Дикая охота. Перекрестки миров

Приведи мне тех, кто верен. Приказ Асхэ, звучавший в его голове, сливался с гулом утреннего колокола, и Годред морщился – голос женщины бил прямо в висок, не позволяя ни на секунду забыть о ее повелении. Он даже не пытался заглушить его, концентрируясь на чем-нибудь другом – все было бесполезно. Нынешняя любовница Королевы Зимы отличалась завидными способностями, и во всем, что касалось управления волей, равных ей не было. Судя по всему, ей даже не требовалось постоянно воздействовать на разум – хватало одного приказа, и ты уже не можешь освободиться от давления, покуда не сделаешь то, чего от тебя хотят. Во всяком случае, Годред пока что убеждался в этом неоднократно. Дивное дело – от Излома к Излому женщины, идущие рука об руку с Синеокой, становились все мощнее, все опаснее. Годред давно изучал это явление, и оно, признаться, завораживало его. Он с интересом наблюдал, как разворачивались события ныне, отслеживал различия и схожести, сопоставлял факты и мог с уверенностью говорить о том, что знал об Изломах больше, чем кто-либо на Бар-эс-Тилладе. Во всяком случае, из людей. Годреда всегда интересовала история – а также крушения, революции, войны. Иными словами, все, что так или иначе вело к хаосу, возвращению мира к истокам. Не существовало механизма точнее, не существовало замысла великолепнее: дойдя до определенного предела развития, мир останавливался, и ему требовалась новая движущая сила – достаточно грандиозная для того, чтоб привычный уклад был разрушен до основания. Долгие годы Годред изучал историю и мог с уверенностью говорить о том, что Бар-эс-Тиллад и весь зримый мир вместе с ним стал полем для необыкновенного эксперимента хаоса, в котором должно было родиться нечто новое, потрясающее, нечто такое, что невозможно было охватить человеческим разумом. Рожденный из хаоса, мир стремился вернуться в него, и для этого ему необходим был посредник. Первая шутка заключалась в том, что разрушение начиналось от самого фундамента, зарождалось в самой жесткой из всех основ – в сердце белого источника. То, что Светлый не является воплощением этого самого источника, Годред выяснил еще в далекой своей юности, когда его служение только началось, и это потрясло его до глубины души. Открытие опровергало все, чему его учили здесь, в Небесном Городе, и долгое время он ощущал себя обманутым, потерянным. Ему понадобилось время для того, чтоб все осмыслить – и еще больше времени для того, чтоб изучить всю дворцовую библиотеку и найти доказательства. Годред тщательно и скрупулезно подбирал литературу и еще до получения сана Служителя начал делать собственные выписки, проводить исследования, которые сочли бы безумными, если бы кто-нибудь выяснил, чем он занимался. Однако чем больше он узнавал, тем сильнее становилась его жажда. Когда юность осталась позади, Годред решил утвердиться в Небесном Городе – он приблизился к императору, через несколько лет став Старшим Служителем, отделился от соборной общины дворца: человеческая глупость раздражала его, и он предпочитал проводить время за собственной работой. Годред часто размышлял, что все системы, существующие ныне в Небесном Городе, построены на лжи: семь ипостасей Светлого были ничем иным, как ложными идолами, которые следовало бы разрушить. Да, возможно, это переломило бы религию на корню, однако тогда правда бы восторжествовала, и исчезли бы все нестыковки. Даже Собор и его Служители позабыли о том, что давным-давно все было названо не так, как следовало, и с тех самых пор мир привык думать, что Светлый являлся совокупностью ипостасей, принимавших разные обличья. Стоило исправить это. Светлым следовало объявить белый источник, а не эманации, часть из которых не имела ничего общего с этим самым белым источником – и Годред, будучи юным и порывистым, отчаянно хотел сделать это, свершив переворот. Однако цель такого переворота – истинная и настоящая – была ему неясна, хоть и он ощущал, что за всеми подобными мыслями стояло нечто гораздо большее, чем обыкновенное желание справедливости. А потом случился третий Излом. Тогда Годред осознал все, что раньше казалось ему неясным, туманным. Небесный Город находился далеко от земель, где разворачивались события Дикой Охоты, однако он, проведя столько времени за долгой и кропотливой работой, ощутил, как изменилось все в мире. Служители, его слепые братья, ничего не чувствовали – они даже не верили в то, что настал Излом, а Годред, погружаясь в сияние белого источника в собственном сердце, мог увидеть все так ясно, как никогда. Он знал, что Изломы были величайшими катастрофами, он с восторгом наблюдал за тем, как развертываются события перед ним – и с еще большим восторгом осознал, что Королева Зимы являлась воплощением белого источника. Вот тогда-то все стало на место. Годред ясно и четко увидел волю мира: он, закостенелый и доведенный извечной человеческой суетой до своего предела, хотел сбросить с себя оковы упорядоченного бытия и вернуться к хаосу, чтобы все началось заново. И самое невероятное – делал это с помощью того самого инструмента, что все это время помогал людям довести его до совершенства. Годред знал – никто не поверит ему. Он осознавал, что он один видит волю мира – и это, судя по всему, не осталось незамеченным. Королева Зимы обратила на него свое внимание, и теперь он постоянно ощущал ее присутствие в белом источнике. Служители Собора же ничего не чувствовали – и Годред понимал, почему: они не искали знаний, они закостенели в этом мире, им даже в голову не могло прийти заглянуть чуть глубже внутрь собственного сердца, а потому их изнутри должна была разрушить та же воля, что сейчас рушила мир. Он же спасся в тот миг, когда предпочел мудрость невежеству, и этот выбор предопределил его дальнейшую судьбу. Годред получил возможность изучать Изломы и все явления, связанные с ними, еще глубже – он находился теперь внутри этого сложного, красивого процесса, и мог судить обо всем объективно. Он готов был полностью предоставить себя белому источнику, который стал эпицентром разрушения, сердцем шторма. Однако Излом был остановлен, Королева Зимы исчезла, и наступило долгое затишье, для Годреда наполненное томлением, свирепой жаждой, страданием. Однако он не стал терять время. Вторая шутка состояла в том, что мир постоянно искал способ сделать саморазрушение более захватывающим. Пятьдесят лет Годред рассматривал совокупность всех фактов и сделал определенные выводы, на основе которых можно было предсказать дальнейшее развитие событий. Первый раз Королева Зимы явилась в мир одна – точнее, вместе со зверем, породившим диких духов. Зверь управлял духами, приказывая им, однако человеческая глупость оказалась сильнее воли мира, и Излом закончился. Во второй раз вместе с Синеокой пришла воплощенная ярость – первая женщина, которую нарекли любовницей Королевы Зимы. Диких духов вела теперь она, дочь древнего племени, Владычица Ветра, и вместе с ней на землю пришли штормы, свирепые бури, в которых могли скрываться духи. Однако ярости оказалось недостаточно, и во время третьего Излома явился страх. Его в себе воплотила Белая Смерть. Когда и эта попытка успехом не увенчалась, Годред стал молить о том, чтоб четвертый Излом случился на его веку – он был почти уверен в том, что и на этот раз Королева Зимы возьмет себе в помощники женщину, и ему не терпелось узнать, что на этот раз придумает мир для того, чтоб вернуться к хаосу. Он даже нашел этому явлению необыкновенно занятное объяснение: основой работы с источниками были два принципа – управление и подчинение. И если мужчины куда как чаще предпочитали управлять потоком энергии белого источника, что несколько затрудняло взаимодействие человека и потока, то женщины чаще сдавались на милость этого самого потока, лишь слегка направляя его. Им сложнее было контролировать энергии, потому на них белый источник, во времена Изломов полностью подчиняющийся Синеокой, оказывал влияние гораздо сильнее и быстрее – женщины привыкли повиноваться ему. Еще именно поэтому Служительницы Собора были несколько слабее женщин, которые соединялись с черным источником: Собор учил контролировать поток всех, независимо от пола, а ведьмы-самоучки всегда отдавались потоку, что было для них естественнее. Поэтому они черпали куда больше сил из своего источника. Но стоило женщине позволить энергии белого источника взять ее целиком в час Излома – и мощь ее мгновенно вырастала, и она получала откровение, таким образом связывая судьбу с Синеокой. Годреду это казалось очень интимным – наверное, потому-то этих женщин и прозвали любовницами Королевы Зимы, даже не подозревая, насколько же верно такое имя. Когда эта мысль пришла к нему, он даже попытался внушить одной из Служительниц Собора, что ей стоит попробовать отпустить поток и перестать его направлять, позволив ему захватить ее сознание. Он старался действовать аккуратно, и Джезерид, делившая с ним постель и тогда, и ныне, почти согласилась, и даже порой пробовала соединиться с белым источником тем образом, который предлагал ей Годред. Ему хотелось, чтоб следующей невестой Синеокой стала она – тогда он мог бы еще больше приблизиться к великим событиям, даже влиять на них, если удастся! Однако настал четвертый Излом, и любовницей Королевы Зимы была выбрана Асхэ – и Годред вскоре понял, почему. Джезерид не воплощала в себе ничего, что могло бы помочь миру в его невероятном замысле – Асхэ же воплощала волю. И это было куда сильнее ярости или страха. Подчиненная потоку белого источника, подчиненная Синеокой беспредельно, Асхэ в свою очередь подчиняла себе всех. Ее воля сводила с ума, с ней невозможно было справиться – во всяком случае, тем, кто был открыт белому источнику. Их всех связывала единая воля, единая сила и безумная мощь, и не повиноваться ей было невозможно. Годред понял это впервые тогда, когда увидел ее – Асхэ пришла к нему в сон после того, как он ощутил присутствие Королевы Зимы в мире. Его долгий труд не стал напрасным: он обратил на себя внимание, и теперь ему была дарована милость – быть непосредственной частью этого прекрасного, этого великого замысла. И он готов был честно и предано служить, потому что большей радости для него не существовало. Мир возвращался к изначальному своему состоянию, в котором складывались в одно целое тысячи вероятностей. Хаос для Годреда был великим множеством вероятностей, из которого рождалось все новое, и в данном случае цель совершенно оправдывала средства. Приведи мне тех, кто верен. А если точнее – тех, кто подчинен и готов служить. Для всех тех, кто не знал чарующей тайны белого источника, наступило время перехода: энергии источника уже начали менять их, неосознанно и исподволь. Отследить это влияние они не могли, остановить – тоже. Годреду было немного жаль их, своих братьев и сестер: если бы они в свое время пришли к тому же, к чему пришел он, им была бы дарована осознанность. Им оставили бы их сознание, им позволили бы следовать велениям Синеокой добровольно, а не принудительно. Годред сам сдался Королеве Зимы на милость, сам пошел следом – и теперь лишь наблюдал за тем, как медленно и верно меняются Служители Собора: кто-то быстрее, кто-то медленнее. Некоторые из них уже замерли на пороге чуда – осталось подождать совсем немного, и Асхэ получит то, что хочет. Годред оглядел четверых Служителей – троих мужчин и одну женщину. Улыбнулся: конечно, Джезерид была в числе первых – он достаточно хорошо подготовил ее сознание, сделав ее слабой Соборницей по меркам тех, кто умел соединяться с белым источником. Джезерид плохо контролировала поток – значит, ей было проще ему сдаться. Годред ожидал, что сначала сдадутся женщины, но его ожидания не оправдались, и это явление заинтересовало его. Стоило бы изучить особенности такого перехода у мужчин… Они стояли перед ним – все четверо, не мигая, смотрели куда-то сквозь него остекленевшими взглядами, и в радужках тонули маковые росинки сжавшихся зрачков. Годред не сомневался в том, что его слышали – с учетом того, что всех их связывал белый источник, ему эти люди будут повиноваться. Асхэ нужны были те, кто сделает из ее орды диких армию, те, кто направят их не бесконтрольной волной, и Годред должен был дать ей таких людей. Небесный Город пока еще не объявил о том, что поддерживает Дикую Охоту: было еще слишком рано. Пока правители провинций спорили о том, кто из них достоин занять место императора, их изнутри подтачивал яд белого источника, а на их земли двигалась смерть. Когда хаос начнет обращать Эллоин в руины, в Небесном Городе не останется ни одного Соборника, который бы не был целиком во власти Королевы Зимы, вольно или невольно. И тогда Годред, в руках которого сосредоточится вся власть над ними, поведет их вместе с Охотой. Это было обещано ему как дар за то, что он почитал волю мира и хотел ее свершения. Приведи мне тех, кто верен. Голос ее звучал набатом, и виски раскалывались изнутри, будто бы череп трескался. Годред оглядел мужчин и женщину снова, а затем негромко, чтоб не тревожить собственный слух, проговорил: - Сейчас я открою перед вами Врата Сторон, и вы сделаете шаг. Каждый из вас отныне будет повиноваться воле источника напрямую… Он говорил – скорее для того, чтоб ощутить эти слова на вкус, слова, которых он ждал так долго. Все наконец вершилось, крах мира ради прогресса близился. Соборники никак не реагировали на его слова – но покорно, один за другим, исчезли в сияющей арке прохода, когда Годред, подойдя к ним, создал Врата. Врата эти вели в замок у Призрачного моря: там обитала Асхэ, там она была сильнее, чем где бы то ни было еще. Годред задержался возле Джезерид – женщина напоминала безвольную куклу-марионетку и тем была прекрасна. Отведя мягкий русый локон с ее высокого лба, Старший Служитель коснулся губами ее виска, вдыхая запах ромашковой воды – она всегда полоскала волосы этим настоем. - Лети, моя голубка, - молвил он, улыбаясь ей. Женщина, кажется, даже не видела его – ее пустой взор не отрывался от светящейся арки, - Отдаю тебя в самые прекрасные руки, чтобы ты могла послужить великому делу. Он отступил, и Джезерид в тот же миг резким шагом преодолела короткое расстояние, разделявшее ее и Врата Сторон, а затем свет укрыл ее от глаз Годреда. Подождав несколько секунд, соборник закрыл арку прохода, и та растворилась в приятном полумраке зала. Утренний колокол отзвучал, но за окнами по-прежнему бродила темнота, лишь слегка рассеянная крадущимся из-за края мира рассветом. Годред, оправив складки алого одеяния, неторопливо прошелся к высокой створчатой двери из крепкой дубовой древесины. В пустых коридорах дворца сновали пока лишь служки – мальчишки-соборники только просыпались в своих кельях и собирались на завтрак, как и их наставники. В императорской обители больше не звучал смех: дети были подавлены, напуганы, некоторые из них даже обратились к Служителям за разрешением покинуть Небесный Город и вернуться к семьям, однако Годред сразу же запретил это: ему нужны были люди, и их возраст и опыт не имел значения. Совсем юные соборники – те, в ком дар еще не открылся или только-только начинал проявляться – держались напряженнее всех: они видели, как меняются Старшие Служители, и это пугало их, однако изменить что-либо они не могли. Впрочем, об этом стоило еще подумать. Годред, поднявшись к покоям Старших Служителей, отыскал дверь в комнату Служителя Фларда и коротко постучал. Через пару мгновений дверь отворилась, и на пороге возник сам мужчина. Годред с удовольствием отметил, что и в его случае изменение уже началось – хоть и Флард, судя по всему, неосознанно сопротивлялся тому: лицо его было бледным и каким-то осунувшимся, а взгляд беспокойно метался и казался рассеянным. - Старший Служитель Годред? – Флард удивленно сморгнул, когда наконец сумел сфокусировать взгляд на своем госте, - Чем обязан вам? - Доброго утра, Флард, - Годред не стал утруждать себя и добавлять к имени соборника его сан: слишком много чести – да и это не стоило внимания, - Дело не терпит отлагательств, так что обойдемся без лишних слов: мне нужно, чтоб вы привели ко мне всех, кто во дворце общался со сбежавшим преступником – всех его сверстников. - Ребят, друживших с Эланом? – уточнил сбитый с толку мужчина. Годред кивнул – сдержано, однако Флард, судя по всему, понял, что медлить не следует, - Насколько я могу судить, мальчик всегда был замкнут, и близких друзей у него не водилось… Пара приятелей была, разве что… - Вот этих приятелей вы и приведете в зал заседаний прямо сейчас, - мягко проговорил Годред, и Флард, вздрогнув, неуверенно взглянул на него. Старший Служитель вздохнул, - Флард, неужели вы не понимаете? Преступника вывели из дворца – и вполне возможно, что сделали это его сообщники, скрывающиеся здесь. - Но они ведь еще дети… - Флард покачал головой, - Эти мальчишки напуганы – они даже не смотрели на него, когда вечерами мы выводили его к древу… - Ребенок убил императора, Флард, - жестко оборвал его Годред, - Закончилось время, когда доброта и милосердие сумеют спасти чью-то жизнь. Я допрошу будущих служителей, о которых вы говорите, и в том случае, если они будут невиновны, отпущу их с миром. Если же окажется, что они помогли убийце сбежать – последует справедливое наказание. - Как пожелаете, - Флард выглядел растерянным, однако все же склонился в знак почтения перед Годредом. Старший Служитель, не удостоив его больше ни единым взглядом, развернулся на каблуках, возвращаясь по коридорам к пустому и холодному залу заседаний, где этим утром открывал Врата Сторон для Джезерид и остальных. Он не сомневался в том, что никто из дворца не решился бы помочь мальчишке – однако нужно было создать видимость того, что смерть императора действительно до глубины души огорчала Собор в целом и его, нынешнего наместника, в частности. Элан не представлял никакой опасности – теперь уже никакой: процесс изменения уже был запущен, и даже если мальчишка начнет на каждом углу трепаться о том, что произошло тогда на балконе, ему не поверит никто. А через какое-то время он сам, если доживет, перейдет на сторону Королевы Зимы. Впрочем, Годред очень сомневался в том, что мальчик выживет: Небесный Город сейчас принадлежал ему как наместнику императора, и стража неустанно искала ходы контрабандистов, чтоб Собор мог запечатать их до нужного момента. Вряд ли он был здесь – скорее всего, мальчик ушел во внешний мир, но там ничего хорошего его не ожидало. Во внешнем мире бушевала Охота, и спрятаться от нее было невозможно. Можно было бы, конечно, убить его сразу же – еще тогда, когда он первый и последний раз заикнулся о подслушанном разговоре. И способов избавиться от него существовало множество, но Годреду любая из этих смертей не была бы на руку. Иллюзия справедливости и приверженности старым традициям, которую он даровал всему Собору – и городу заодно – помогла ему стать наместником. После этого мальчишка уже не представлял никакой ценности, а его показательная казнь была вполне себе заменяемой частью игры. Всего-то и нужно было найти сообщников во дворце и казнить их, даже если те никакими сообщниками не были, объявив при этом, что преступник будет найден, где бы он ни прятался. Так или иначе, Годред не особо расстроился, когда выяснилось, что Элан сбежал – он не любил излишней суеты и предпочитал сухо оценивать факты. Самый главный факт состоял в том, что пока что все складывалось ровно так, как должно было складываться – а маленькие неурядицы не могли сыграть особой роли. То, что мальчик сбежал из темниц, можно было бы вывернуть еще лучше: городские жители не понимали, что происходит, и пока еще бунтовать против закрытия подземных контрабандных путей и повышения цен на продукты решались только бедняки. Недовольство в городе росло, и Годреду не хотелось тратить силы на урегулирование конфликта. А если слух о побеге убийцы разойдется по Небесному Городу, богачи поддержат любую инициативу наместника, лишь бы чуствовать себя в безопасности, и сами начнут бороться с бедными. Пути для отступления будут закрыты, никто не сбежит из города и не начнет разносить раньше времени слухи о том, будто бы здесь творится что-то странное. А голос одного человека, тем более – ребенка, не стоил ничего в суетливом большом мире, поэтому настоящей серьезной опасности Элан не представлял. Впрочем, Годред не торопился – для начала он хотел послушать мальчишек, бывших приятелей Элана, а уж потом собирался принимать то или иное решение. Вариантов было несколько, и пусть приказ Асхэ давил на него базальтовой плитой – но простора для действия оставалось много, и за это Служитель был благодарен стечению вероятностей, что сейчас требовало гибели зримого мира. Ему нравилось быть вовлеченным в нечто большее, чем в простое и бестолковое существование. Несмотря на то, что тело ее окутывало приятное сонливое тепло, Ива ощущала себя до невероятного замерзшей. Сон отступал медленно, лениво и нехотя, словно тяжелый зверь, и девушке казалось, что зверь этот недоволен. Крупная дрожь то и дело прокатывалась по позвоночнику, но теплее от этого не становилось. Постепенно густая мгла перед глазами стала светлеть и теперь казалась странной, чуть вызолоченной далеким-далеким отблеском света. Ива вдруг ощутила собственные веки – они, кажется, тоже дрожали, то и дело появлялись искорки-иголочки, тянущиеся к ее зрачку вдоль ресниц. После густой мглы, в которую она угодила после того, как Лилен исчезла в недрах своего гибнущего мира, привыкнуть к иному освещению было сложно – а еще больно, и Ива даже не пыталась открыть глаза. Горло ощущалось сухим, словно вдоль гортани прошлись степные суховеи, ей хотелось пить, она ощущала себя усталой – и живой. Она наконец ощущала что-то, и это было так хорошо, так бесконечно важно и дорого, что захотелось зажмуриться еще сильнее. Постепенно возвращались звуки, просачиваясь сквозь вату тишины, словно бы забившую ее голову. Поначалу она слышала лишь свое дыхание – приглушенное, странно-медленное, но вскоре Ива осознала, что кроме этого мерного шороха есть и другие: где-то поблизости что-то тихо-тихо, едва различимо гудело – с таким звуком тлели угли в походных печурках, девушка вспомнила это через какое-то время, когда пыталась понять, что же это за звук. Слышалось тихое похрапывание, изредка прерываемое сопением. Кто-то кого-то окликнул, но звук прозвучал глухо, размытый расстоянием, и Ива сообразила, что говоривший, наверное, был далеко. Я жива. Создатель! Мысли ворочались медленно, тоже нехотя, а тело ощущалось каким-то чужим, и что-то вдобавок давило на нее сверху. Нужно было открыть глаза, совершенно точно нужно было сделать над собой усилие и поднять веки – это почему-то представлялось неимоверно сложной задачей. Сейчас это было даже сложнее, чем дышать в воде. От воспоминания – странно блеклого, плоского – в легких заскребло, и Ива, не справившись с собой, тихонько закашлялась, стараясь прогнать неприятное ощущение. Храп тут же затих, на несколько мгновений тишина затопила ее волной, пока девушка упорно пыталась осознать, где находится, и открыть глаза, а затем неуверенный женский голос спросил: - Знающая Ива?.. Ей понадобилось несколько секунд, чтоб понять, что обращаются к ней. Послышались чьи-то шаги, они были незнакомыми, и Ива тихонько прошептала – на большее у нее не достало сил: - Кто это?.. Аллэи? Я… Она наконец справилась с собой, поднимая ресницы и часто моргая. Глаза сразу же заслезились, перед взором все поплыло, зарябило – она видела лишь темное пятно, склонившееся над ней, а затем вдруг пятно гаркнуло прямо ей в лицо: - Она жива! Ива жива!.. – Ива застонала от громкого звука, больно резанувшего по ушам, и пятно исчезло из поля зрения. Раздался топот ног, хлопок, с каким в сторону резко отдергивают плотную ткань, и все тот же голос заорал куда-то в сторону, - Скорее, сюда! Знающая очнулась! Зовите Грему, Аллэи!.. Голос быстро удалялся, к нему присоединился еще один, еще… Ива наконец привыкла к освещению и теперь могла осмотреться, хоть у нее не было сил даже голову повернуть. Над ней раскинулась крыша шатра – достаточно большого, и это означало, что она находилась в палатке раненых. Прямо перед лицом, щекоча подбородок и щеки, пушился длинный мохнатый ворс: видимо, ее укрыли не только одеялами, но и шкурой, оттого было так тяжело. Девушка попыталась рассмотреть, был ли еще кто-то в палатке вместе с ней, но послышались чьи-то голоса – они приближались, и вскоре гул этих голосов был здесь, и они были такими разными, такими громкими… Ива была так рада слышать их. Над ней склонились лица – разные, часть из них девушка смутно помнила. - Ну-ка, Франа, столбом не стой – помоги ей приподняться, - проговорила одна из женщин – в ее руках Ива видела большую глубокую чашку. Чьи-то руки подхватили ее под плечи, приподняли над раскладушкой. Женщина по имени Франа придерживала Иву, покуда вторая поднимала подушки. Ее осторожно отпустили, и теперь залеска могла видеть собравшихся. Их было пятеро – в их числе была Грема и эльфийка Франа, остальных Ива не знала по именам. Их взгляды были самыми разными: взволнованными, обеспокоенными, радостными, облегченными и хмурыми. Ива не пыталась обдумывать это – лишь искала среди этих взглядов один, самый родной, но Аллэи рядом не было. Девушка огорчилась: она так сильно, так сильно скучала… Между тем женщина, придерживая и чуть наклонив чашку, подставила ее к губам Ивы, - Пей – небось, пить хочется? - Спасибо, - сипло прошептала девушка, даже не пытаясь поднять руку. Губ коснулась теплая жидкость – пахло травами, и Ива с наслаждением сделала первый глоток. Это было очень больно, но так нужно, что она не обращала внимания на то, что дышит судорожно и дрожит. Край чашки отстранился – девушка неосознанно потянулась за ним, но рука эльфийки легла ей на плечо. - Погоди, потише – с непривычки не надо много. Лучше часто, но по чуть-чуть. Женщина поставила чашку на низкую табуретку рядом с раскладушкой, а другая женщина протянула ладони к лицу Ивы. Девушка даже сопротивляться не стала, когда та аккуратно возложила руки на ее макушку. - Дай-ка я осмотрю тебя… - видимо, эльфийка была Знающей. Она хмурилась некоторое время, и Ива отстраненно ощущала поток, идущий словно бы сквозь ее руки – он был неприятен, ощущался голодным, но ни в какое сравнение не шел с тем ужасом, который правил энергиями в мире Лилен. От одного воспоминания девушку передернуло, но Знающая не обратила на это никакого внимания. Женщина убрала руки, взгляд ее стал более осмысленным – и в то же время удивленным, - Хм. Тебе нужен будет покой и отдых, чтоб силы восстановить – но в остальном все хорошо. - Молодец, Знающая Ива! – Франа как-то бестолково улыбнулась ей, почесывая затылок. Выглядела она при этом странно смущенной, какой-то неуверенной, и Ива искренне не понимала, почему так, - Мы уж думали – все, не очухаешься… - Франавар, - спокойно позвала Грема, командующая фронтом ныне. Молодая эльфийка тут же инстинктивно вытянулась под ее взглядом. Тон Ищущей был лишен каких бы то ни было эмоций, но в нем даже Иве почудилось то ли предупреждение, то ли что-то еще, - Забирай свою смену и отправляйся на пост – я уже отправила эльфийку с сообщением для Аллэи, да и как раз твой черед дежурить на точке. Знающие, оставьте меня с девушкой – и пусть кто-нибудь скажет Тэли, чтоб сообразила что-нибудь, чем Ива могла бы подкрепиться. Ищущая Франа довольно быстро покинула шатер, бросив Иве на прощание еще одну улыбку – выглядела она по-прежнему бестолково. Одна из ведьм недовольно заметила: - Возможно, первое время необходимо наше присутствие – мало ли, что может случиться… - Коль это действительно необходимо, вы вернетесь сюда, как только я переговорю с дочерью Вар, - отрезала Гремавар, и Знающие отступили к выходу. Старшая из них выглядела сердитой, но спорить не стала, - Пока же – дожидайтесь меня у общего костра и проследите за тем, чтоб никто не трепал языком попусту. Понятно? Она оглядела всех троих внимательным взором, и женщины, отозвавшись нестройным хором, вскоре покинули палатку раненых. Ива осталась наедине с Гремой, и командующая присела на раскладной стул поближе к девушке, улыбнувшись ей. Улыбка у Гремы получалась своеобразной из-за длинного крючковатого носа и шрама, пересекавшего висок, но Иве почему-то стало спокойнее. - Долго же ты спала, - Гремавар покачала головой, - Переполоху столько в лагере навела… - Я не хотела, командующая, - Ива потупилась – ей было по-настоящему стыдно: она не хотела причинять кому-то беспокойство, тем более – всему лагерю. Мысль зацепила что-то в памяти, и девушка негромко спросила, - Сколько времени я… ну… Она не сумела как-либо назвать то состояние, в котором находилось ее тело, покуда сознание томилось в тюрьме Лилен. Впрочем, Грема поняла ее и без слов: - Около двух недель, - так же тихо ответила ей Ищущая, и Ива охнула, широко раскрытыми глазами глядя на нее. Женщина смотрела на нее внимательно, и тон ее был серьезен, - Мы очень тревожились, Ива – все мы. И причин тому было много. Аллэи рассказала мне все, что ты поведала ей перед тем, как это случилось, и я считаю своим долгом сообщить тебе, что нам придется обсуждать произошедшее вместе с королевой. Понимаешь, что это означает? Мысли ворочались в голове очень тяжело, нехотя, но Ива подозревала, к чему ведет Гремавар. Она и сама прежде думала о том, стоит ли утаивать от остальных то, каким именно образом она научилась слушать ветер и кто ей в этом помог. Махаравья был тайной для всех – даже для Аллэивар, и девушка понимала, как это должно было выглядеть. Не поднимая глаз, Ива молвила: - Ищущая Гремавар, я знаю, что… что должна была сообщить обо всем сразу же. Может, оно и было бы вернее. Но я поверила Скрытому человеку, и он не обманул меня. Все произошло не из-за него, вины его в том не было. Я боялась говорить о нем вслух раньше – страшилась того, что другие Скрытые люди узнают это и все поймут, и тогда мы не смогли бы научиться тому, чему научились. Его науку я передавала Знающим, и это помогало нам… Клянусь тебе, Ищущая Гремавар, у меня не было дурных помыслов, и Махаравья помог нам… Она говорила сбивчиво – ей все еще было трудно формулировать мысли, а сознание казалось мягким, и отдельные образы и слова тонули в нем, словно в зыбучих песках. Но она старалась донести до Гремы одну-единственную мысль: ни она, ни Махаравья не хотели ничего дурного. Это сейчас казалось важным. Это – и еще Аллэи. Командующая долго смотрела на нее, что-то обдумывая, а потом заговорила снова: - Все это хорошо. Но тебе следует знать, что совершенное тобой может повлечь серьезные последствия. Когда ты немного восстановишься, мы поговорим обо всем детально и подробно, и ты расскажешь мне о том, с чего все началось, что происходило, кто этот Скрытый человек. Возможно, потребуется его присутствие – ты сможешь устроить это? – Ива, ощущая себя опустошенной и потерянной, неуверенно кивнула. Гремавар, заметив ее состояние, придвинулась к ней ближе, и лицо ей чуть заметно смягчилось, - Ива, послушай – я на твоей стороне. Я отжила достаточно времени и научилась неплохо разбираться в других, и могу со всей ответственностью заявить, что ты – бесконечно светлое и доброе существо, неспособное причинить кому-либо вред. Однако мнения в лагере сейчас разделились, и некоторые считают, что… - она запнулась, некоторое время молчала, подбирая слова, а затем тряхнула головой, - Впрочем, этот разговор подождет, пока ты не оправишься. Не следовало мне вот так вот сразу набрасываться на тебя. Просто знай: нам нужна будет истина – и королева прежде всего будет требовать от тебя честных ответов. Я не могу скрыть от нее эту ситуацию, иначе под трибунал пойдем мы все. Я уверена в том, что все будет в порядке. Сейчас главная твоя задача – поскорее прийти в себя, а после будем разбираться со всем прочим. Идет? - Да, командующая, - чуть слышно прошептала Ива, кляня себя за собственную глупость. Впрочем, мысли текли все так же медленно, и себя она ощущала совсем слабой, какой-то болезненно-хрупкой и беспомощной. Гремавар поднялась на ноги, вновь улыбнулась ей – на этот раз почти ободряюще, но глаза ее оставались серьезными. Девушка понимала: ситуация действительно складывалась сложная, хоть и смысл далеко не всех слов Гремы дошел до Ивы прямо сейчас. Вздохнув, залеска проговорила, - Я не хотела подводить тебя, командующая. Прости меня… - Погоди извиняться, - Грема покачала головой, - Пока еще сложно сказать, подвела ты меня или нет. Мне все же верится, что нет, - она снова усмехнулась, и пускай это и не могло разогнать тревоги Ивы, но все же стало как-то спокойнее – совсем чуть-чуть, но и это можно было счесть даром, - Ладно, отдыхай. Думаю, Аллэи скоро появится – она не находила себе места все это время. И очень ждала тебя. Так что с возвращением, дочь Вар. С этими словами Ищущая зашагала к выходу из палатки раненых, и Ива вскоре осталась одна, обдумывая все, что сказала ей Грема. Она не слишком-то представляла, что ждало ее впереди – сложно было соображать, голова была тяжелой, словно чугунный котел, и больше всего на свете хотелось накрыть эту самую несчастную голову одеялом, чтоб было тепло, и уснуть, а проснувшись – узнать, что все это оказалось одним долгим-долгим кошмаром. Но так не могло быть, и Ива, шмыгнув носом, сползла чуть ниже на подушках, постаралась приободрить себя. Королева Шедавар была грозной и строгой – но справедливой, и девушка знала: она рассудит правильно, как бы там ни было. Да и к тому же, все это смотрелось такой мелочью в сравнении с тем, что происходило в зыбком пространстве тонкого мира. Ива твердо верила – ничего дурного она не совершила, и единственное, что тревожило ее, было беспокойство за Грему и Аллэи: коль уж будет Шедавар спрашивать, то пускай спрашивает только с нее, ведь это сама Ива приняла решение, сама сделала шаг… Веки ее ощущались тяжелыми, сонливость снова навалилась на нее, но телу все еще было очень холодно, даже несмотря на толстые одеяла. Ива зарылась в них целиком, почти с головой, свернувшись калачиком на боку, а дрожь все не унималась – возможно, причиной тому была тревога после беседы с Гремой, возможно, тело еще не привыкло к обыкновенной жизни. Так или иначе, девушка погрузилась в волны беспокойной дремы, когда в тишине послышался чей-то шаг, быстрый-быстрый, словно кто-то бежал, а потом резко хлопнул входной клапан. Ива вздрогнула, разом просыпаясь, и уставилась на Аллэи – растрепанную, со снегом в волосах, запыхавшуюся. Женщина, тяжело дыша, сделала несколько шагов к ней – Ива приподнялась на дрожащих руках ей навстречу, а в следующий миг Ищущая упала на колени перед раскладушкой, сгребая девушку в охапку и прижимаясь лбом к ее коленям, что-то надрывно шепча. Кажется, она тоже дрожала, и Ива, судорожно вцепившись в нее, склонилась над ней, то ли смеясь, то ли плача, вдыхая ее запах – и не веря, не веря в то, что это происходит на самом деле, боясь поверить до конца… Но когда Аллэивар разогнулась и заглянула ей в лицо, Ива узнала эту золотую радужку, этот взгляд, топивший все льды на вершинах гор. Под ресницами ее не было полыни – только золото, и Ива только теперь поняла, что все закончилось.