с окружающим миром, с его энергиями. А нам с тобой приходится тому учиться. И это тоже дар. Просто другой. Нам дают возможность двигаться быстрее, потому что времени у нас нет. Век наш недолог, и часть его, порой очень большую, мы тратим на то, чтобы достигнуть осознанности. В этом тоже улыбка бога… Понимаешь меня, моя Птица? Во всем есть эта улыбка, во всем кроется какая-то тайна, и мне так хочется, так хочется разгадать ее… Она затихла, мягкая и теплая, пахнущая домом. Пальцы ее перебирали пряди в смоляной тугой косе Даэн, переброшенной через плечо, иногда путаясь в выбившихся тугих локонах. От Мары сейчас шло странное чувство – той самой осознанности, глубины, о которой она говорила, и тогда Даэн вдруг захотелось стать с ней единой, чтобы разделить это ощущение с ней, чтобы вместе идти через него, погружаясь сильнее в жизнь. Коршун теперь всегда чувствовала ее – однако ей хотелось еще теснее, еще больше, и женщина ощущала ни на что не похожую тоску по ведьме. Да, Мара была здесь, в ее объятиях, роднее и дороже мира всего, однако Птица поняла, что и этого мало – и что больше всего на свете ей хочется всю себя поднести Маре, даря ей на раскрытых ладонях свое сердце, и раствориться в ней без остатка. Не забыться, не потеряться – именно раствориться. Сейчас Мара спала в ее руках – так, будто бы они не укрылись под сенью скал где-то в замерзшем лесу, чтоб наутро отправиться дальше в изнурительный и тяжелый путь, а отдыхали в доме, где было тепло и натоплено, где пахло травами и деревом… Даэн порой видела этот дом во снах, представляя, как было бы славно вечерами сидеть на крыльце, чтоб косые лучи солнца тянулись сквозь листву к самым ступеням и путались ниже в густой росистой траве. Как было бы славно жить там в тиши вместе с Марой, как было бы, о Хартанэ, дорого и трепетно каждый день посвящать работе и труду, и ей, лесной ведьме, в глазах которой разливалось осеннее небо и северные реки… От тех мыслей часто становилось горько, но Коршун не позволяла себе поддаваться им – просто любовалась этими образами, грея их в собственном сердце и изредка вознося короткую молитву о том, чтоб и такое счастье было дано им однажды. Настоящая тоска ее была иного толка, хоть и тесно связывалась с Марой. Вернее, поначалу так считала сама Даэн. Птице очень хотелось помочь ей, взять часть той ноши, которую несла ведьма, на себя – и она совершенно не знала, что ей делать. Да, Коршун выбрала путь, решив следовать за Марой всюду, куда бы та ни направилась – а толку-то с нее было Маре в этом пути? Что она могла сделать? Милость Хартанэ, огонек золотого Дара, привычно грел ее, но что-то внутри совсем рядом с ним болело, ныло, словно давняя заноза, прочно засевшая в груди. Ведьма всегда удивительным образом излечивала ее, ласковостью и добром укрывая все раны и смиряя боль, и Даэн была бесконечно благодарна ей за это. Однако теперь, когда Мара почти полностью погрузилась в работу, о которой Птица имела смутные представления, ей хотелось точно так же дать ведьме что-то, стать для нее поддержкой и защитой. А еще – хотелось понимать, пропускать через себя все, что та делала, и быть частью этого. Связанной и осознанной частью. Стремление это становилось с каждым днем все более глубоким, жаждущим и требовательным. Даэн не считала и не чувствовала себя бестолковой или ненужной, но отсечь все прочее и просто делать все по-прежнему она не могла. Коршун не знала, как ей действовать, о какой милости просить, и оттого отчаяние не оставляло ее ни на миг – а она старалась отметать все мысли о собственном бессилии прочь. Она понимала, что Маре требовалось время тишины, пока происходило ее переживание, а потому не держала на нее обиды и действительно принимала все. И теперь, когда штормовые глаза Мары всего за один вечер стали еще более древними, Даэн осознала, что не может позволить себе остаться стоять на месте. Я обещала ей и себе, что пойду за ней всюду, и что буду с ней во всем. Разделить с нею и это – самая величайшая милость, о какой я могла бы мечтать. Огонек Дара Шестикрылой откликнулся золотым жаром у сердца, и Даэн коротко усмехнулась ему, прикрыв глаза. В груди пульсирующими толчками бился свет – она ощущала это, почти что видела, и это биение тоже было требовательным, словно звук ритуальных барабанов, словно зов рога, словно взгляд Хартанэ из Пустоты. Концентрируясь на нем, женщина постаралась слиться с ним, как бывало, когда она звала Шестикрылую, однако усталость и тепло тела Мары рядом отвлекали, и Даэн сама не заметила, как сон набросил на нее свои силки, стягивая нити потуже и баюкая ее шепотом ветра в ветвях и мерным, тихим рокотом мыслей, которые вскоре растворились в пустоте и дремотной тишине. Когда она открыла глаза, вокруг нее не было заснеженного леса, не было ночи – только странная прозрачно-серая рябь, словно шел дождь. Бледный свет, напоминавший осенний день, затянутый дымкой, шел отовсюду, и Даэн не могла понять, где находится, и почему под ее ногами нет земли. Почему нет ничего вообще… Мары тоже рядом не оказалось, и Коршун встревожено озиралась по сторонам, ища взглядом хоть что-нибудь. В груди все так же яростно и мощно бился жар Дара Хартанэ, однако Птице было неспокойно. Это сон, поняла Даэн, делая шаг вперед сквозь пустоту. Всего лишь сон, ничего боле. В Гильдии давным-давно старуха Гаэра учила их управлять снами, подчинять их своей воле, потому Птица не чувствовала страха или смятения. Что-то очень тонкое, словно бы предупреждающее, все же было, однако пока еще Коршун не понимала, откуда исходит это ощущение и связано ли оно с реальной опасностью. Ладонью Даэн нашла ножны на поясе, и от этого стало как-то спокойнее – она предпочитала знать, что защита у нее есть всегда. Рябящее пространство перед ней расступилось, волнами расходясь в стороны, и из образовавшейся прорехи растворенной в воде черной краской поползла темнота. Даэн попятилась – скорее, инстинктивно, чем по собственной воле – а мгла, расползаясь по прозрачно серым потокам воздуха, растекалась все дальше и дальше, образуя вокруг женщины подобие странного кокона. Коршун не успела ничего сделать: короткий миг – и капкан схлопнулся, накрыв ее непроглядной чернотой. Ни звука, ни шороха, ни движения – она просто оказалась внутри мглы и не могла ничего ощутить, отрезанная от всего мира. От этого становилось не по себе. Вспоминая уроки Гаэры-Вороны, Даэн попыталась рассеять клубок темноты, однако у нее ничего не получилось. Тогда женщина сконцентрировалась на том, чтоб вытолкнуть собственное сознание из мира снов – пробуждение после этого всегда получалось сумбурным, а ощущение отдыха пропадало напрочь, однако Коршун всегда помнила, что некоторые духи обладали способностью являться в сон и изменять его. Для того их и учила Гаэра – чтоб Птицы могли защитить себя даже в самом тонком из всех миров. Но проснуться ей тоже не удалось: казалось, будто окружающая ее мгла стала еще плотнее, налилась и сгустилась, сдавливая ее со всех сторон. Даэн напряглась – в подобной ситуации она еще не бывала, а потому понятия не имела, что следует делать. Не особо уверенная в том, получится ли, Птица сделала шаг в сторону, полагаясь лишь на память тела – все прочие ощущения у нее отняли, отсекли от нее, из-за чего тревога только усилилась. Ничего не изменилось, темнота по-прежнему окружала ее со всех сторон, не посветлев ни на тон. Наощупь женщина отыскала рукояти Крыльев, вынимая клинки из ножен – в голове мелькнула странная мысль, что ей, возможно, удастся рассечь темноту… Чье-то присутствие она скорее почувствовала, чем увидела или услышала. Внутри кокона, запеленавшего весь мир, был кто-то еще, и от существа исходило ощущение голода, который невозможно было спутать с чем-либо другим. Даэн потянулась к Дару Хартанэ в собственной груди, распуская его и сливаясь с ним – в состоянии единения с Богиней ей не требовалось человеческое зрение для того, чтоб видеть противника. Мгла словно потеряла свою вещественность, став прозрачнее, и напротив себя Птица увидела замершую, словно перед прыжком, фигуру. Фигура выпрямилась, и Даэн узнала пришедшую. Перед ней стояла женщина, которую она уже встречала – облик ее принимали дикие: впервые эти змеиные глаза с узкой точкой неподвижного зрачка Коршун видела в Серой Топи, когда духи напали на отряд Птиц. Во второй раз это лицо взяла себе скаах в Мертволесье. Сейчас же Даэн могла бы руку дать на отсечение, что к ней явился не дикий под чужой личиной, а сама их хозяйка – вряд ли эта женщина могла быть кем-то другим. Она не моргала, и в чертах ее лица тоже неуловимо скользило что-то змеиное, пугающее. Брови ее сошлись к переносице, когда женщина нахмурилась. - Ты видишь меня. Это не было вопросом – скорее, досадной констатацией факта. Сам факт, судя по всему, не нравился женщине. - Ты не имеешь власти надо мной в моем сне, - твердо произнесла Даэн. Гаэра всегда говорила им, что важнее всего – сохранять спокойствие и владеть ситуацией. Тому помогали даже подобные фразы. Женщина вскинула голову, складывая руки на груди – поза ее по-прежнему оставалась напряженной, неестественной, словно в любой момент она могла сорваться с места. На ее ладонях Птица смогла разглядеть белый узор кружева, приглушенно светящегося в здешнем размытом полумраке. Странные эти перчатки уходили под черные широкие рукава, и Даэн на миг показалось, что плетение втравлено в ее кожу. Едва ли так могло быть, но от чего-то ей стало неуютно. - Я владею всем, чем пожелаю владеть, - рассеянно ответила Коршуну женщина, - Просто на что-то порой требуется больше времени. Она не шелохнулась, но Даэн вдруг ощутила удар – словно сверху на нее упала базальтовая гора, всей своей стылой массой сминая ее тело во сне. Толчок был сильным, мощным, и от неожиданности Птица вскрикнула, на долю секунды теряя концентрацию и почти отпуская связь с Хартанэ. В следующий миг короче вздоха она собралась, и связь, почти рассыпавшаяся тонкими нитями, вновь установилась. Даэн приказала себе держаться за нее пуще всего другого: сны были страшным оружием в руках диких духов, а уж в руках той, что вела их – и подавно. По самому краю ее сознания бродили видения, и тени их то и дело мелькали перед глазами – страшные, жуткие до того, что стоило поверить в их реальность хоть на секунду – и рассудок будет сломлен. - Зачем ты явилась? – отбрасывая все, Даэн звала Хартанэ, а вслух говорила с женщиной. Та наверняка ощутила ее зов, обращенный к Шестикрылой: давление усилилось, в висках больно закололо, а ладони вдруг стали ощущаться холодными. - Тебя не должно быть здесь – вообще не должно быть. Ты мешаешь. Еще – за тобою остался долг. - Нет ничего, что я обещала бы тебе и что была бы должна, - твердо отчеканила Даэн. Мгла вокруг снова сгустилась, наваливаясь на нее, живая и иссушающая, но Птица по-прежнему видела очертания женщины и ее глаза. А еще связь с Хартанэ стала сильнее, и Коршун почти чувствовала Узор Танца, который уже начинал медленно захватывать ее, утягивая куда-то в золотистое марево. Собственное сознание казалось ей кусочком льда в расплавленной крови земли, который лишь чудом не таял, и оттого было невыразимо больно – но при этом совершенно спокойно, словно бы она переживала это тысячи раз подряд. Женщина оскалилась – не улыбнулась, именно обнажила клыки, и бледное лицо ее исказилось. - Ты сама искала, - зашипела она – эхо раскатилось во мгле, оплетая Даэн, - Сейчас ты искала меня сама – что ж теперь гонишь? Вот она я, пришла – я всегда прихожу на зов, ведь ищущий должен получить то, чего жаждет. С этими словами она растворилась в воздухе, словно ее и не было – как раз вовремя, чтоб уйти из-под Крыла. В тонком мире призвать Хартанэ оказалось совсем просто, и Даэн, закрыв глаза, отдалась потоку, который теперь вел ее. Образ Шестикрылой возник перед взором, и, следуя Ее воле, Коршун резко развернулась, рассекая лезвием пространство. Силуэт женщины, только-только начавший проступать под завесой темноты, вновь исчез. - Слишком долго ты была на воле, - вновь раздался ее голос из ниоткуда – в нем звучала злость, - Слишком долго я ждала – надо было сделать все гораздо раньше, гораздо… Но на всякую пташку найдется свой охотник! Даэн ощутила, как что-то будто проходит сквозь нее, впиваясь в позвоночник где-то у сердца и проползая вглубь ее груди, к золотой искре Дара. Паника почти мгновенно охватила все сознание, но Хартанэ не отводила золотых глаз, и в следующий миг Птица позвала Ее так истово, как не звала никогда. Жар растекся по венам ослепительной и обжигающей вспышкой, выталкивая слепое и голодное нечто, стремящееся добраться до Дара в ней. Боль схлынула, но чужая ярость по-прежнему била по ней, и каждый удар становился сильнее предыдущего. В тонком мире сновидений дикие духи не убивали физически – они заставляли смертного глубоко переживать те кошмары, что виделись им, и тогда дух сам уходил из тела, стоило поверить человеку в то, что боль эта настоящая. Вслед за болью приходила и смерть, и после того оставленным телом завладевала дикая кровь. Потому-то сны и были так опасны, и любая эмоция в них могла обернуться против того, кто попал в эту ловушку. Даэн хорошо помнила это, и ее Богиня, связанная с ней самой, берегла ее – до тех пор, покуда сама Коршун в это верила. Женщина раз за разом уходила из-под ее ударов, и Даэн откуда-то знала, что достать ее не сумеет. Но в Узоре крылась ее защита: пока она Танцевала, хозяйка диких тоже не могла ничего сделать. Коршун почти ощущала присутствие Хартанэ – словно та находилась прямо сейчас прямо здесь, в этом пространстве без края и дна. Так оно, пожалуй, и было на самом деле, и от того женщина с глазами змеи бесилась все сильнее. - Сколь бы ни была сильна твоя воля и твоя вера – ты не сможешь держаться за нее вечно, - она вдруг возникла прямо перед Даэн, размытая, будто тень, и Птица увидела в ее руках тонкую-тонкую длинную иглу. Она ожидала, что женщина попытается ударить ее – однако вместо этого та вытянула вперед руку, задирая рукав, и Даэн увидела, что белый узор на ее руке поднимается на ладонь выше от запястья к локтю. Коршун следовала Узору, но недостаточно быстро – время во снах текло по-другому. Она ясно видела, как иглой женщина ведет по коже, закручивая линию в красивый ровный виток, и под острием иголки появляется тускло сияющая рана. Крови не было. Женщина обратила взор к ней, - Ты звала – и тебя услышали. Приходит время платить по счетам. И она исчезла – просто растворилась, будто ее и не было. Вокруг Даэн осталась лишь темнота, а ощущение присутствия испарилось следом за хозяйкой диких духов. Птица еще ждала удара, но его все не было, а Узор больше не перетекал в движение, хоть и Хартанэ по-прежнему оставалась с ней, недвижимая и спокойная, словно статуя в храме. Даэн видела Ее внутренним взором – окутанную все тем же золотым маревом, растворенную в солнечном свете, и Богиня совершенно точно видела ее и чего-то ждала. Мгла тоже не уходила, все такая же густая и кромешная, голодная… Даэн приказала себе проснуться – и ничего не произошло: она по-прежнему находилась внутри сна. Ощущение, отдаленно напоминавшее панику, вновь попыталось вернуться к ней, однако Коршун отогнала его прочь. Это всего лишь сон. Обыкновенный сон, выбраться из него возможно. Хартанэ смотрела выжидающе - этот взгляд требовал от Даэн шага, движения, однако сама Шестикрылая не двигалась, а потому Птица не знала, чего от нее ждала Богиня. Не уверенная в том, что поступает правильно, Даэн попыталась выйти прочь за пределы темноты, но ничего не получилось – вокруг было так же непроглядно и пусто. Соображай, мелькнуло в ее голове. Женщину прогнала Хартанэ – во всяком случае, других вариантов у Даэн не было: Богиня защищала ее, а потому хозяйка диких не смогла дотянуться до нее и навредить ей по-настоящему. Возможно, Шестикрылая могла помочь и сейчас. Коршун не знала, как просить Хартанэ о такой помощи – она ощущала себя почему-то беспомощно: да, их учили читать Узор и превращать его в защиту и оружие, но как с его помощью разрушить западню сна, она не представляла. Обратившись в ощущение, Даэн вновь принялась звать Богиню, чувствуя, как ее саму затапливает то же золотистое марево, похожее то ли на воду, то ли на воздух. Вдруг стало нечем дышать, словно из легких выкачали весь воздух, заменив его этим рассветным сиянием, и еще одну секунду Коршун почти задыхалась – а затем… Реальный мир выдернул ее из сна грубо и резко, и Даэн взвилась, хватая ртом воздух, что вдруг влился обратно в грудную клетку и показался неимоверно сладким. Шея затекла и теперь болела, но это едва ли занимало Коршуна по-настоящему. Напротив нее сидела Мара, встревожено вглядываясь в ее лицо – ведьму со всех сторон окружали ночные тени. Костерок их погас, лишь россыпь углей еще едва заметно тлела. Видно, драконы в них засыпали… - Что с тобой? – Мара протянула ей флягу, и Даэн приняла ее, жадно глотая холодную воду, от которой зубы сводило – в горле пересохло, и пить хотелось нещадно, - Дурной сон? Птица кивнула, возвращая ей флягу обратно и с трудом фокусируясь на Маре – после кромешной мглы и странных образов тонкого мира приспособиться к обыкновенному зрению было немного сложно. Ведьма по-прежнему выглядела встревоженной, а в глазах ее читался вопрос. Даэн успокаивающе кивнула ей – дай, мол, минутку. Мара не стала торопить ее или дергать, и вскоре Птица пришла в себя. Все ощущения вернулись к ней, исчезло чувство опасности, а Дар Хартанэ вновь свернулся то ли в узелок, то ли в бутон, чтобы ждать своего часа. Даэн отстраненно отметила, что теперь он ощущался как-то иначе – словно бы шире, больше и объемнее. Это было странно и непривычно, и сейчас женщина ощущала себя до предела выжатой – но вместе с тем наполненной, защищенной… Чувство было новым, и следом за ним пришло странное беспокойство, будто бы что-то должно было произойти вот-вот. Оно напоминало ответ на загадку, которую долго пытаешься разгадать – и все не можешь, не можешь… а потом, в один момент времени, вдруг все становится на свои места, и разгадка находится сама, оказываясь при том до смешного простой. Наверное, она нахмурилась – Мара подалась вперед, разглядывая ее, и Даэн опомнилась. Продолжая размышлять о том, почему же ей так беспокойно, женщина негромко проговорила: - Помнишь женщину, чей облик приняла скаах в Мертволесье? Лицо ведьмы сразу же посуровело – но взгляд оставался встревоженным. - Как же не помнить… - хмыкнула она, а затем так же тихо спросила, - Она приходила к тебе в сон? - Да, - кивнула Коршун. Она хотела было рассказать Маре, что произошло во сне, однако вдруг сообразила, что не помнит ничего – все ее воспоминания сохранились на тонком-тонком ощущенческом уровне, и она не знала, как обличить их в слова. Растерянно заморгав, Даэн села прямо, воскрешая в памяти все события нынешней ночи, все образы, приходившие к ней. Она проживала их снова, пускай и не так объемно – но физически не могла рассказать Маре о том, как это было. Наиболее осознанным и телесным было ощущение присутствия Хартанэ, когда Даэн позволила себе позабыть о том, кто она такая – странным образом в тот момент Шестикрылая словно бы оказалась внутри самой Даэн, стала ею, и все ловушки хозяйки диких оказались бессильны… Эта мысль заставила Даэн замереть. А ведь верно – стоило ей воззвать к Хартанэ, как граница между ней и Богиней разрушалась, и разницы между ними больше не было. Коршун вдруг осознала это так кристально ясно, что ее словно громом поразило. Столько лет она жила с Даром у сердца, столько лет плела Узор, сохраняя в нем собственное сознание и пытаясь контролировать даже то, что контролировать, по сути, было невозможно!.. Она никогда не переживала настоящего единения, полного до предела, и теперь ответ нашелся – ответ на все вопросы, которые занимали ее голову последнее время. Лихорадочно соображая, Даэн поднялась на ноги, по привычке принимаясь расхаживать по поляне из стороны в сторону. Все складывается. Я задала вопрос – и получила на него ответ. В моей крови нет ворожейских сил, мое единственное оружие – Дар Хартанэ. Я могу работать лишь с ним, лишь с его помощью, и едва ли есть другой способ помочь Маре. И в таком случае… Коршун обернулась к ведьме – та казалась озадаченной, но все же ждала, когда наконец Даэн сама что-либо скажет. Птица усмехнулась, качая головой – она знала, что ответ в итоге окажется поразительно простым, и что в каждом из них изначально заложено все необходимое – просто порой требовалось слишком много времени для того, чтоб осознать это. Мара ведь, на самом деле, занималась тем же самым. В собственное тело она проводила силы Бессмертного, впуская их в каждую клетку, растворяясь в этом потоке и поднося ему себя. И дриады, о которых они говорили всего несколькими часами ранее, соединяли материю с духом, следуя тому же принципу. И сама Даэн делала так не раз и не два, полагая, что Хартанэ при этом остается отделенным от нее существом, хоть и ведущим ее и связанным с ней… А оказалось, что ее работа заключалась в точно таком же пути, и сейчас ей казалось, что они с Марой – стрелы, выпущенные в одном направлении и летящие в одну цель, и все, что нужно было делать им – просто лететь, следуя этой воле. - Ты выглядишь немного странно, - заметила Мара, пристально и пытливо разглядывая ее. Даэн лишь хмыкнула – она тоже ощущала себя странно: взволнованной, радостной и собранной одновременно, и что-то в ней самой сейчас стало на место, словно бы обретая завершенность и направленность. Помолчав, ведьма спросила, - Ты расскажешь мне?.. - Я не знаю, что рассказать, - мягко ответила ей Птица, пожав плечами и улыбнувшись, - Наверняка знаю лишь то, что случилось что-то очень правильное – и что теперь я понимаю, что могу сделать, чтобы по-настоящему разделить с тобой эту дорогу. Понимаю как никогда четко… - У тебя было переживание? – Мара приподнялась, мигом подобравшись, и Даэн подошла к ней ближе, присаживаясь с ней рядом и накрывая ее узкие руки успокаивающим жестом. - Наверное, можно и так сказать. Помоги мне понять, что это – и верно ли я все поняла. Она рассказала ведьме все, и если поначалу та хмурилась, то потом с каждым словом Даэн лицо ее светлело. Теперь Мара смотрела на нее как-то иначе, более остро и ищуще, и от того Птице было невероятно хорошо. Мы и впрямь на верном пути. Богиня, как же важны все эти знаки, все эти ниточки, все, в чем является Твоя воля… Когда Коршун затихла, некоторое время они еще сидели в молчании, обдумывая все, что случилось с ними за этот странный вечер, наполненный осознаниями – отдельными и общими. Удивительным образом все в мире творилось одновременно, переплетенное и связанное, и Даэн благодарила за это Хартанэ, а Мара, наверное – своего Бессмертного. Впрочем, разница между теми, к кому они взывали, была лишь в именах: так или иначе, работа делалась, не затихая ни на миг, дорога тянулась – и все происходило правильно. Хозяйка рябиновых садов на берегах напоенной солнцем реки встретила ее с холодным безразличием и скукой в полынных глазах. Асхэ знала – это лишь одна из искусных масок: Лилен ненавидела ее всей душой, однако ничего поделать не могла. Владычице Ветра, чье время давным-давно прошло, приходилось подчиняться ей и ее воле, и это злило ее по-настоящему – однако живущая в бесконечном пространстве снов и звука Лилен не могла что-либо изменить. Существовать она могла лишь здесь, хоть и это подобие жизни влияло на реальный зримый мир. А потому Асхэ испытывала особое удовольствие всякий раз, когда Владычица Ветра повиновалась ее слову. Впрочем, сейчас Асхэ сердилась, и ей не было дела до Лилен. Стоя напротив женщины в льняном красном платье, она глубже процарапывала иголкой белоснежный завиток на своей коже, не глядя на Лилен. Это было больно, очень больно – и вместе с тем так хорошо, так сладко… - Вновь не удалось поймать кого-то в свою сеть? – сладким голоском осведомилась Лилен. Наверное, ей казалось, что это звучало издевательски. Асхэ даже глаз не оторвала от рисунка на собственной руке, решив не удостаивать эту женщину такой чести. - Это не твоя забота, Лилен. У меня есть приказ, который тебе должно выполнить. Асхэ скорее ощутила, чем увидела, как исказилось лицо Владычицы Ветра. Кружево уже надежно впечаталось в ее кожу, и она, упрятав иглу в складки своего одеяния, воззрилась на Лилен. Та, криво ухмыльнувшись, присела в поклоне, широко раскинув руки и не отрывая пронзительного взгляда от лица Асхэ. - Что ж, приказывай, госпожа. Что мне должно доделать за тебя? Она ерничала от бессилия, так как прекрасно знала, в чьих руках лежит теперь власть. Для Асхэ все ее кривляния были пустым звуком, дымом. - Есть человек, женщина – она слишком многое берет на себя. Отныне ты будешь приходить к ней каждую ночь и неотступно следовать за нею во снах, покуда не сломишь ее. У меня нет времени заниматься ею – а для тебя это возможность послужить. - И что мне сделать с ней? – скрежетнув зубами, поинтересовалась Лилен. Асхэ раздраженно дернула плечом: - Мне нужно подробно все объяснять? Заберешь ее себе. Она должна умереть. И поможешь ей в этом ты. - В моей шкатулке с чудесами уже есть одно сокровище, - безразлично заявила Владычица Ветра, - Я поймала это сокровище за слишком сильное любопытство – мне нравится наблюдать за тем, как медленно она угасает. Я не хочу отвлекаться. Она уже сломлена и не выберется оттуда, но я хочу увидеть, как… - Мне плевать на то, чего ты хочешь, - в несколько шагов Асхэ подошла к ней, нависая над хрупкой фигуркой – Лилен была ниже ее ростом и тоньше, - Это приказ. Не выполнишь его – я позабочусь о том, чтобы ты исчезла навсегда. Во всех смыслах. Не забывай – твое время прошло. Ты теперь лишь кукла в руках тех, кому дарована возможность вершить волю Синеокой. Забудь о своей игрушке и делай то, что от тебя требует твоя госпожа. Лилен буравила ее взглядом – в полынных глазах полыхал огонь, но Асхэ не боялась ее. Она и впрямь ничего не могла сделать. Женщина выпрямилась, одарив ее презрительным взглядом, а затем пропела: - Повинуюсь тебе, моя госпожа, и с радостью исполню твою волю. Лепестки цветущих рябин опадали в воду на пустом берегу – Лилен исчезла. Асхэ оглядела это место – тонкий мир никогда не нравился ей, а битвы в нем не были ее сильной стороной. Возможно, потому-то все сложилось именно так с женщиной-Птицей. Асхэ позволила себе выскользнуть из прозрачного марева обратно в тело – приятно холодное, осязаемое. Теперь женщине-Птице не будет покоя – Лилен будет изматывать ее бесконечно долго, покуда не случится одно из двух: или Владычица Ветра сомнет ее волю, в чем Асхэ очень сильно сомневалась, или же… Да, этот вариант ей нравился гораздо больше. В тонком мире Лилен существовала – но была уязвима для того же оружия, которым пользовалась сама. Сильная воля могла заставить ее исчезнуть – и это было бы славно: слишком многое она о себе возомнила, слишком на многое рассчитывала, полагая, что Королева Зимы вернет ей жизнь, если та будет усердно служить. Асхэ не собиралась делиться с ней – ни властью, ни силой, ни своей Королевой, а потому ей очень хотелось, чтоб пташка уничтожила Владычицу Ветра. Конечно, прежде Лилен вымотает ее, иссушит и измучит своими песнями и видениями, и в тот же день, когда женщина-Птица направит все свои силы для того, чтоб отразить удар Лилен, и убьет ее, Асхэ нанесет пташке еще один удар – такой, который та не выдержит. И тогда станет проще – во всем проще. Оставалось лишь немного подождать и между делом решить другие вопросы: ее диким пора было опустошать не только пограничные деревеньки, да и с болваном Годредом следовало перемолвиться парой слов. А вопрос с Лилен и женщиной-Птицей решится в скором времени сам собой.