Дикая охота. Перекрестки миров

В королевском дворце стояла гулкая тишина: суетливые служанки изредка появлялись в коридорах, спеша куда-то по своим делам, стражники на отведенных им постах позевывали, откровенно скучая. Утро только началось, и никому особо не хотелось работать – а тут еще и вчера обрюзгший Служитель Светлого в дворцовом храме объявил следующие семь дней праздничными: дескать, по дню на один из ликов – и каждому лику добропорядочный житель столицы обязан сделать подношение. Полагалось читать молитвы, принимать благословение от рук храмовников, запрещались слишком шумные попойки в тавернах и гостиницах. Служитель назвал это «временем очищения, когда мудрый человек предается благочестивым размышлениям и проводит дни в тишине, не суетясь и отделяясь от всего мирского». Дамала же считала всю эту чушь беспросветной ересью: есть ли Светлому дело до того, пропил ли подворотенный нищий жалкие гроши, заработанные за день, или поднес их на алтарь, возложив грязные руки к каменным стопам храмовых изваяний? Светлому деньги те были как летучей мыши – коровье вымя, а вот храмовникам пожертвования, знамо дело, приносили куда больше пользы. Особенно с учетом того, что подобные праздничные дни объявлялись раз в пару месяцев. Атеа из Эглеира, прозванная Лебедем, а здесь – королева Атеа, тоже скалила зубы по этому поводу. Во «время очищения» налог со всех торговых сделок, заключенных в Расфале, поступал не в королевскую казну, а в храмы, которых в самом городе было с десяток, если не больше. Медленнее шло товаропроизводство, и на целую неделю столица выпадала из привычного ритма жизни и напоминала ленивую, сонную муху, которой и лапкой шевельнуть лишний раз не хотелось. Люди, привыкшие к сложившейся традиции, стекались в храмы – чванливая знать посещала дворцовый храм, жители с достатком поменьше наведывались в скромные Дома Светлого, раскиданные по кварталам Расфаля. У Дамалы эти сооружения вызывали ассоциации с домами удовольствий: все несли туда монету (или, в случае тех же купцов или ремесленников – предметы торговли), проводили некоторое время в темной комнатушке, уставленной свечами и пропахшей благовониями, а потом уходили, довольные жизнью. Только размалеванных девок не хватало – вместо них были чопорные женщины и мужчины в белых тряпках, кривящие рожи, если вместо монеты какой-нибудь бедняк подсовывал им свое единственное сокровище вроде лоскутка чистой ткани и просил помолиться за здоровье его детей. Атеа собиралась разогнать все это сборище кичливых уродов, но и ей нужно было действовать последовательно, чтоб собственный народ не решил, будто королева-то попалась бесноватая, и что надо бы, чтоб кто-нибудь ее прибил. Ласточка наблюдала за ней внимательно – иногда новоиспеченная повелительница Тиннереда обсуждала с бывшей наставницей какие-то вещи, а потому Дамала приблизительно понимала, как та намеревалась решать все проблемы. Атеа злило количество всех препятствий, с которыми ей пришлось столкнуться теперь – но пока она неплохо умудрялась держаться на плаву, и Дамала испытывала нечто, похожее на гордость. Крылатая всегда считала ее толковой, с самых первых месяцев обучения ее в Гильдии – хоть и рука об руку с толковостью шел бешеный темперамент, из-за которого желание сбросить девчонку с Вороньего Гнезда казалось очень соблазнительным и не покидало всех наставниц никогда. Когда Атеа из Эглеира выросла и получила Крылья, к острому языку и жажде приключений добавился медовый кошачий взгляд и все то, что заставляло лично Дамалу раздраженно закатывать глаза, а большинство Птиц – волочиться за ней целыми стаями. Ласточка первое время была убеждена в том, что такой девице не место в Гильдии, но та упорно доказывала, что это не так, и Дамала невольно зауважала ее. Она вообще уважала своевольных и строптивых женщин, хоть и в жены себе взяла тихую и ласковую Тайиль – сейчас одно воспоминание о ней отдавалось тоской и горечью: письма своей милой Ласточка хранила за пазухой, и пахли те письма теплыми руками Тайиль. Дамала скучала и тревожилась не на шутку, но ныне находилась ровно на своем месте. Так или иначе, с учетом всех обстоятельств Атеа умудрялась делать все, что было в ее силах – и куда больше. Дамала приглядывала за ней, и вечерами, составляя отчеты для Лорелей, частенько размышляла над тем, что из Келерийской Гильдии совсем недавно уезжал на задание другой человек. За то время, что Лебедь провела здесь, она успела очень повзрослеть – и да, Ласточка гордилась этим. Не присваивая себе того, впрочем: каждая Птица создавала себя саму, каждая платила за это свою цену. Наставничество, конечно, слишком прочно вросло в Дамалу: успехи Птиц, выращенных ею, радовали ее неизменно – сколько бы ни ворчала она об их несостоятельности. Матушка ее, старая ведьма Келерии Гаэра-Ворона, частенько говаривала, что успехи ученика со временем вольно или невольно будут приносить радость учителю, и Ласточка спустя годы вынуждена была признать, что это так. Ныне, покуда Атеа в Зале заседаний устраивала Совету допрос с пристрастием, Дамала торопилась покинуть дворец по ее поручению – ей должно было привести в дом Виалы человека, с которым королева собиралась встретиться несколько позже. Это, в общем-то, не было слишком большой помощью: Лебедю требовалось собрать за короткий срок приличную армию, решить вопросы с ее обеспечением, казной, возможными предателями, произволом храмовников, опорой экономики во время ведения войны – и при этом умудриться не помереть с чьей-нибудь доброй помощью. Задачка сложная, как ты ее не выверни… Дамала все подробно объясняла Лорелей в своих посланиях, делилась с госпожой Неясытью своими тревогами и опасениями – и, к счастью, Первая Гильдии разделяла их. Изначально Лорелей планировала подвести войско Тиннереда как можно ближе к Железному Тракту – однако никто не предполагал, как на самом деле обстоят дела при королевском дворе, и теперь задачей Атеа стало хотя бы собрать это самое войско и вывести его на позиции, покуда весь мир не захлебнется в крови. И здесь нельзя было уступать качеством ради количества – люди, идущие на поле боя, должны были быть выученными, знающими, что их ждет. С другой стороны, время тоже поджимало, потому и Дамала в последнем письме получила некоторые распоряжения от Лорелей помимо тех, что уже существовали. Кроме тех самых распоряжений, Неясыть довольно сжато сообщала, как обстояли дела в Гильдии, и сердце Дамалы кровью обливалось при мысли об этом. Она быстро шагала к воротам дворцовой стены через заснеженный сад, минуя беседки, вычурные статуи и замерзшие прудики. Проснувшийся город в свете утреннего солнца жил и дышал, весь сказочный и кружевной, взрезающий острыми верховьями флюгеров и крыш чистое небо, искрящийся на солнце, словно начищенная золотая монетка. Расфаль выглядел дорого, сверкал от лоска и роскоши, хоть и все это было лишь красивой скорлупкой. Расчищенная широкая дорожка вела от ворот к домам знати, к площадям в гирляндах эльфийских фонариков. Шумливые дети, не знающие бед и страхов, семенили рядом со степенными горожанками – или сбивались в ватаги, и тогда эхо их голосов взметалось до самого неба и скатывалось по водосточным желобам, чтоб заискриться в витых сосульках солнцем. Неторопливо прогуливались чинные господа в мехах, на рыночных площадях пахло карамелью и медом, дорогими маслами и дичью. Здесь всюду звенела и бросалась в глаза эта яркая суматоха – но Дамала ни на секунду не могла забыть о том, что где-то далеко сейчас, именно в эту минуту, Гаэра вручает первые Крылья девочкам, которым до тех Крыльев еще расти и расти. И этим девочкам вряд ли сейчас так же радостно, как здешним ребятишкам. И о том, что Лорелей формирует войско Птиц, которое вот-вот двинется на юг, на подмогу к защитникам Железного Тракта. Ведьмы ее матери держат огневой рубеж вокруг замка, чтобы никакая погань не пробралась внутрь, в Птичьем Городке кипит работа днем и ночью. Дом ее сотрясали беды, и Птицы вставали на его защиту. В Расфале же о том не знали – беспечность правила здесь, и Дамала часто размышляла о том, что отдала бы все, чтоб каждому было дано поровну. И если уж беспечность – то для всех, и если сражаться – то всем вместе. За меня не бойся, сердце мое, писала ей Тайиль – красивый ровный почерк на листе отпечатался на внутренней стороне век Дамалы, и она, закрывая глаза, всякий раз перечитывала строки заново, почти что видя мягкую улыбку Пишущей. Вокруг меня – столько книг, что я могу выстроить крепость вокруг замка, и уж такую-то стену ничто не сможет сокрушить. Улыбнись же мне через время и вёрсты, улыбнись и помни: меня бережет твоя нежность и бесконечная твоя вера. Гильдия нерушима, пока нерушима верность наших клятв. Не страшись: ничего с нами не случится. С нетерпением я жду тебя домой – возвращайся же ко мне, когда забрезжит рассвет этой долгой зимней ночи, и приноси на своих крыльях долгожданную весну, милая моя Ласточка. Да сохранит тебя Хартанэ, где бы ты ни оказалась. Нежность, заплетенная в письма Тайиль, всякий раз прогоняла странную боль от осознания того, что ждало их впереди. Впрочем, она прекрасно знала, на что шла – с самого начала. Мать никогда не держала ее подле себя, с самого малого детства твердя ей о том, что она вольна уйти из Гильдии, когда подрастет. Однако Дамала решила остаться и ни разу о том не пожалела. Рожденная в Гильдии сбежавшей от людской расправы тавранской ведьмой, она не желала иной жизни, а потому сама выбрала свою дорогу и всегда была ей верна. В этом ей порой виделась странная обреченность: если у тебя есть оружие, будь готов к тому, что однажды тебе доведется его использовать. Птицы сами становились оружием, сами соглашались повиноваться воле Хартанэ – и навсегда забывали о мире за пределами долга в моменты, когда Богиня призывала их. Впрочем, обреченность эта была почетной, и Дамала почитала ее за честь. Это не означало, что ей никогда не хотелось иной жизни – тихой и спокойной, однако у всего имелась своя цена. Довольно было и того, что благодаря Птицам хоть чья-то жизнь становилась тихой и спокойной, а там уж… Ласточка тряхнула головой, сгоняя с себя поток мыслей. В городе она предпочитала слушать – да и стоило думать о порученном ей деле. В общем-то, для всех, у кого глаза да уши раскрыты, картина мира представлялась несколько иначе, отличаясь от внешнего, яркого и пестрого образа. Дамала не раз и не два слышала, как в чужих разговорах проскальзывали фразы о том, что со стороны Эллоина долетают нехорошие слухи. Она видела, как хмуро смотрят некоторые горожане на храмы, где объявляли дни подношений. Она знала, что в тавернах некоторые обсуждали вести со всех концов Бар-эс-Тиллада – и даже здесь, в этом игрушечном городке, начало вслух произноситься слово Излом. Появлялись те, кто отказывался верить словам Служителей – те ни разу не заговорили о возможной опасности на своих проповедях. Медленно в дальних переулках поползли юркими змейками шепоты, и Дамала считала, что это было хорошо. Возможно, в нужный час это поможет королевне-Лебедю довести до точки свою игру. В размышлениях она довольно быстро добралась до указанного Неассой места – женщину к Дамале направила Атеа, объявив Ласточку своим доверенным лицом. Та подробно описала Крылатой, как выглядел человек, который был нужен королеве, и рассказала, где его найти. Неасса по-своему нравилась Дамале – от нее не исходило ощущения затаенной угрозы, прикрытой фальшивой верностью и раболепием. Во дворце даже стены казались ей опасными, прячущими в себе отраву и железо, а потому Лебедю нужно было быстро утвердиться на своем месте. У горожан новая королева вызывала самые различные чувства – но многие жители Расфаля покуда еще только приглядывались к ней. А поскольку Атеа не принялась с первой же секунды издавать громкие указы, особого недовольства тоже вроде бы никто не высказывал. Впрочем, Дамала не была уверена в том, что после нынешнего собрания положение дел таким и останется: Лебедь, судя по всему, дошла до определенной степени ярости, и теперь все могло ох как закрутиться. Крылатая поднялась на каменное крыльцо трехэтажной гостиницы с рядами изнутри подсвеченных золотом окошек. Над дверью красовалась начищенная медная вывеска с вытравленным названием - «Очаг матушки Эдели». Говаривали, что Эделью звали местную шлюху, потому Дамала подозревала, что в названии кроется нечто большее, чем просто предложение радушной хозяйки разделить кров, но ей-то особого дела до того не было. Толкнув дверь с тяжелой медной ручкой-кольцом, Ласточка прошла в натопленный светлый зал, чисто выметенный и прибранный. В такой час посетителей было совсем мало: у стойки переговаривался с хозяином гостиницы пузатый мужчина в возрасте, за дальним столом завтракала компания купцов – южан, судя по одеждам и лицам, молодая служанка лениво скребла метлой ступеньку на лестнице, ведущей на второй этаж. На кухне бряцали кастрюли и тарелки, слышались голоса кухарок, то и дело утопающие в громком хохоте одной из них. Оглядев зал еще раз, Дамала заметила у окна еще одного человека, читавшего какую-то книгу, и направилась к нему – кажется, он-то и был ей нужен. - Дайрен-Лис? – спросила она, подойдя к столу незнакомца, когда мужчина поднял голову и с интересом взглянул на нее. Рыжий, словно лисица, с рыжими же глазами, он был молод – но не юн. Лениво-расслабленная поза и спокойный взгляд говорили о том, что человек этот знал себе цену. Одет он был просто и неброско, на открытом лице – ни тени недружелюбия. - Положим, - согласился он, закрывая книгу, и обаятельно улыбаясь, - А вы? Ее величество королева? - Хвала Хартанэ, нет, - хмуро ответила ему Дамала – она не шибко любила весельчаков, - Я от нее. Идем - отведу тебя в безопасное место, где вы сможете поговорить. - О, не сочти за грубость, милая госпожа – но откуда мне знать, например, что ты – не переодетая храмовница, и что под твоим плащом – не храмовничий балахон? – на лице Дайрена по-прежнему играла все та же улыбка, но взгляд стал острым, цепким. Ласточка, мрачно воззрившись на него, угрожающе уточнила: - Мне раздеться, чтоб ты убедился в отсутствии балахона? - Помилуй Хартанэ, - пробормотал мужчина, на мгновение взглянув на фибулу Келерии, скрепляющую ее плащ. В следующий миг Дар Богини в груди полыхнул огоньком, и Дамала вздрогнула: опасности она не ощущала, однако откуда-то же пришла эта волна. Впрочем, разгадка нашлась, когда Лис поднялся с места и продолжил говорить, - Да, теперь вижу. Прости меня за подозрительность, госпожа: нынче странное время, приходится отовсюду ждать удара. Но ты, без сомнения, дочь Хартанэ. Проверил, зараза, мелькнуло в голове. Этого Дамала тоже не любила – Дар Богини у сердца она всегда считала чем-то очень личным, а потому воспринимала подобные проверки едва ли не как нападение. Но с другой стороны, упрекнуть Дайрена в излишней предосторожности она не могла: мужчина и впрямь не знал ее и совершенно точно впервые видел. Лис между тем упрятал свою книжицу в заплечный мешок и, попросив Птицу подождать минутку, направился к стойке. Хозяин гостиницы, заметив его, прервал свою беседу и подошел к рыжему мужчине – тот что-то сказал ему, протянув какие-то бумаги, свернутые в рулоны. Дамала, скрестив руки на груди, угрюмо поглядывала по сторонам: к счастью, никому дела не было ни до нее, ни до Дайрена. Хозяин «Очага» выслушал ее нового знакомого, кивнул, пряча бумаги, а затем хлопнул мужчину по плечу, что-то говоря в ответ. Они распрощались, и вскоре Лис уже пружинистой походкой шел к ней. Демонстративно поклонившись ей, Дайрен расплылся в широкой ухмылке: - Я готов, милая госпожа. Веди. Подавив в себе раздражение, Крылатая направилась к выходу из гостиницы, и вскоре вдвоем с Дайреном они уже шагали в сторону квартала знати – туда, где жила Виала. Дамала предпочитала тишину: ей вполне хватало общества собственных дум, да и рыжий мужчина не нравился ей – она вообще не любила чужих людей и то, что с ними порой приходилось беседовать. Впрочем, у Лиса обнаружилась приятная черта. Он не стал утруждать ее бессмысленным разговором, а просто шел себе, со спокойным любопытством оглядывая улицы. В какой-то момент Дамала обнаружила, что ей самой хочется спросить, были ли правдой те слухи, которые доходили в Расфаль со стороны Эллоина. Некоторое время она мысленно препиралась с самой собой, но вскоре желание выспросить все у человека, совершенно точно знавшего, как обстоят дела, победило. - Что происходит в Эллоине сейчас? – бесцветным тоном поинтересовалась Дамала, скосив взгляд на Лиса. Он, чуть щурясь, улыбался самыми уголками губ – как человек, чувствующий себя в безопасности, как горожанин, просто прогуливающийся погожим днем. Выражение его лица ничуть не изменилось, когда Дайрен ответил ей: - Разнородная ересь. В самом Эллоине – полнейший разброд, провинции грызутся меж собой, словно псы за кость. Думаю, самую суть конфликта ты знаешь, госпожа, - дождавшись ее кивка, он продолжил, - Что до всего прочего… Не уверен, что стоит обсуждать это здесь. И думаю, что ее величество поделится с тобой всем, чем не сумею поделиться я. Не сочти за грубость – просто я и впрямь не знаю, сумею ли сообщить тебе что-нибудь, что станет для тебя неожиданной новостью. Скорее всего, ты, Келерийская Птица, знаешь куда больше меня, если мы говорим о самой Охоте. - Справедливо, - вынуждена была согласиться Дамала. Из писем Лорелей она получала примерное представление о том, что творилось в горах Караласса и их окрестностях, а королевские осведомители исправно снабжали Атеа информацией, которая могла бы ей пригодиться. Да и Лис был, в общем-то, прав: не стоило трепаться об этом на улицах города – пускай даже такого, как Расфаль. Дайрен, помолчав, спросил: - А что это нынче столько прихожан ломится к алтарям храмов – очередные празднества и сборы податей? Дамала в ответ лишь хмыкнула – ей тоже вся эта возня с подношениями ликам Светлого больше напоминала сбор податей. Уж коль хотелось приветить бога – так почему бы не поднести дар непосредственно Ему, а не каждой ипостаси? Птицы Келерии никогда не мнили себя служителями Светлого: их Богиней была Хартанэ, и Дамалу совершенно не волновало, каким там по счету ликом Она считалась. - Видать, это местное развлечение, - проводив взглядом прогуливающуюся перед ними пару, проговорила Птица. Впереди слева уже показалась высокая решетка, ограждавшая сад Виалы. - Да, что-то в этом роде, - согласился с ней Дайрен, - Мне будет что рассказать вашей королеве – если она сама еще не открыла для себя все эти забавные факты. Да и в любом случае, раз уж она так настаивала на встрече, мне любопытно узнать, о чем желает поговорить ее величество. Вижу, что слухи правдивы, и она и впрямь из Келерийских Птиц, раз ты выполняешь ее поручения. - Того требует время – и наш долг: прошлое догоняет нас лишь в том случае, если это необходимо, - буркнула Дамала. В тоне Лиса ей что-то не понравилось: это что-то напоминало насмешку – словно бы его забавлял тот факт, что Птицы оказались как никогда близки к политике. С другой стороны, ее слова прозвучали как оправдание, и это рассердило ее. А с третьей стороны, этот мальчишка не рос на ее глазах – а на тех, кто не прошел ее науку, Дамала не оттачивала лезвий своих слов, хоть порой и хотелось. Они уже подошли к кованым воротам, охраняемым стражей, и Дамала, остановившись подле входа, указала на дом, - Все прочее узнаешь в предстоящей беседе, коль тебе захочется. Придется подождать какое-то время, но королева явится, как только разберется с делами. - Ты не составишь мне компанию, госпожа…? – он вопросительно склонил голову набок. - Дамала, прозванная Ласточкой. Нет, не составлю. Всего доброго, - угрюмо попрощалась с Лисом Крылатая, и тот, картинно вздохнув, заметил: - Жаль. Твое общество исключительно приятно. И тебе всего доброго, Ласточка. Он, вновь ухмыльнувшись, поклонился ей, а затем уверено зашагал по расчищенной дорожке к дому. Здесь все уже были предупреждены о том, что к ним явится гость, а потому совсем скоро он исчез в поместье. Дамала, проводив его мрачным взглядом, развернулась и вновь двинулась обратно в город – утро постепенно сменялось днем, и улочки заполонялись людьми. Кто-то спешил к порогам храмов, кто-то просто прогуливался, кто-то торопился на рыночные площади – или к рядам небольших лавчонок, что ютились по двум сторонам от центральной дороги. Ласточка знала, куда идти – она уже бывала у Каринни дома, да и Лорелей рассказывала ей, как попасть к своей осведомительнице. Не все девушки, прошедшие обучение, соглашались оставаться в замке Келерии и связывать свою судьбу с прямой борьбой. Некоторые из них отдавали заслуженные Крылья и уходили в мир, искать иной жизни: чаще всего это были подброшенные на порог Гильдии сиротки или те, кому не хотелось всю жизнь свою посвящать подобному служению. Однако даже они не теряли связь с Гильдией: чаще всего они превращались в глаза и уши Келерии, и Лорелей частенько получала весточки от них. Бывших Птиц по всему Бар-эс-Тилладу набиралось довольно много, и Каринни была одной из них. В Расфале она нашла лучшую долю, вышла замуж и остепенилась, однако именно от нее всегда приходили письма из столицы. Именно в ее доме Кьера и Дамала остановились, когда прибыли сюда следом за Лебедем. Некоторое время Ласточка полагала, что подобное служение Хартанэ вовсе не нужно, и разочаровывалась в тех, кто уходил из Гильдии после Второго Посвящения, но Тайиль убедила ее в том, что каждый делает то, что должен делать. С тех пор Дамала не особо торопилась давать оценку подобным вещам – у всех решений имелись свои причины. Каринни, кажется, ждала ее. Как только Дамала оказалась на пороге ее дома в квартале мастеров, дверь распахнулась, и женщина средних лет, приветливо улыбаясь, пригласила ее внутрь. В светлой просторной комнате не было никого – лишь крупная рыжая кошка дремала на подоконнике, свесив лапу. - Садись, Дамала, - голос у Каринни был высокий, совсем девичий – вовсе не вяжущийся с тяжелой поступью и крепко сбитым телом. Домашняя жизнь несколько изменила ее черты, сделав ее довольно округлой, однако Дамала прекрасно помнила, что Каринни подавала хорошие надежды во времена обучения. Русые волосы женщины, чуть вьющиеся на концах, доставали до лопаток, и в них тонкими прядками бежала седина. Усадив Ласточку у стола, женщина деловито поинтересовалась, - Угостить тебя жарким? - Я не за тем, Каринни – но спасибо тебе. От чаю не отказалась бы. Женщина кивнула и скрылась за дверью, ведущей куда-то вглубь дома. Покуда она возилась на кухне, Дамала рассеянно разглядывала комнату. Ничто здесь не напоминало о том, кем раньше была Каринни – на память от былой жизни ей осталось разве что слабое эхо Дара Хартанэ. На стенах висели вышитые рукой бывшей Птицы гобелены: городские пейзажи, закаты над березовыми рощами, где солнце тонуло в кружевном мареве крон, дикие поля с цветными лоскутками неба в прорехах облаков. Пахло лавандовым цветом и деревом, только что расколотым. Рыжая кошка подняла голову, уставившись на Дамалу круглыми желтыми глазами и нервно подергивая кончиком хвоста. Крылатая протянула руку к зверю, и кошка, обнюхав ее ладонь, вновь вольготно разлеглась, явно ощущая себя хозяйкой дома. Вскоре Каринни вернулась – она несла две глиняные чашки с узорной росписью по краям. От них поднимался серебристый пар. Женщина поставила чашку перед Дамалой, а сама опустилась напротив Крылатой, откладывая белый передник в сторону. - Я ожидала тебя позже – от Лорелей письмо пришло несколько часов назад, Сандарб принес. - Как по мне, нечего тянуть, - Дамала отхлебнула щедро сдобренный медом чай, принесенный Каринни – горьковатый привкус земляничного листа остался на языке, - Все равно по итогу само затянется. Лучше вот что мне скажи: то, о чем Неясыть толкует – возможно? Каринни некоторое время молчала, рассеянно барабаня кончиками пальцев по столу. В уголках ее зеленых глаз собралась сеточка глубоких морщинок – время не стало ее щадить. Впрочем, другом это самое время никому не было. - Что сказать… - наконец протянула Каринни, кусая губы, - Я обдумала это. В принципе, коль знать, где искать – возможно. В Расфале частенько собирается всякий сброд, которому на больших дорогах работы не нашлось. Набиваются в помощники купцам или в охранники, или тяжелорабочими идут. У Сандарба в мастерской трое из Таврании, и двое еще – откуда-то из Креасса. Есть и те, кому работы не надо – сидят просто в городе, своим ремеслом по мелочи промышляют. - И что, с ними можно договориться? – Дамала поставила локти на стол, переплетая пальцы и глядя поверх сложенных ладоней на собеседницу. Та покачала головой: - Не со всеми. Тавране еще согласятся – может, даже кого-нибудь со стороны переманят, за компанию, так сказать. Но на многое не рассчитывай. Всем-то нужна монета – кроме тавран, эти и так пойдут, коль рассказать им, как дела обстоят на самом деле. Наемники других земель не станут просто так рисковать своей шкурой. - Лорелей планирует собрать хотя бы человек пятьсот-семьсот при хорошей стали и с соответствующей выучкой. Это реально сделать? - Ну, смотря что предложить. Если вечную славу – вряд ли. Я вот что могу тебе сказать – то же самое скажу и Лорелей, когда буду ответ ей писать: лучше всего полагаться только на тех, кому воинская честь дороже монеты. А это, как ты не выверни, тавране. В Расфале тавран сейчас около двухсот-трехсот – быть может, и чуть больше, но не намного. Я наверняка не знаю, Сандарб пару раз говорил, а как сейчас обстоят дела… - Каринни вздохнула, затихнув. Казалось, она решалась на что-то, собиралась с силами. Дамала не торопила ее, терпеливо ожидая, покуда женщина что-то для себя поймет. Наконец Каринни проговорила, - Если хочешь, дождись его – он придет, и все сама с ним обсудишь, расспросишь. Ты ведь и сама тавранка по крови, сойдетесь, стало быть. И мальчишки тоже наверняка захотят послушать, так уж их дядя вырастил… Я могу предложить Лорелей только своего брата и собственных сыновей, а все остальное будет зависеть от того, до чего вы тут договоритесь. В тоне ее Дамала слышала горечь - и, быть может, ей и было бы жаль Каринни, но за свою жизнь она сама приносила столько жертв, что хватило бы на всю Гильдию. То же самое ждало каждую Птицу, и со временем к тому приходилось привыкать. - Тогда подожду, коль позволишь. Мне бы хотелось разобраться с этим сегодня – итак дел по самое горло, а во дворце тоже Хартанэ знает что творится, - помолчав, она спросила, - Сколько лет твоим детям? - Риву двадцать шесть, Вагдару – уже тридцать, - отвечала Каринни – на губах ее появилась слабая улыбка, - Оба прошли обучение в том же сообществе, что и дядя. Да и я с детства самого нет-нет да подучивала их. Не уходит ведь никуда, зовет порой… Ай, ладно. Толку-то говорить, - с этими словами женщина поднялась с лавки, - Я буду по дому крутиться, ничего? Мои через часок где-то домой пожалуют, так что располагайся, а коль что надо – зови. Дамала кивнула, и Каринни вновь скрылась во второй комнате – вскоре оттуда уже доносилось приглушенное громыхание. Ласточке подумалось, что ощущает она себя странно-неуютно и не может себя поставить на место бывшей Птицы: вот так, чтоб и у нее творился под руками быт, или шитье какое, или… Рыжая кошка плавным движением поднялась на лапы, потягиваясь и выгибая коромыслом спинку, затем, окинув женщину придирчивым взглядом, спрыгнула на стол подле ее рук. Дамала собиралась было взять ее за шкирку и согнать прочь, но зверек неспешно соскользнул вниз к ней на колени, коротко и требовательно мяукнув, и принялся переминаться с лапы на лапу, чуть выпуская когти и тихонько урча. Дамала недовольно уставилась на кошку, кошка таращила на нее желтые глаза, изредка жмурясь. Вздохнув, Ласточка вновь обвела взглядом помещение, бесцельно рассматривая гобелены на стенах. В своем предыдущем послании Лорелей она в двух словах объяснила Неясыти, что возникли непредвиденные сложности с армией Тиннереда и ее обеспечением. И если первое еще можно было худо-бедно сколотить за относительно короткий срок, то второе требовало подготовки и времени. От Птицы Меред вестей покуда не было никаких, а потому вопрос с ведунами тоже затягивался – и усложнялся с учетом того, что в темницах дворца ныне прохлаждались якобы ведуны, собиравшиеся убить королеву. Дамала не шибко любила сидеть сложа руки, да и тревоги постоянно подтачивали ее спокойствие, а потому Ласточка попросила у Лорелей дозволения выведать, есть ли кто в Расфале, кто готов сражаться за королеву без посулов и обещаний в виде золотых гор и прочего, кто мог бы организовать собственное, обученное ополчение. Единственными людьми, способными на такое, были тавране – а Дамала прекрасно знала, что ее земляки встречались во всех уголках мира. И среди них хватало людей военных. И, конечно, в сердцах их слишком прочно укоренились понятия о том, ради чего стоит сниматься с насиженных мест – и ныне был как раз тот случай. Каринни рассказывала, что брат ее, Сандарб, был уважаемым человеком среди остепенившихся здесь наемников из тавранских сообществ. Когда ее мужа, состоятельного ремесленника, прирезали где-то по дороге на юг, когда он вез свои товары к портовым городкам Тиннереда, Сандарб явился к ней, чтоб сестра не осталась в одиночестве. Он растил ее сыновей, словно собственных, всячески помогал Каринни, взял на себя заботу о мастерской покойного супруга бывшей Птицы. По ее рассказам, Дамала примерно представляла себе этого человека, а потому надеялась, что тот сумеет ей помочь. Так или иначе, Лорелей одобрила ее мысль, и теперь уж приходилось заниматься тем, на что подписалась сама. Впрочем, Ласточка не жаловалась: бездействие было куда хуже суматохи, да и любая помощь могла пригодиться. Бездумно почесывая кошку за мохнатым ухом, она вновь отхлебнула чай и принялась ждать.