Дикая охота. Перекрестки миров

Море окружило ее со всех сторон, не оставив ей даже самого крохотного пятачка сухого песка – его одеялом накрыла соленая волна. Даже огромные, выбеленные временем кости, даже скалы с причудливой мозаикой из вросших в породу кристаллов – все ушло под воду и теперь стало частью морского дна, где ничто не могло потревожить их. Теперь им не были страшны грозы, теперь они не могли навредить темноглазым небесным странникам, если бы тем вдруг вздумалось опуститься ниже и парить над самой водой, задевая краями широких плавников пенные верхушки кудрявых волн. И камни, и изогнутые, будто бы наполненные ветром паруса, ребра – все поглотило море, даровав им недвижимую вечность и благостную тьму глубин, в которой им оставаться навсегда. И быть им отныне причудливыми башнями в бескрайних дворцах гордых морских владычиц, и океанские травы вскоре будут устилать дно, как устилает склоны холма ковыль, и гибкие их тела оплетут эти древние кости живыми лозами, что никогда не знали цветения и солнца и могли существовать лишь тут, под толщей воды. Придет время, и здешнее море поглотит весь мир – оно поднимется до самого неба, до тяжелых, темных облаков, вольется сквозь прорехи в них еще выше, и тогда утонут звезды, венчавшие драгоценными коронами макушки туч. А потом и небесным странникам придется спасаться бегством, улетая выше, но волны однажды дотянутся до них. Их позовут хозяйки глубин, на чьих запястьях будут переливаться низки утонувших звезд; эти женщины с серебряными волосами протянут руки к черным плавникам, ухватятся за них, ловя странников, и самая главная из них – самая прекрасная, самая свирепая – выйдет из воды, оседлав самую высокую волну, поднимет со дна остро отточенный серп луны… Лезвие его рассечет тело странника от горла и до широкого хвоста, и он запоет, как не пел никогда – тоскливо и горько, и ветер примет в себя этот звук, сделав его частью своего голоса. А хозяйка моря напьется его соленой, черной крови, и омоет ею лица своих дочерей, и кровь, просачиваясь сквозь вату облаков, прольется дождем – океан охотно поглотит ее, ведь волна добра: она принимает любой дар, какой бы ей не поднесли. Ноги Ивы, ее бедра и живот давно уже были в воде – подол юбки отяжелел, его полоскал поток. Волна шла странно – кольцом, она со всех сторон ее обнимала, и расходилась от нее во все стороны тоже кольцом, ширясь, вырастая и исчезая за горизонтом. Странное дело: каким бы высоким ни был вал, бегущий к ней, до девушки докатывалась лишь тихая рябь, словно море не хотело пугать ее. Раньше Ива каждый раз замирала в ужасе, когда видела, как несется к ней громадная волна – но кажется, морю нравилось с ней играть и чувствовать ее страх. А может, оно учило ее не страшиться ничего – и возможно, ей стоило благодарить его за это: она перестала бояться момента, когда… Сейчас все ее страхи, все кошмары казались ничтожными. Вода шла к ней – подбиралась все ближе так медленно и лениво, растягивая ее агонию и наслаждаясь этим. Море пробовало на вкус ее отчаяние раньше – и теперь оно негодовало, ведь Ива больше не боялась. Безразличным взглядом она смотрела, как нависает над ней очередная волна, за изогнутой спиной которой вспыхивает молния, высвечивая воду, как эта волна хищной змеей готовится броситься на нее, и не ощущала ничего. И море обиженно затихало. А Ива все сидела на одном месте, не шевелясь, не пытаясь сдвинуться или убежать – ей некуда было идти, потому что море было смертью, и смерть неизбежно шла к ней со всех сторон. У нее были глаза женщины с морского дна – серебряные, наполненные грозами, в них отражался тонкий острый серп луны, по лезвию которого танцевали ее тонкие пальцы, проверяя остроту. Неумолимо жестокие глаза – раньше Ива всегда боялась увидеть их, ощутить на себе ее тяжелый, придавливающий к земле взгляд, от которого все внутри переворачивалось и холодело. И теперь этот взгляд стал частью ее существования, от него невозможно было укрыться – даже если очень сильно зажмуриться и уткнуться лбом в свои колени, сжавшись в комочек. Хозяйка моря смотрела и ждала, когда Ива согласится принять ее дар, откинув назад голову и подставляя горло для удара. Когда она решит, что больше так невозможно, и сделает первый глоток горько-соленой воды… Проще всего было принять решение, когда никакого выбора не оставалось. Ты либо тонешь, либо забываешь о том, что прямо сейчас тебя поглощает море – которое на самом деле смерть, и начинаешь дышать под водой. Морю все равно, его владычицы всегда голодны, и ему всегда мало отданных ему даров. Ива чувствовала, как сильно оно желало ее забрать. Порой она начинала слышать в рокоте волн его голос – море пело ей о ласковости и нежности, о том, как ее накроет темнотой – а потом все исчезнет, и она увидит рассвет с самого дна, увидит, как сквозь воду будут просвечивать золотые лучи солнца, расслаиваясь в воде на тонкие струны. Хозяйки моря в жемчужных коронах сделают ее одной из них, и вместе они будут взлетать на гребнях волн к самым облакам, и их смех сольется воедино с громом, и молнии они будут хватать обнаженными руками и швырять их колючие стрелы прямо в недремлющую морскую глубину… И больше не будет сомнений и бесконечного, как нить в руках пряхи из старой сказки, страдания. Останется лишь вечное море – и ничего, что она бы могла вспомнить о былой своей жизни. Ива не слушала. Она просто сидела, тихая и недвижимая, смиряя все свои чувства, смиряя все, что в ней сопротивлялось принятому решению. Сначала была боль – жгучая, будто кто-то влил в открытые раны плавленый металл. Боль стала ее хребтом и скелетом, самой сутью ее, и девушка, несмотря ни на что, не могла унять слезы, когда осознала, что между ней и соленой водой осталось чуть больше трех саженей расстояния. Она дрожала, чувствуя, как сердце едва ли не разрывается – а перед глазами проносились картины сбывшегося и того, что больше никогда не сбудется: цветущие яблони в деревенских садах Таврании, тропка, ведущая в лес – к брусничникам и сосновым рощам, залитым солнечным светом; тенистые чащи, в которых, сокрытые от глаз, прятались пруды, чья спокойная гладь была тиха и тепла, а у берегов росли кувшинки… Ее детство и ее юность – сколько бы горестей не свалилось на нее, а все же то было дивное время, наполненное жизнью до самого края. Ее Аллэивар – храбрая ее, сильная ее женщина, с которой они могли бы однажды жить где-нибудь вдали от суеты, у тихой реки, под боком шумливой рощи, и дом их был бы светел, и не осталось бы ничего, кроме этого тихого быта и счастья. Столько всего могло случиться, о стольком она мечтала – и вот теперь все оставалось позади. Так говорили ей бесчисленные голоса моря, чтобы боль ее не утихала ни на секунду. Поначалу бороться с ней было невыносимо, и Иве казалось, что еще чуть-чуть – и она сдастся, потому что выносить это сил больше не было. Ее тело стало совсем холодным – теперь ей постоянно было холодно, а оттого искорка в груди казалась обжигающей каплей огненной крови земли, и это тоже причиняло страдания. А потом однажды она подумала о том, что будет, если этот огонек погаснет – и ужас накатил на нее вновь, но теперь – совершенно иного толка. В этой искорке сейчас она берегла всю свою любовь, всю свою жизнь, и стоило отпустить ее, как море сразу же набросится на опустошенную, иссушенную до предела Иву и заберет ее. Она почти видела, как вынимает из своей груди крохотный клубочек сияния, подносит его к губам, прощаясь с Аллэи, улыбается ей напоследок – а затем опускает лодочку ладони на воду и размыкает пальцы, позволяя волне слизать с ее руки этот свет и украсть его, уволочь на дно. Девушка почти видела, как это будет, когда искорка мучительно медленно начнет таять под водой, исчезать, а она, Ива, закроет глаза, целуя имя Аллэи коротким выдохом, и тогда все кончится. Все наконец закончится. Все, о ужас… После этого Ива поклялась себе, что этого никогда не случится. Ни сейчас, ни когда-либо еще. Закрывая глаза, она изо всех сил тянулась к огоньку у сердца, отдавая ему все, что только могла отдать – и твердила себе, что не погибнет. Что море не уведет ее к дворцам глубин, где источниками света были лишь утонувшие звезды – или отнятые кем-то жестоким сердца. Потом были и другие чувства – хоть боль и не оставляла ее, лишь на толику став тише. Был гнев, и злость, и тупое бессилие, и отчаяние, и тысячи других – все они терзали Иву бесконечно долго. Она не знала, сколько минуло времени с тех пор, как началась ее странная, ни на что в мире не похожая молитва – знала лишь, что никогда бы не поверила в то, что человеческое сердце способно выдержать столько. Иногда ей хотелось, чтобы у нее был меч: тогда она сразилась бы со смертью, вызвав ее на бой, и так, наверное, было бы гораздо легче – и вовсе не так страшно. Легко принимать смерть, когда та мгновенна, сложнее – когда агония тянется бесконечно долго, и когда больше не остается сил считать минуты, дни, года до такого желанного освобождения от этой пытки, в которую по чьей-то злой воле превращалась жизнь. Но сложнее всего было отрицать смерть, когда ты уже находишься в ней, когда она практически полностью поглотила тебя. Ива отрицала изо всех сил, и в какой-то момент пришло спокойствие. Оно было мощным, глубоким, недвижимым, как толща воды ниже всех беспокойных течений – но иным. Ему Ива почему-то верила: покой казался чем-то надежным и важным, подобным щиту. С тех пор она перестала надолго закрывать глаза и научилась смотреть на шторм без страха. - Это просто вода, - говорила она себе, не думая о том, что звук ее голоса здесь не слышен. Волны поднимались над ней и опадали вниз, едва доставая до сгибов ее локтей, - Просто вода – когда она заменит мне воздух, я вдохну ее и продолжу жить. Это не сложно. Я сделаю новый вдох, и боли не будет. Поначалу она сама в это не верила, и слова, произнесенные ею же, казались жестокой, злой насмешкой, и становилось лишь больнее и горше. Ива ощущала собственную усталость как громаду воды, сминающую ее, словно хрупкий осенний листок. Потом повторять эти слова стало привычкой, и девушка буквально заставляла себя наполнять их смыслом, живым пламенем, которое бы разожгло веру в ней, которое спасло бы ее… - Видишь, я сражаюсь – сражаюсь так, как никогда того не делала. Ты слышишь меня? Я борюсь, и иногда мне кажется, что я проигрываю, - шептала Ива, бездумно глядя на раскинувшуюся перед ней морскую ширь, на небо, в котором меж бесконечной череды облаков нет-нет да мелькал просвет, в котором было бездонное небо. Она смотрела, но не видела ничего – видела лишь тень любимого лица, размытую и неясную, и горячая соль сама катилась по щекам, хоть Ива и не верила в то, что это – ее слезы. Наверное, то были брызги волн… - Но если я все еще здесь - значит, я могу, правда же? Ты не сдалась бы, о нет, сердце мое, ты никогда бы не сдалась без боя – ты смеялась бы ей в лицо и непременно победила бы, потому что ты не веришь в смерть. Не верь в то, что меня нет, слышишь? И я смогу, я приду к тебе, я выберусь – только верь в это, и тогда не будет никакой силы, способной удержать меня так далеко от тебя. Аллэи, наверное, верила и сражалась так же яростно, как сама Ива – в моменты, когда девушка звала ее, огонек в груди теплел еще сильнее, будто бы женщина отвечала ей. Слышишь, моя маленькая кикимора? Я с тобой. Ты обязательно справишься. Возвращайся ко мне – собой, какая есть, возвращайся – и я больше никуда тебя не отпущу. Иногда эхо голоса эльфийки доносил до нее ветер, и тогда покой, окутавший Иву тяжелым плащом, изменял ей, а боль возвращалась. Потому что это эхо было наполнено тоской и горечью, как глиняный пустой кувшин, забытый у ручья, был наполнен ветром, и девушке хотелось рваться прочь на самый край света, броситься в океан и переплыть его, лишь бы только найти Аллэи и утешить ее. Однако это не могло ей помочь – выход ведь крылся там же, где и вход, и нужно было принять эту простую истину, подождать немного и суметь сделать все верно, не допустив единственной ошибки. Поэтому Ива вновь вспоминала, как нужно дышать, и вновь заставляла себя верить в то, что смерти нет. Вода поднялась уже до ее ключиц – одежда тянула тело на дно, волны, стремящиеся к ней и от нее, грозились утащить ее за собой, однако девушка не двигалась, все так же глядя сквозь пространство и ощущая, как что-то меняется в ней. Боли больше не было, и Ива казалась себе как никогда целостной, монолитной, словно мир, который совершенно точно знает, какой он. Разница между ее телом и водой, обнимавшей ее со всех сторон, перестала иметь значение. Между водой и воздухом больше не было границы – тонкой поверхности волны, покрытой узором пены; они стали едины, слившись, пройдя сквозь друг друга и превратившись в нечто иное. Границу эту видели лишь ее глаза – они слишком привыкли различать небо и землю, а потому разуму ее было куда как сложнее принять это странное единство, чем тому, что можно было бы назвать душой. Ива просто смотрела и думала о том, как же это прекрасно – не бояться. Не ожидать смерти, которая вот-вот обрушится на тебя, которая совершенно точно настанет в любой момент времени: в секунды бесконечного счастья, в день, когда рождается чудо, в год, когда замрет Колесо, в век, когда рассыплется мир… Она верила – смерти не существует, потому что смерть была самой великой ложью мира, к которой все давным-давно привыкли и в иное верить отказывались. Девушка глядела на шторм, который порой превращался почти что в штиль, а затем снова разыгрывался вокруг нее, и ей почти хотелось смеяться, потому что все это не имело никакого значения. По-настоящему важным было то, что находилось за пределами этого мира – ловушки, в которой она очутилась. Там была жизнь, здесь – разлилась бесконечным морем смерть, но разве же это означало, что она, Ива, должна была исчезнуть? Странный серый свет над штормовым морем вдруг померк – он налился ночной мглой, и ветер мучительно медленно уносил облака прочь, открывая ее взору бескрайний простор неба, пересыпанного звездами так густо, что Ива задохнулась бы от восторга, если бы не обнимавшая ее тишь, в которой не было места ярким эмоциям. Покой вытеснил все в ней – Ива просто дышала, чувствуя, как воздух наполняет ее тело жизнью, ощущая это каждой частичкой своего тела и дивясь тому, почему раньше не чувствовала ничего подобного. Звезды над ее головой мерцали, и небо к горизонту из иссиня-черного превращалось в фиолетовое, лазоревое, и почему-то пахло лавандой – и морем. От одной небесной искры до другой можно было бы прочертить пунктиром тонкие линии, связывая звезды в созвездия, но тех созвездий, наверное, никто не смог бы сосчитать. Девушка медленно, будто бы во сне – и ведь почему будто бы, коль это и был долгий, мучительно долгий сон? – подняла голову, откидывая ее назад и почти ложась затылком на волну, позволяя воде коснуться ее шеи и обхватить ее прозрачным легким кольцом. Теперь она могла видеть небесных странников целиком – целая их стая медленно плыла по небу куда-то прочь. Они были огромны, темны, их вытянутые тела заслоняли звезды, и лишь поэтому она могла различить их на небосводе. Ива чувствовала их взгляды – внимательные взгляды нездешних созданий, и ей захотелось вытянуть руку, чтоб махнуть им ладонью на прощанье: в ее мире не водилось таких, и едва ли ей доведется встретить их, когда она возвратится к Аллэи. Однако руки не слушались ее – тело, погруженное в воду почти полностью, отказывалось подчиниться ее воле, будто бы глубина забрала ее себе. Совсем недавно это напугало бы ее до полусмерти – сейчас же девушка лишь улыбнулась, прикрывая на миг ресницы. Значит, время близилось… Послышался долгий-долгий, протяжный звук, наполненный печалью и красотой – это странники пели ей, словно заслышав ее безмолвный призыв, словно поняв, что она прощалась с ними. Странники уходили за горизонт, спасаясь бегством от повелительниц глубин, чтобы те не сумели достать их. Эти создания не знали, что бежать от смерти бесполезно – она все равно однажды догонит, кем бы ты ни был, в каком бы из миров – пускай даже в самом светлом – ни жил. Они надеялись, что путь станет их спасением, что там, за лазоревым горизонтом, кроется мир, свободный от вечно голодного океана, однако Ива знала – там нет ничего, кроме смерти. Она скрывалась всюду, в каждом мгновении бытия, и единственным выходом было погрузиться в это мгновение, настигнувшее однажды – и сразиться с ней, отказываясь принимать тот дар, который она подносит на раскрытых ладонях. Ива теперь знала это – она широко раскрытыми глазами смотрела, как странники величественно взмахивают то ли крыльями, то ли плоскими плавниками, и прощалась с ними навсегда. Их песни подхватывал ветер, унося их куда-то за край, и соленое море тоже прощалось с ними – в шелесте волн затерялся тихий шепот, обещающий, что рано или поздно вода придет за ними, как придет за всяким. Волосы отяжелели, намокнув от кончиков до самой макушки. Ива дышала, и шорох волны сплетался воедино с ее дыханием. Тихо поскрипывали весла где-то неподалеку. С огромным трудом девушка сумела повернуть голову – вода тут же исцеловала прохладную щеку, поднимаясь на пядь выше. В темной лодке, выгнутой будто бы полумесяц, к ней приближалась среброглазая хозяйка моря. Весла сами зачерпывали воду, выталкивая лодку вперед – и никто ею не правил. Женщина смотрела на Иву – в руках ее блестел под звездным светом тонкий серп, и ее пальцы то и дело танцевали вдоль лезвия. Лодка вскоре остановилась, замерла, тихонько покачиваясь на волнах, совсем рядом с девушкой. Хозяйка моря перегнулась через высокий борт, склоняясь над Ивой и заглядывая ей в глаза – серебро молний под ресницами, серебро волос, соскользнувших в воду, занесенная для удара рука. - Ты не сможешь забрать меня, - сказала ей Ива, и это было так легко и просто, и страха не было совсем. Вода поднялась еще чуть выше, и девушка медленно отвернулась от хозяйки моря, вновь глядя на небо. Странники уже ушли за горизонт, и где-то под водой дочери хозяйки моря, оседлав подводные течения, гнались за ними, чтобы за краем мира родился шторм, в котором волны достанут до неба, а хищные руки дотянутся до черных плавников – и схватят их. - Тебя заберет море, - сказала ей женщина через несколько долгих секунд, опуская руку, в которой тускло сияла сорванная с неба луна – странное оружие: Ива помнила, что отец рассказывал, будто бы волнами управляла луна. Впрочем, значения это не имело – она слушала хозяйку моря. Рту ее были непривычны слова – он знал лишь яростный крик, а потому говорила она странно, тягуче, - Воля его – воля сотен тысяч лет. Она разогнулась, и серебро мазнуло у самого виска Ивы. С пряди вниз срывались капли соленой морской воды – они падали на лоб девушки, на ее щеки, и Ива прикрыла глаза, позволив себе лишь ощущать. Вода была и теплой, и прохладной одновременно, в каждой капле таилась та самая воля, о которой говорила хозяйка моря – но девушка не боялась. Вновь заскрипели весла в уключинах, звук начал отдаляться, постепенно затихая, и она снова осталась одна посреди бескрайнего океана. Больше не было ничего, больше не было никого – только звезды, только волны и смерть, только Ива и вера ее в то, что жизнь будет сильнее. Вода поднялась еще выше – и стало вдруг глухо, стало тихо совсем. Девушка слышала тишину, слышала биение своего сердца внутри себя самой – медленное, мерное, надежное. Звезды словно бы стали ближе: быть может, дно отдалилось, ведь Ива больше не ощущала его – может, море вытолкнуло ее наверх, к самому небу, чтоб в следующий миг швырнуть вниз и навалиться на нее всей своей мощью… И страха не было. Она верила в то, что сумеет вдохнуть в воде. Разницы не существовало. Разница крылась лишь в том, верила ли она в собственную гибель или нет. - Я готова, - шепнула она, когда вода полностью накрыла лицо, и подводное течение толкнуло ее вниз, утаскивая ее тело. Ива вдохнула – и ощутила, как вода заливает нос, стремясь заполнить ее, вытеснить весь воздух, оставшийся еще в легких. Стало больно, отчаянно захотелось дышать, захотелось к поверхности – но вода давила, сжав ее со всех сторон, и девушка не могла вдохнуть. Она закашлялась, и жемчужинки воздуха, легкие и прозрачные, потянулись вереницей наверх прямо перед ее глазами – а она по-прежнему не могла вдохнуть. И страха почему-то все так же не было. Ей было мучительно больно, грудь ее изнутри терзала морская вода, выталкивая последние капли воздуха, будто бы крадя ее жизнь – но Ива знала, что не умрет. Ее тянуло все дальше и дальше на дно, которое и вправду оказалось так далеко, и совсем скоро осталась лишь мгла и боль, превратившаяся в бесконечную пытку, и ей хотелось воздуха, но здесь его не было. Здесь была только вода, и ее тело, и… Еще одна попытка вдохнуть не увенчалась ничем. Выход там же, где и вход, мелькнуло в ее голове тихим, далеким-далеким эхом. Перед глазами во тьме плыли кроваво-алые круги, их становилось все больше и больше. Ива, превозмогая саму себя и собственную боль, снова сделала вдох – и последний пузырек воздуха выскользнул из ее приоткрытых губ. Она скорее почувствовала это в подводной кромешной мгле – и вдруг поняла, что ей больше не больно. И больше нет вообще ничего – ни ее самой, ни ее тела где-то в морской пучине этого уродливого, страшного, слепого и голодного мира, ни боли. Есть только далекое пятно бледного света, тускло мерцающего вдалеке. Ива не знала, дышит ли она или нет, она не пыталась понять это и отследить – а пятно между тем приближалось, расширяясь и становясь все ярче, и вскоре девушка могла различить, как в нем соединяются и вновь расплетаются потоки солнечного света, как мерцают в его глубинах звезды и спирали галактик, как переливаются цветные облака туманностей. Выход там же, где и вход. Ива знала: она жива. А впереди раскинулась каверна света – та самая, бывшая дверью, замком, решеткой… Она приближалась, как приближается морская волна, как приближается шторм, и пространство вокруг вдруг стало искажаться, ломаться. Девушка чувствовала это – сама она не осознавала себя и понятия не имела, что представляет из себя сейчас, и что окружает ее: вода, темнота, небо, пустота, откуда родом было все в мире. Но мир, пленницей которого она была так долго, пульсировал, судорожно кривился, меняясь и превращаясь в нечто совершенно новое, в то, чем он никогда не был. Каверна света была все ближе, и Ива ощущала, как ломается то, что когда-то наполняло эту беспредельно прекрасную – и такую отвратительную ловушку. Черные бочаги в наполненном синевой лесу вворачивались внутрь себя самих, пески пустынь с закрученными в спираль дюнами осыпались в разверзавшиеся прямо в этот миг разломы, море бушевало, и подводные потоки больше не слушались среброволосых женщин. Со дна поднимались звезды, все быстрее и быстрее, пока то, что когда-то звалось Ивой, медленно окуналось в свет, погружаясь в него. И когда сияние стало ослепительным, девушка ощутила вдруг себя – собственное тело, собственное сознание в нем, собственную жизнь, и это было так остро, так сильно и красиво, что в груди вновь стало больно, будто бы она снова тонула в бездонном море, и вода выдирала воздух из ее груди. А потом она вдохнула, и у сердца разгорелся жар – тот самый, который она всегда ощущала, и теперь он был не крохотной искоркой. Она ощутила, как сияние толкает ее в спину, а затем упала на что-то мягкое и теплое, текучее, будто вода. Ей понадобилась секунда, чтоб прийти в себя, а затем Ива открыла глаза – и увидела, что каверна осталась за спиной, странно пульсирующая и лихорадочно мерцающая, а сама она лежит то ли на воде, то ли на облаках, и вокруг светло. Она знала это место – именно отсюда все началось. Именно сюда заманила ее Лилен – и в первый, и в последний раз. Пошатываясь и ощущая себя странно легкой, девушка поднялась на ноги, не до конца понимая, что делает. Она обернулась, заглядывая в звездную пропасть, где сталкивались, сливаясь воедино, галактики, где болезненно и резко сшибались потоки солнечного света, то и дело озаряя каверну вспышками, где вдруг начали зарождаться и бить куда-то вглубь и вширь молнии. Ей показалось, будто в глубине мелькнула тень широкого плавника – странники не успели уйти, и смерть все равно нашла их. Но Ива была жива – и теперь смотрела, как смерть, которую Лилен заперла в каверне, поглощает саму себя. - Ты создала самую прекрасную могилу на свете, - шепнула она – голос звучал тихо-тихо, почти и неслышно, - Я же разрушу ее. Лилен была в ярости – ярость разрывала ее изнутри, когда она смотрела на черноволосую женщину с глазами змеи. Та вырезала на своей руке узоры, и только Синеокая знала, как хотелось это сделать самой Лилен. О, она бы резала ту руку до кости, до самой кости… Однако у нее не было на то сил, и она прекрасно понимала это – оставалось лишь ждать: Владычица Ветра верно служила своей повелительнице в свое время, и за хорошую службу сейчас ей причиталась награда. А уж потом можно будет поквитаться с этой тварью, никчемной и пустой. Лилен уже знала, как сделает это – она запрет Асхэ в своей прекрасной тюрьме и будет любоваться тем, как та будет медленно сходить там с ума и наконец превратится в прах. Пока еще темница была занята – но девчонке осталось совсем недолго, и через короткое время можно будет задуматься о новой игрушке. Такой, как Асхэ. - Что ж, приказывай, госпожа. Что мне должно доделать за тебя? Асхэ не прореагировала на ее колкость – Лилен того и не ждала, в общем-то. - Есть человек, женщина – она слишком многое берет на себя. Отныне ты будешь приходить к ней каждую ночь и неотступно следовать за нею во снах, покуда не сломишь ее. У меня нет времени заниматься ею – а для тебя это возможность послужить. - И что мне сделать с ней? – уточнила Владычица Ветра, наблюдая за женщиной. Ей нравилось злить Асхэ, нравилось, когда та гневалась – хозяйка диких не знала еще, что однажды гнев сыграет с ней злую шутку. Женщина тут же взъелась: - Мне нужно подробно все объяснять? Заберешь ее себе. Она должна умереть. И поможешь ей в этом ты. Да, злить ее было сладко. Тело Лилен давно обратилось в Ничто, однако в нынешнем ее существовании имелись свои плюсы. Впрочем, с собственной яростью стоило что-нибудь сделать, чтоб она не сыграла с Владычицей Ветра. Изнутри ее саму жег огонь – а еще странное беспокойство, природу которого она не могла понять… Люди назвали бы это тревогой – но она никогда не была человеком, потому не знала, что это такое. Стараясь придать лицу и голосу ничего не означающее выражение, женщина проговорила: - В моей шкатулке с чудесами уже есть одно сокровище. Я поймала это сокровище за слишком сильное любопытство – мне нравится наблюдать за тем, как медленно она угасает. Я не хочу отвлекаться. Она уже сломлена и не выберется оттуда, но я хочу увидеть, как… - Мне плевать на то, чего ты хочешь, - Асхэ разъяренной тенью подлетела к ней, нависая над ней, - Это приказ. Не выполнишь его – я позабочусь о том, чтобы ты исчезла навсегда. Во всех смыслах. Не забывай – твое время прошло. Ты теперь лишь кукла в руках тех, кому дарована возможность вершить волю Синеокой. Забудь о своей игрушке и делай то, что от тебя требует твоя госпожа. Асхэ очень нравилась Лилен – из нее получилась бы великолепная игрушка: воля ее была достаточно сильна для того, чтоб Владычица Ветра могла долго наблюдать за тем, как мир, полный волшебных чудес, в конечном итоге сомнет ее, сломит. Асхэ, возможно, даже будет умолять ее о пощаде, о служении, и Лилен пока еще не знала, какое решение примет, если так произойдет. Покуда же надо было играть свою роль, и делать это хорошо, чтоб эта женщина ничего не заподозрила. - Повинуюсь тебе, моя госпожа, и с радостью исполню твою волю. Асхэ еще смотрела на нее, когда Лилен покидала сад цветущих рябин – это место было ей домом в межмирье. Оно напоминало ей горный ручей неподалеку от мест, где давным-давно обитало ее племя: там росла целая роща рябин, и по весне Лилен плясала там и пела свои песни, и слушала мир. Иногда ей казалось, что было бы славно прожить иную жизнь – наполненную рябиновым цветом, брызгами на воде, знаками на камнях… Но в иной жизни не было чудес, которые оказались в ее руках здесь. В иной жизни она не умела свивать такие песни, в иной жизни она не смогла бы создать такое чудо, как то, что было создано ею! Тревога так никуда и не делась, безосновательная и напоминавшая зазубренный кинжал под ребром, и Лилен, хмурясь, решила наведаться туда, где была запрятана ее темница. Для того ей не требовалось время – оно подчинялось ей, бестелесной и свободной, и власти над ней не имело. Здесь тоже цвели рябины – их было гораздо меньше, однако к самым их корням тянулась спокойная тихая река, широко разливающаяся в бесконечном пространстве межмирья. Едва ступив на воду, Лилен вдруг ощутила острую боль – ее согнуло пополам, будто бы тот самый кинжал вдруг начали ворочать в раскрытой ране. Что-то было не так, что-то… Она разогнулась, тяжело дыша и чувствуя странное напряжение пространства, и остолбенела. Звездный провал сжимался и вновь расширялся, то вдавливаясь внутрь себя самого, то силясь отвоевать хоть ладонь пространства. Он изгибался, словно живое существо, кривился и мялся, дрожал, и внутри него закручивались ураганы, пропоротые вдоль и поперек молниями, и все трещало и мерцало, и чувство опасности казалось невыносимым. А рядом с ним, глядя на нее, стояла человеческая девчонка – целая и невредимая, и рядом с ней умирал созданный Лилен мир, ее великолепное творение. - Ты… - захрипела Лилен, делая шаг к каверне. Оттуда вырвалась молния, проходя по дуге мимо девчонки и не причинив при этом ей вреда. Дрожь сотрясла Владычицу Ветра – она чувствовала боль своего мира, словно свою собственную. Голос сорвался на вой, - Ты!.. Отчаяние и гнев сплелись в ней воедино, и лик, который она носила в межмирье, слетел с нее, словно листва с дерева. Лилен приняла свой истинный облик – тот, что был дан ей, когда она обручилась с Королевой Зимы. Кожа туго обтянула несуществующие кости, невидимые ветра бурей разметали тусклые, сухие волосы. Лилен знала – прежними остались лишь ее глаза, однако это все не имело значения. Пропуская его через себя и рождая его в собственном сердце, она направила поток штормового ветра на девчонку, крича от ярости и боли, намереваясь швырнуть ее обратно в гибнущий свой мир, чтоб молнии растерзали ее в его утробе, чтоб она делила с ним поровну эту боль, чтоб забрать жизнь за жизнь… и ветер, не дойдя до нее, опал, улегся, словно Лилен им не владела. Свирепая волна злости обожгла ее нутро – женщина призвала все силы, что были у нее, все ветра межмирья, все потоки, крича так пронзительно, что звук этот не сумел заглушить даже рев шторма, и бросилась вперед. Сквозь нее саму шел этот бешеный поток, и она не контролировала его, позволяя ему рождаться в себе самой, позволяя ему становиться частью себя и растворять ее, позволяя ему все – лишь бы отомстить за то, что сделала эта тварь. Девчонка даже не шелохнулась, когда Лилен обрушила на нее всю мощь, что была у нее. С удивлением и яростью Владычица Ветра осознала, что поток прошел сквозь человеческую дочь, не причинив ей вреда – а затем что-то произошло, и боли стало слишком много для Лилен, и в нее вонзились тысячи стрел, и ее вдруг поволок куда-то ветер – тот самый ветер, что всегда был при ней прирученным послушным зверем… Он швырнул ее куда-то в пропасть, где было слишком больно и светло, слишком остро, и Лилен закричала вновь, осознав, что умирает, рассыпается на мельчайшие частички и растворяется в молниях, в океане, в болотных бочагах под камнями, в синеве, и что ее больше не существует. А затем свет обжег ее, и все исчезло.