Дикая охота. Перекрестки миров

- Гвета, а Гвета! Ты чего смурная сидишь, иди к нам! Нэна, выглядывая из тесного кружка поверх голов остальных девчонок, широко улыбалась, демонстрируя старшей сестре дырку на месте переднего зуба. Мальки, на миг оторвавшись от игры, воззрились на нее – выжидающе, любопытно. На полу под их ладошками на расстеленном платке, разлинованном тонкими черными полосами, шло сражение: семь деревянных фигурок, каждую из которых окружали цветные мелкие камешки, все ближе сдвигались к голубому полю – каждому хотелось стать Господином Озера. Гветан любила эту игру, но среди присутствующих в комнате достойным соперником была только дочь тетки Ялуши, Шаня, а остальные больше дурачились, чем по-настоящему продумывали свои ходы. А сама Шаня была занудной и все чаще кривила губы точь-в-точь как мать или тетка. Вот и сейчас она бросила на Гветан долгий взгляд – то ли покровительственно-насмешливый, то ли и вовсе презрительный – а затем протянула, отворачиваясь к платку и пододвигая один цветной камешек к камешкам своей сестры Яски: - Оставь ее, Нэна – видишь же, не до того нашей рыбке; небось, опять натворила чего? В ответ Гветан лишь дернула уголком рта, едва не оскалившись на девушку. Шаня была неплохой – вот только больно пыталась подражать тетке Ялуше, и чем старше становилась она, тем сильнее это бросалось в глаза. Когда их семья только-только явилась из Семиречья, Шаня ходила молчком и очей не поднимала, но очень скоро тетка с матерью взялись воспитывать всех мальков, оказавшихся в доме, и Шанька, видимо, решила, что и ей можно. Тетка Ялуша тоже плохой не была, но она отчего-то вбила себе в голову, что ее сестра держит свою старшую дочь в недостаточной строгости – и теперь Гветан доставалось от обеих женщин. Кроме того, приходилось смотреть за мальками, смиренно выполнять все указания Алфиры, Ялуши и – подумать только! – Шани, и даже не помышлять о том, чтоб ослушаться мать и отказаться идти в лаз, когда срок придет. Гветан раздраженно поскребла затылок: тонкая полоска чешуек вдоль ее позвоночника уже топорщилась вовсю и постоянно чесалась, и девушка самой себе напоминала шелудивого пса. На кончиках пальцев осталось несколько чешуек – мягких и сухих, медно-рыжих, с синим-синим краем. Стряхнув их, Гветан вновь глянула на Шаню, думая о том, что справедливости в мире не было: с Шаней они были одного возраста, с разницей всего-то в три месяца, однако та уже считалась почти взрослой – чешуя над ее бровями почти полностью сошла, оставшись короткими рваными перламутрово-сиреневыми мазками. Она имела право называться женщиной и уходила вместе со старшими последней, хоть и слову матери повиновалась неукоснительно. А Гветан по-прежнему считалась ребенком лишь потому, что с ее лица никак не желала сходить детская метка, и порой выть хотелось от обиды. Маленькая Лита нахально подвинула свой камешек прямо к Шаниному – наверное, думала следующим ходом загнать ее в ловушку и забрать камешек старшей девушки в свиту своего Князя. Когда ход перешел к Шане, она, коротко окинув взглядом все поле, тонко усмехнулась и одним камешком обошла камни Литы, Яски, Мирны, маленькой Аймы и Нэны, заграбастав их себе в свиту, которая и без того уже была внушительной. Девочки разочарованно засопели, Айма скуксилась – младшие всегда немного поддавались ей, а потому малек привык к легкой игре. Одна только Шаня никаких поблажек ей не делала. Гветан знала: Шане скучно играть с детьми, и чаще всего, если сама Гветан участвовала, на поле оставались лишь они вдвоем – остальные заворожено наблюдали за их противостоянием, когда никто никому не хотел уступать. Пока что все их партии заканчивались ничьей, а потому Шаню можно было счесть хорошим противником. Но – не более того. Фэлдрин, родная сестра Гветан, бросила на нее сочувственный взгляд: она тоже была в кругу играющих – но, кажется, оставалась единственной, кто хоть сколько-то был на стороне девушки. Впрочем, поддержка эта всегда выражалась довольно сдержанно и тихо, и прочесть ее можно было лишь благодаря таким взглядам. Мальки задумчиво притихли, разглядывая игровое поле и думая, как бы им выбраться из расставленных Шаней хитроумных капканов, сама старшая девушка снисходительно наблюдала за ними, искоса посматривая на Гветан, а той с каждой секундой все больше хотелось куда-нибудь скрыться, оказаться подальше отсюда. Все чаще мать говорила о том, что скоро мальков отведут в лаз, запечатав их в безопасности и даровав им долгий сон, однако Гветан не хотела того. Ее отец, как и муж тетки Ялуши, ушел куда-то на запад, где собирались под старыми знаменами речные люди, знавшие, как оружие держать. В Мирилассе остались лишь Говорящие-с-дождями мужчины – все остальные покинули дом, чтоб уберечь его. И тебя уберечь, рыбья твоя голова, бранила ее мать, когда Гветан являлась после двухдневной вылазки. Вот и помоги ему! Ну что тебе не сидится на месте?! Ох, ничего, скоро Матерь Озер тебя укроет – наконец не буду голову себе ломать, где тебя носит! Наверное, Алфира уже успела пожалеть о том, что дала дочери дриадское имя, лишь слегка его изменив: дриады слыли беспокойными, непоседливыми, и Гветан полностью соответствовала тому, сколько себя помнила. С другой стороны, Фэлдрин тоже звалась на манер хранительниц Рощи, но была абсолютно покладистой, мягкой. С Нэной подобных экспериментов мать не проводила, да и Нэна, в общем-то, удалась. Не то что Гветан. С малых лет она повадилась сбегать в покинутые деревеньки на самой границе Вечной Рощи и Гарварны: речные жители давно ушли оттуда – много веков назад, и ныне остались там лишь дома-призраки, сползающие в воду с каждым годом все сильнее, да заброшенные лазы. Они-то и интересовали Гветан пуще всего остального: ей отчаянно хотелось знать, куда они ведут, как соединяются под землей, какие тайны берегут. Облазив еще в детстве подземелья Мириласса и схлопотав столько нагоняев от матери, что счета им не было, Гветан заскучала – впрочем, ненадолго. В заброшенных селениях сеть лазов сохранилась, и девушка, пробравшись туда однажды, поняла, что уж здесь развлечений ей надолго хватит. Позже она взялась делать наброски ходов, составлять планы, и очень скоро у нее появилась сшитая толстыми нитками тетрадка, в которой на листах самых разных размеров и форм разворачивались ее чертежи. Если еще пару-тройку лет назад это увлечение было баловством, то позже оно переросло в нечто серьезное: чертежи теперь стали точными, все отметки на них стояли грамотно и ладно, и Гветан по-своему гордилась проделанной работой. К ее печали, исследовать заброшенные лазы получалось не шибко часто: возможность выбраться за пределы Вечной Рощи по подземельям замаячила лишь теперь, когда отец ушел – тот и вовсе не одобрял прогулки Гветан и всячески это пресекал, нагружая дочь бестолковой работой. Девушка считала, что имеет полное право засыпать вместе со взрослыми женщинами последней, однако ее никто не стал слушать, и Алфира прямо сказала, что буквально со дня на день Гветан возьмет сестер и будет убаюкана в старых тоннелях, погруженная в синюю кровь Матери Озер до срока… Это, конечно, в планы самой Гветан не входило. Ей всегда доставало храбрости и норова, чтоб перечить матери с отцом, однако появление тетки Ялуши в доме стало неожиданным препятствием. Алфира, пускай и была старшей, очень легко поддалась влиянию Ялуши, и теперь вдвоем они буквально терзали Гветан, отметая малейшие ее попытки даже заикнуться о том, чтоб она осталась на поверхности подольше. Девушка невидящим взором смотрела на всех сестер, ощущая, как закипает злость внутри. Стоило ей провиниться в чем-то или допустить хоть какую мелкую оплошность, как вся родня начинала журить ее и нудеть, что она, дескать, взрослая девка и что пора бы уже головой своей думать. А как только речь зашла о том, чтоб в лаз не идти – так все, мигом стала несмышленым мальком, который чуть что – так или в водорослях запутается, или в пасть к щуке острозубой попадет… Раздражение вперемешку с обидой стало совсем уж давящим. - И куда ты собралась? – строго осведомилась Шаня, когда Гветан, поднявшись на ноги, направилась к двери из светлой комнатушки. Она копировала тон матери и тетки, и девушка едва не скривилась, - Твоя мать сказала, что тебя ждет разговор – и мне велено не выпускать тебя из дому! Гветан с трудом удержалась от замечания, что по годам старшинство принадлежало именно ей – пускай и разницы той было всего-то в три месяца. Шане не стоило говорить с ней так покровительственно, и права она на то не имела – однако взрослые тем правом ее наделили, как только чешуек на ее лице осталось совсем немного. Вздохнув, девушка молвила, надеясь, что голос звучит не слишком ядовито: - То-то я гляжу, таращишься на меня, как голодный сом на красноперку, - и, не дожидаясь возмущений, добавила, - Резвитесь тут. Я уж сама где-нибудь подожду беседы с матушкой. А ты, Шанечка, не тревожься – в доме подожду. С этими словами, не обращая внимания на осуждающий взгляд Шаньки, Гветан толкнула тяжелую крепкую створку. Дочь Ялуши, сообразив, что никакие взгляды не подействуют, сердито окликнула ее: - Гветан, немедленно вернись! Иначе мне придется рассказать Алфире, что ты не слушаешься меня… - Не хватало еще мне тебя слушаться, ты погляди-ка! – вспылила все же Гветан. Мальки разом уставились на нее - то ли испуганно, то ли с восхищением; никто из них никогда не перечил старшим, оттого в их глазах девушка была то ли отважной, то ли слабоумной. Шаня была признана почти взрослой единогласно, и лишь Гветан осмеливалась ставить это под сомнения, да еще и вот так нахально. Старшая дочь Ялуши сощурила огромные глаза, но Гветан даже не дала рта ей раскрыть. Развернувшись на каблуках, девушка громко хлопнула дверью – не сомневаясь в том, что и мать с теткой, и их гости услыхали – и быстро зашагала к чердачной лестнице, что упиралась в небольшой прямоугольный люк в потолке, сейчас запертый на щеколду. На чердаке было холодно и стыло – сюда не доходило тепло от натопленной печи. Подняв скрипучую крышку люка, Гветан нырнула в почти кромешную темноту: здесь было лишь треугольное слуховое окошко, и сумеречный свет сочился из него сизым ручейком. Пахло здесь пылью, вязанками пахучих березовых веток с засохшими листьями, немного – речной тиной и рыбацкими сетями, которые хранились тут в зиму. Громоздящийся всюду хлам не мешал ей: у самого окошка она устроила себе собственное тайное место, где можно было отдохнуть в тишине или пересидеть гнев отца и матери, например. Пыльные холодные подушки, пух в которых давно свалялся и лез отовсюду, неопрятной сбитой кучей лежали у стены, и Гветан буквально рухнула на них, ощущая усталость, злость и бессилие. Порой в собственном своем доме она ощущала себя чем-то средним между надтреснутым глиняным кувшином и мешком с крупой: так или иначе, в быту-хозяйстве пригодишься, но куда поволокут – там и будешь, а больше от тебя никакого толку. И слова сказать против этого не можешь. Вздохнув, Гветан обхватила руками колени, подтягивая их к груди. Теплая одежка так и осталась на девушке – она даже не сняла толстой шали, наброшенной на плечи поверх пальто. У нее был шанс ускользнуть от проклятых родственников, от ставшего ненавистным дома, у нее был шанс! – и ничего не произошло. Гветан, по большому счету, было плевать на то, какого масштаба скандал ей закатят женщины: покуда чешуя не сошла с ее лица, она не считалась взрослой, а потому не могла даже рассчитывать на то, что слово ее будет услышано и принято. И единственным вариантом ей уже давным-давно виделось бегство – прочь из этого омута со взбаламученной водой к чистым свободным рекам, растекающимся на все стороны света. Ей хотелось хоть разок увидеть мир за пределами Вечной Рощи, тот мир, в который вели потаенные подземные тропы с бахромой корней на сводах и неумолкающим шепотом древних приговоров где-то в недрах самой земли. Гветан ощущала весь свой быт как острогу, которой ее пригвоздили ко дну и теперь давят с каждым мигом сильнее – и все неистовее ей хотелось сбежать. Речных людей так часто сравнивали с рыбами – мол, и очи рыбьи, и чешуя их, и с водой беседы ведут без труда, а Гветан хотела бы стать птичкой. Даже имя ее, как произносили его дриады – Гветара – означало в переводе с их певучего языка «стриж». И сколько уж раз молилась девушка о том, чтоб даровали ей крылья и чтоб позволили улететь отсюда – не счесть. Чуда не случалось, конечно, а потому… Топоток откуда-то снаружи заставил Гветан вздрогнуть и настороженно уставиться во тьму, где скрывалась в густых тенях крышка люка. Речной народец в темноте видел хорошо и без огня да лучин. Через пару секунд скрипнули петли, темноту рассеял идущий снизу свет, а над краем чердачного люка почти одновременно появились две вихрастые макушки. Несмотря ни на что, Гветан невольно улыбнулась: уж с кем, а с Ялушиными сыновьями она поладила. Старшему, Ольверу, было от роду тринадцать зим, и всюду за ним таскался вечно всклокоченный Ведан. Братья держались особняком от стайки девчонок, которых теперь был полон дом, и с огромным энтузиазмом прогуливались с Гветан к заброшенным лазам, покуда Алфира строго-настрого не запретила дочери водить туда мальков. В результате, за все то время, что тетка и ее дети находились в Мирилассе, в доме сложилось три группы: матери вместе с Шаней упорно наводили порядок и требовали послушания, мальчишки во главе с Гветан бедокурили, а остальные девочки восторженно наблюдали за противостоянием, никого открыто не поддерживая, дабы не получить оплеух от Алфиры и Ялуши. В такие моменты женщины буквально вбивали ей в голову, что она, как старшая, должна понимать, какие игры допустимы и не разбалуют и без того непоседливых мальчишек. Но зато когда Гветан вкрадчиво вопрошала, означает ли это, что ее взрослость признают и позволят ей уйти в лаз вместе со старшими, мать и тетка в один голос заявляли, что нет уж, слишком мала еще. В конце концов, девушка пожимала плечами – и продолжала маяться тем же, чем маялась до того. Братья, сразу заметив ее, тоже заулыбались в ответ, забираясь на чердак. Свет померк, когда Ольвер опустил крышку люка, а затем мальчишки уселись напротив девушки на тюфяки. - Опять мамка покоя не дает? – деловито поинтересовался старший. Гветан во мраке не видела цветов ярко, однако знала, что над бровями у брата – огненно-рыжие полоски чешуи, залихватски изгибающиеся к вискам. - Ерунда, - отмахнулась девушка – толку-то говорить о том, что и без того было ясно? Только вчера они снова рассорились, когда Гветан, забывшись, выпалила, что совершенно точно сбежит из Мириласса, и тогда женщины оставят ее в покое. Мысль эта теперь не давала ей покоя, но и мать, и тетка глаз с нее не спустят после этого всего, а потому девушка лишь вздохнула, мрачно разглядывая свои ладони. На кончиках пальцев, кажется, осталось несколько чешуек после того, как она в очередной раз поскребла зудящий затылок. - Тебе, может, помочь чем? – сочувственно поинтересовался маленький круглощекий Ведан. Для своих лет он был необычайно вежлив и галантен со старшими, но это не мешало ему постоянно клубком кататься с младшими сестрами и влипать в передряги. Гветан не раз и не два видела, как малек без колебаний берет на себя часть вины, если Алфира или Ялуша уличали его и старшего брата за какой-нибудь проделкой – и вдвоем они сносили наказания. На вопрос девушки, почему Ведан поступает так даже тогда, когда сам Ольвер запрещает ему то, малек важно ответил, что он своих не бросает. - Ну, едва ли вы знаете, как незаметно вывести меня из дому сейчас, - невесело усмехнулась Гветан, - У матери гости, как мне выйти-то, коль уж они внизу? - А куда ты собралась? – Ольвер вынул из кармана несколько засушенных корешков, явно украденных из погребка, и протянул один сестре, - Снова в лаз? - Угу, - Гветан задумчиво захрустела корешком: тот был жгучим, сладковато-кислым и жестким, и под ссохшейся бурой коркой, больше напоминавшей кору дерева, глубоко пряталась тонкая полоска сладкой мякоти, которую можно было долго грызть. Язык и губы немного щипало, зато мякоть на вкус больше всего напоминала дикую вишню. Она честно не знала, как сказать братьям, что возвращаться после того к сроку, когда речные люди уйдут в лаз, она не намеревалась. Они бы даже, быть может, и поняли ее, но Гветан не знала, какие слова подобрать, да и вообще – стоило ли знать о том мальчишкам? Еще начнут проситься вместе с ней, увяжутся следом. Сама-то девушка давно все продумала: здесь, на чердаке, прямо под горой подушек она упрятала заплечную суму, набитую под завязку крупой и снедью, а в туго скатанном толстом одеяле устроила маленький закопченный котелок и сверток с огнивом и кресалом, иголками да нитками, пустой отцовской флягой… Карманы ее пальто оттягивали самоцветные низки, замотанные в чистые тряпицы да бинты – эти низки она собирала сама, убежденная, что однажды они станут ее приданным. В суму поместилось даже немного одежки, кривехонький нож и мелочи, которые, по мнению Гветан, могли ей сгодиться в пути. Вместе все это добро немало весило, и девушку не покидало смутное ощущение, что подготовка ее не так уж и хороша – однако чувство гордости за себя и собственную храбрость все же было сильнее. Для своего путешествия невесть куда она подготовила все, и лишняя морока в виде двух мальков – пускай и донельзя славных – ей в пути была ни к чему. Ольвер, прищурившись на один глаз, вдруг указал на девушку обгрызенным корешком: - А положим, и выведем тебя – если захочешь! Захочешь? Гветан хмыкнула: - Ну конечно. Вот только моя мать и ваша сидят там сейчас с иноземками, и стоит мне только сунуться туда, так ни один болотник мне не позавидует. - Значит, не через сени пойдешь, - невозмутимо заявил малек. Ведан с любопытством смотрел на него, чуть приоткрыв рот и явно гадая, что там придумал брат. Девушка вздернула бровь: - Через окно хочешь меня выпроводить? В большой комнате девочки вместе с Шаней, а она точно не обрадуется, если я вдруг полезу туда. А из остальных не выбраться. - Ну так тут-то тоже есть окно, - ухмыльнулся Ольвер. Гветан, проследив за его мыслью, глянула на узкое слуховое окошко, прикидывая, получится ли, а затем покачала головой: - Я в него едва протиснусь. Да и высоко, а мы аккурат под ним лед каждое утро пробиваем – забыли? Оттуда же воду берем. Если прыгну – в воду уйду, и что потом делать? - Значит, прыгать не будешь – осторожно спустишься, по-хитрому, - терпеливо пояснил Ольвер, и речная девушка с сомнением воззрилась на него: - И это как же так – по-хитрому, головастик? Брат проигнорировал шутливое обращение. Завертев головой по сторонам, Ольвер принялся отыскивать что-то взглядом, о чем-то размышляя. Поднявшись на ноги, малек подошел к большому ящику, в котором лежали скрученные сети, заскорузлые и жесткие. - Ведан, а ну-ка погляди, рама сильно прочно стоит, или на одной траве подводной держится? – полушепотом то ли попросил, то ли приказал младшему брату Ольвер, и Ведан тут же заторопился выполнять поручение – вид у него притом был такой довольный, словно ему доверили самую первую щуку ловить. Пока он возился и кряхтел, расшатывая оконную раму, Ольвер глянул на Гветан и снова расплылся в улыбке, - А мы с тобой пока поищем самую длинную сеть и поглядим, получится ли из нее что-то вроде каната… Он закопался в ящике, увлеченно выбирая сеть попрочнее, и Гветан сообразила, к чему брат ведет. Наверху громко хлопнула дверь, и Алфира с Ялушей неодобрительно уставились в потолок, сверля доски почти одинаковыми взглядами светлых глаз. Мара, отпив пряного сладкого чаю, душисто пахнущего малиной, усмехнулась и покачала головой: даже сейчас, даже здесь – речные женщины оставались собой, и им было совершенно все равно, какая там беда скреблась в ворота их крохотных городов, покуда шумные и несмышленые их дети галдели наперебой и устраивали беспредел по мнению матерей. Алфира сокрушенно вздохнула и поджала губы, всем своим видом выражая недовольство. По меркам речных жителей, она была довольно красива: худощавая, большеглазая, хоть и давно уже не юная, с косами цвета золотой пыльной пшеницы, она производила впечатление очень взвешенной и спокойной женщины – Ялуша рядом с ней напоминала ураган в круглом и коротконогом теле. Впрочем, ведьма уже успела убедиться в том, что никому обе женщины поблажек не давали, и теперь ясно видела схожесть двух сестер. Словно луна – и ее отражение в озере… Алфира поднялась с места, обмахиваясь белым чистым полотенцем, скрылась на миг в кухне, а затем вернулась с кувшином, от которого шел пар, и подлила всем в чашки горячий напиток. Меда в нем было чрезмерно много на вкус Мары, но она не жаловалась, прихлебывая сладкий чай. Рядом помалкивала Даэн – она, как всегда, была абсолютно спокойна и предпочитала наблюдать за беседой со стороны, особо в нее не ввязываясь. Изредка Ялуша бросала на Птицу задумчивые взгляды, однако тем дело и ограничилось. - Ну вот, так и вышло, что нас волна сюда принесла, - закончила Ялуша прерванную грохотом историю. Мара негромко спросила: - И что теперь вы намерены делать? Спуститесь в подземелья? Обе женщины заметно помрачнели: Алфира принялась разглаживать на коленях юбку с таким видом, словно от количества складок на плотной ткани зависела судьба мира, Ялуша хмуро разглядывала свою пухлую маленькую ладошку. Вздохнув наконец, она вновь подняла глаза на ведьму: - Я тебе так скажу, Маруша: выбора у нас особого и нет. Дэрден, уходя, клятву с меня взял, что я позабочусь и о себе, и о мальках наших. Даже Ташу и Енку вместе с их малышней уговорила перебраться, только те к Таврании поближе будут, в Арандоине, - она вздохнула, и лицо ее на миг стало печальным. Впрочем, очень быстро речная женщина собралась с духом и продолжила, - Наши мужья велели нам то, что нам, быть может, и не по сердцу, однако в наших руках никаких сил нет. Что еще остается? - А дриады Вечной Рощи? Что говорят они? – Мара пока еще не спрашивала, во всех ли городах хранительниц ужесточился закон, по которому чужаки не допускались в любое поселение дриад – однако этот вопрос беспокоил ее. Речные женщины некоторое время молчали, а затем Алфира все же заговорила, продолжая старательно разглаживать складки на своей юбке: - Ну, что говорят дриады – знают разве что сами дриады, - она очень осторожно подбирала слова, будто бы боялась, что у стен дома есть уши, - Сама знаешь, лесная женщина, даже для нас территории Гэллота и других городов запретны. Что уж там у них – только вода и ведает. Здешние все больше помалкивают – ну, посуди сама, какая из них стала бы обсуждать с речным человеком дела рощи? Иногда видим, как они собираются в стайки, толкуют о чем-то, хмурятся, но поди узнай, что в головах у них? Ялуша, дав сестре договорить, поставила на стол локти и чуть склонилась к гостьям, понижая голос: - А я так скажу – слухи всякие ходят. Говорят, в Гэллоте раскол, - Алфира шикнула было на нее, но Ялуша как ни в чем не бывало продолжила, - Конечно, хвостом особо не бьют, но старая щука знает, где сеть стоит. То была любимая поговорка речной женщины – она частенько вызывала у Мары теплую улыбку, однако ныне был не тот случай. Ведьма внимательно разглядывала Ялушу, пока та, рассеянно теребя гроздочку бусин на тонкой косице, говорила. - Я как-то ходила на ярмарку к площади, и слыхала, как торговка-дриада из Кворнеля рассказывала здешней, что творится в крупных селениях – просила не особо о том толковать и вообще вести себя тихо. Они меня как увидали – сразу же умолкли, на дно ушли, но услышала я не так уж и мало: беда у них в Гэллоте. Детишки все с ума сходят – ты знаешь, Марушка, они же от рождения самого чуткие к миру… Черная Вода для них – хуже любого мора, - она грустно покачала головой, - Их, конечно, и волшебницы, и жрицы сразу же под плавник пуще прежнего взяли – уж не знаю, что они там сделали, да только слышала, будто бы они Древа погрузили в сон, и мальков – вместе с ними, и нерожденных тоже. И теперь спор у них идет: то ли совсем уж всех укрыть и переждать, пока Черная Вода не уйдет, то ли супротив нее с оружием выйти. Я еще с тех пор пару шепотков слышала: говорят, что в городах такие настроения, что хоть на берег выбрасывайся… Как бы не вышло чего совсем дурного. - Подожди, а как же Арна? – Мара нахмурилась, - Что она говорит? - А того не знаю, - в тон ей отозвалась Ялуша, - Может, они потому и отгородились так от мира всего – решают все для себя. Даже их сестры из наших общих городов теперь не могут прийти в дриадские, хоть и раньше даже дозволения не требовалось… В общем, стали все озера мутными, и все реки, к ним ведущие, теперь плотинами перекрыты. Не знаю я, что будет, Марушка. Не знаю. В сенях что-то зашумело, послышался топот. Через несколько мгновений в комнату вошли мальчишки – в них Мара узнала сыновей Ялуши; они замерли на пороге, уставившись на гостей, а затем спохватились и, провожаемые грозным взглядом матери, пробормотали приветствия и заторопились наверх. Когда дети покинули комнату, Алфира, бросив на сестру косой взгляд, заметила: - Конечно, это все могут быть просто слухи: кому уж ведомо, что там творится в Гэллоте… Я уверена, что правительница Арнаэра все скоро прояснит, и строить домыслы да догадки – дело глупое, - говоря это, она выразительно смотрела на Ялушу. Впрочем, та взгляда явно не замечала. Красноречиво вздохнув, Алфира вновь заговорила, - Коль уж вам так нужно в Гэллот – можете на время остановиться у нас: мы поговорим с местными волшебницами – может, они согласятся передать послание какое от вас, слово ваше донести до Арнаэры… - Мы не можем терять время, - негромко молвила Даэн. Речные женщины внимательно воззрились на нее, словно бы оценивая Птицу, однако та смотрела прямо и открыто. Мара, вопреки всему, едва не улыбнулась: эта женщина не знала ни страха, ни робости – хоть Алфира с Ялушей явно пытались глядеть на нее так же, как глядели порой на своих детей. Это не возымело никакого эффекта, и Ялуша, вновь затеребив тонкую косицу с россыпью синих бусин, заворчала: - Так ты говоришь, Даэн-Птица, и я тебе верю. Ну а что сама Марушка думает по этому поводу? – она обращалась, казалось, к Даэн, однако ведьма правильно трактовала то, что таилось за словами. - Даэн права: я намеревалась прийти сюда и просить Арнаэру выйти против Дикой охоты вместе с объединенным войском. На юге Наамаха собираются силы, в рядах армии – Птицы и эльфы подземелий. Не знаю, есть ли кто еще. Отсюда мы тронемся в Тавранию и будем просить помощи у местных; я молю Бессмертного, чтоб они согласились. Мне очень хотелось, чтоб Арна приняла меня и услышала – однако я не могу настаивать ни на чем. Посему – мы не станем долго ждать. Когда на подступах к Гэллоту нас развернули, мы приняли решение идти сюда, чтобы переждать день-другой – да испросить разрешения уйти по лазам, или чтоб волшебницы помогли. Нам нельзя задерживаться надолго – я и впрямь не знаю, что происходит по ту сторону леса. Чую, что дурное, но чутье это ничего мне не дает, правда же? Она криво усмехнулась, а женщины встревожено переглянулись – так, словно могли читать мысли друг друга. Алфира качнула головой, складывая пальцы в охранный жест и дотрагиваясь сначала до одного глаза, потом – до другого, Ялуша же глядела на Мару с беспокойством и какой-то невысказанной, неведомой мольбой. Молчание затягивалось, но тягостным не было, да и теплое и надежное присутствие Даэн успокаивало ее. Наконец Ялуша вздохнула: - Все и впрямь вышло так, как я предполагала в Семиречье, да, Марушка? Ты и правда… - она не договорила, не сумев подобрать слов. Мара лишь кивнула, и женщина судорожно втянула носом воздух, словно только что произошло то, чего она боялась больше всего на свете. - Все будет так, как должно, - мягко напомнила ей ведьма самый простой завет Бессмертного, и Ялуша, устало опустив плечи, понурилась. Молчала и Алфира – впрочем, тишина долго не продлилась. - Коль скажешь, что в том есть толк – мы поговорим с кем-то из волшебниц, чтоб те передали в Гэллот, что ты хочешь с Арной повидаться. А дальше устроим вам путь… По лазам вряд ли можно ныне идти – скоро Говорящие-с-дождями призовут Матерь Озер, и вы можете так и остаться в благостных Ее ладонях. Моя бы на то воля – так бы и сделали, - пробормотала Ялуша, украдкой вытирая щеку, - Но то ладно. Что толку ил со дна поднимать – от того река чище не станет… - Подождем до утра, - решила ведьма, глянув за окно: там густели сумерки и наливалась ночь, - А утром, если посланницы из Гэллота не придут, я попрошу волшебниц и впрямь кое-что передать Арне. Если и это не повлечет за собой ничего – вечером мы уйдем из Мириласса. - Ну, пускай будет так, - Алфира задумчиво похлопала ладошкой по столешнице, а затем глянула на гостивших в их доме женщин, - Но знайте, что можете оставаться ровно столько, сколько нужно – места на всех хватит, потеснимся. Думаю, вы в дороге совсем замаялись и не прочь прогреть кости – так что давайте-ка, сходите в баньку, попарьтесь. А там накормим мальков и еще потолкуем. Сдается мне, у сестры моей много вопросов осталось, да и вы, быть может, хотите узнать чего. Ялуша согласно закивала. Мара тепло улыбнулась обеим: - Спасибо за твою доброту, Алфира – и тебе, Ялуша. Да хранит вас Бессмертный. Те лишь отмахнулись – почти одинаковым жестом. Алфира, встав из-за стола, поманила их за собой, вышла в сени. Показав им, где баня, речная женщина вновь скрылась в доме – но не успели они выйти из дому, как явилась снова: она держала в охапке пушистые полотенца, чистые домашние одежды и несколько склянок с травяными настоями. Впихнув это в руки женщин, Алфира поспешила обратно в комнату – им с Ялушей нужно было накрывать на стол. В бане было натоплено и душисто пахло мокрыми березовыми листьями. Мара с наслаждением выплескивала на себя горячую воду, думая о том, что такого блаженства давненько не испытывала. Рядом на полке во весь рост растянулась Даэн, похожая на отдыхающего хищника – она тоже устала в пути и рада была хорошенько отогреться. Выполоскав зиму из волос и выгнав ее из костей, женщины наскоро постирали в кадке свою одежду. Принесенная Алфирой одежка была сшита по меркам речных людей, оттого теплые юбки были коротки, а рукава шерстяных кофт прикрывали руки лишь на ладонь ниже локтя. Мара расхохоталась, когда Коршун, втиснувшись в узкую кофту, принялась ворчать, путаясь в подоле юбки и пытаясь надеть ее через ноги. В таком виде она никогда не представала перед ведьмой, и это было забавно. Обиженно поглядывая на женщину, Даэн все же сумела разобраться в многослойной юбке, и после того они вышли из бани, подхватив выстиранное свое тряпье, и зашагали к дому. Когда они подходили к крыльцу, на миг Маре показалось, что от боковой стены по льду замерзшей реки метнулась прочь чья-то тень, однако никакой беды она не ощущала, оттого не стала заострять на том внимание. В доме было тепло и вкусно пахло снедью. Развесив одежду на веревках над печью, Даэн сунулась было к речным женщинам с предложением помочь им с готовкой или накрыть на стол, однако Алфира посмотрела на нее так грозно, что Птица, подняв руки, рассмеялась и послушно отошла к столу, а вместе с ней – и Мара. Очень скоро на широкой столешнице появились разномастные миски, горшки со снедью, чашки и ложки, и ведьме подумалось, что мир был таким странным: и во время войны находилось место простому человеческому счастью, и у каждого очага бережно хранили тот уют, которого, казалось бы, не должно было существовать при всех-то бедах. А он был, и объяснений тому Мара не могла найти – однако они и не требовались. Ведьма искренне тому радовалась – искренне и тихо. Ялуша громко окликнула детей, и очень скоро в комнатке уже было яблоку негде упасть. Когда они расселись, Мара украдкой оглядела их – среди речных детей не оказалось только девушки по имени Гветан. Ялуша и Алфира тоже это заметили. - А Гветан где? – недобро осведомилась Ялуша, обращаясь к своей старшей дочери, Шане. Та как раз опустила ложку в свою миску – и замерла, ощутив взгляд матери. Потупившись, девушка сдержано ответила: - Она заявила, что хочет побыть одна и ушла на чердак. Видимо, она считает себя слишком взрослой для нашего общества, тетушка Алфира, матушка. Прозвучало это с едва уловимой тенью то ли издевки, то ли обиды в голосе. Алфира раздраженно закатила глаза, одновременно с тем брякнув на стол огромную тяжелую кастрюлю, доверху наполненную отваренной картошкой с луком и какими-то травами. - Глупая плотва… Ладно. Коль хочет дуться – пускай дуется и голодная сидит! Шаня с важным видом кивнула – как и Ялуша. Мара, коротко глянув на Даэн, успела разглядеть приподнятые брови и недоуменный взгляд прежде, чем женщина вновь стала невозмутимой и спокойной. Для тебя, мое сердце, такой быт, наверное, совсем уж странным кажется. Птица и впрямь вела себя очень осторожно и сдержано, явно не привычная ни к обычаям речного народца, ни к характеру их. Мара понимала ее – однако ей было очень тепло от того, что ныне, в этом светлом доме, Даэн сидела рядом с ней и Ялушей. Наверное, речная женщина действительно приняла Коршуна – пускай и всего знать не могла. Ужин прошел в молчании – наевшись до отвала, дети, а вместе с ними и гостьи, принялись потягивать чай; на этот раз Алфира заварила шалфей, чабрец и мяту, снова щедро сдобрив их медом. Мара чувствовала себя разморенной, теплой и немного сонной, и ныне это было настоящей благостью. Комната наполнилась мягким убаюкивающим гомоном – постепенно дети разговорились, и тишины теперь не было и в помине. Когда старший сын Ялуши, Ольвер, рассказывал какую-то смешную байку, Алфира решительно поднялась из-за стола. - Позову эту непутевую, - буркнула она, когда сестра вопросительно взглянула на нее, - Сидит же там, голодная… С этими словами речная женщина направилась к лестнице, поднимаясь по чуть поскрипывающим деревянным ступеням. Некоторое время в комнате стоял все тот же полусонный и мирный гомон, и Мара собиралась было опустить голову на плечо Даэн, не задумываясь о том, кто да что подумает, когда с лестницы буквально слетела Алфира с перекошенным лицом: - Где Гветан?! – рявкнула она, упирая руки в бедра и нависая над столом, обводя детей разъяренным взглядом. Ялуша охнула: - Как это – где Гветан?.. - Как это – где Гветан, она же… - залепетала Шаня, испуганно округлив и без того громадные глаза. - Это я у вас спрашиваю, бесята болотные! – Алфира подступила еще ближе, грозная и почему-то кажущаяся теперь высокой. Дети, как один, вжали голову в плечи и смотрели куда угодно – только не на взрослых, - Ну-ка признавайтесь, не то такое вам устрою, что десятью узлами завязанный угорь, пожирающий собственный хвост, будет благодарить Матерь Озер за дарованную ему судьбу! Она была с вами! Куда она делась?! - Шаня, - голос Ялуши прозвучал угрожающе, хоть и лицо оставалось бесстрастным, - Рыбка, тебе отвечать: ты за старшую. - Я ничего не знаю, - девушка испуганно переводила взгляд с одной женщины на другую, - Клянусь, она ушла на чердак не так уж и давно – мы с девчонками ее останавливали, но она не слушала… А потом мы всемером играли, покуда ты не позвала нас… - Так куда она делась с чердака, коль ушла туда?! И какого… а ну-ка подожди… - Ялуша замерла, нахмурившись и быстро загибая пальцы, затем вновь уставилась на Шаню, - С девчонками играли?.. А Ольвер и Ведан? - Их не было с нами, - растерянно отозвалась девушка, непонимающе моргая, - Я думала, они только сейчас с улицы вернулись… За столом воцарилось молчание – очень медленно обе женщины обернулись к братьям, сидящим на самом краю лавки. Те замерли, словно кролики, пойманные взглядом змеи, и Мара буквально увидела, как в почти серебряных радужках Ялуши появляется нехороший огонек. - Та-ак, - протянула она, и мальчишки почти хором сглотнули, - Кажется, кое-кто хочет нам кое-что рассказать – я права, Ольвер, Ведан?.. Почти ласковый тон никого не обманул: ребята больше всего на свете напоминали загнанных в угол зверьков, лихорадочно соображавших, что им делать. Все дети исподтишка смотрели на них, то ли любопытно, то ли сочувственно, Даэн рядом очень старалась спрятать улыбку, которая нет-нет да мелькала на ее невозможных губах, а Мара думала о том, что все-таки речные люди были невозможно упрямыми – независимо от возраста. Девушка по имени Гветан ведь обещала, что сбежит.