Дикая охота. Перекрестки миров

Звук гулким эхом отзывался внутри черепной коробки. Он так натужно и тяжело расслаивался в ее собственной голове, что Ревенка не могла понять, была ли разница между этим дробным подзвуком и настоящим ритмом, который отбивала на затянутой кожей круглой раме сухая ладонь, выкрашенная красно-бурой краской. В свете высокого костра, разведенного на Лугу, эта ладонь с длинными узловатыми пальцами на фоне пергаментно-желтой кожи казалась окровавленной, и иногда женщина отстраненно удивлялась тому, что на поверхности барабана не оставалось алых отпечатков. Шаман Скрытых людей благословлял ее сестер, он заставил их выпить бузинное вино, смешанное с горьким соком пасленовых ягод – а теперь выстукивал мерный ритм, который почти вбивался в кости. Вместе с ним каждый удар отмеряло и сердце, замедлившееся в такт шаманского барабана. Ревенка того не боялась: ей были привычны подобные состояния. А вот некоторые сестры были бледны и то и дело вскидывали дрожащие руки к горлу, словно бы пытались сорвать с шей невидимые петли. Рута уже лежала на земле, зарываясь пальцами в сухой мох и скошенные прошлогодние травы, которыми был устлан Луг – она хрипела и всхлипывала, но никто не пытался ей помочь. Ревенка осуждающе глядела на Руту: она знала, что та была слишком слаба и вряд ли смогла бы выдержать ритуал в любом случае, однако каждая мертвая сестра – это большая потеря. С другой стороны, ей будет дарована милость – милость поджидала в тенях за Лугом, за спиной двух шаманов и женщины, пришедшей издалека, и у милости были белые глаза. А еще Рута дружила с предательницей Ивой. Ревенка не забыла о том, какую змею пригрела за пазухой – подумать только, эта слабохарактерная, жалкая девчонка решилась предать ее! И ведь достало ей глупости понадеяться на то, что все так легко да просто закончится, когда она покинет Залесье и заберет с собой пленницу-эльфийку. Ревенка сделала все для того, чтоб каждая женщина, сбегавшая из их обители, уносила с собой проклятие – но предсказать, как именно оно раскроется, не могла. Еще до Ивы была у них одна, прозванная Одоленью… Она тоже сбежала, но далеко не ушла: зов проклятия вел по ее следу немертов. Что произошло с Ивой, Ревенка не знала – однако надеялась, что дрянная девчонка жива. Если бы ныне она была здесь, то, скорее всего, присоединилась бы к Руте – слишком слабыми были обе, слишком мягкими и бесполезными. Но позже толк от нее был бы – вместе со своей приятельницей Ива встала бы, одаренная милостью. Теперь такая милость будет дарована ей, хочет она того или нет – но Ревенка собиралась найти ее и лично привести к духам. И смотреть. Непослушных детей нужно наказывать, иначе все прочие заразятся дурным примером и начнут самовольничать. А коль Ива в каком-то смысле дружила с Рутой, пускай смерть Руты будет ей своего рода наказанием. Первой его ступенью. Второй шаман принялся отстукивать ритм своим посохом, вторя барабану первого. К навершию посоха были привязаны грубые веревки, к которым крепились птичьи черепа и странные шестигранные вытянутые коробочки, напоминавшие скорлупки больших орехов. В них с тихим шелестом что-то пересыпалось, колотилось и шуршало, из-за чего ритм стал сложным, многослойным. Рута больше не шевелилась, так и замерев с откинутой назад головой, и Ревенка видела отблески пламени в ее расширившихся от ужаса глазах. Женщина ощутила раздражение: о, эти слабые дети лета, такие ничтожные перед лицом своего долга! Кто-то за ее спиной хрипло кашлял, она слышала стоны – и презирала этих женщин. Они были так слабы, так слабы! Сама Ревенка даже не шелохнулась, когда боль принялась разъедать ее изнутри, сдавливая все ее тело кольцами, будто огромная змея. Барабан звучал в такт биения ее сердца, и нужно было позволить этому ритму протолкнуться в тело, занять его полностью – тогда боль уйдет. Она уже отступала, вместо нее приходил странный транс, и женщина отстраненно осознала, что покачивается, будто подхваченная волнами ветра, и тихо напевает мелодию без единого слова. Ревенка обладала удивительным даром внушения – потому могла помочь этим упрямым глупым женщинам; голос ее вместе с ритмом просачивался в них, заставляя принять пульсацию звука. Почему-то это возымело не тот эффект, на который рассчитывала Ревенка: многие сестры заскулили от боли сильнее, даже Повилика, обладающая по-настоящему сильной волей, принялась хвататься за сердце. Ревенка не прореагировала на это – она знала, что можно надавить еще сильнее. В конце концов, когда боль вытеснит все в их телах, они перестанут ее ощущать, так как больше не будет иного состояния, с которым они могли бы сравнивать. С ней это уже произошло – и ничего ведь, выдержала. Значит, и эти дурочки выдержат. Транс все глубже поглощал ее, вместе с ритмом менялось ее дыхание. Шаманы ускорились – видимо, им тоже надоело ждать, покуда все сестры примут песнь. Подле Скрытых людей стояла женщина, безразличная ко всему – красивая женщина, иноземка со сложным именем, в дорогом наряде. Ревенка постаралась сфокусировать на ней взгляд и понять, что такого нашла в ней спутница Синеокой, чтобы позволить той управлять отрядом своих слуг? Зрелая, но все еще выглядевшая молодой, с высоким лбом, обрамленным русыми локонами, с кукольными чертами миловидного лица, иноземка Джезерид привела в Залесье две сотни духов, и ныне они терпеливо дожидались ее за стеной. И повиновались ведь… На женщине было надето красное платье, а поверх него – накидка с золотыми пряжками, и она не мерзла. Ритм шаманов не действовал на нее, она безучастно глядела на происходящее, и Ревенку почему-то сердило то, что лицо ее при этом не выражало ничего. Эта иноземка не должна была вести себя так… так. Ее поведение почти напоминало вызов, но Ревенка не могла указать Джезерид ее место – она отвечала лишь за сестер. Тех, кто все же не устоял на ногах, стало больше – женщина насчитала семь. Ощутила недовольство – значит, к отряду иноземки прибавится еще семеро диких. Это было несправедливо. Она ровным счетом ничего не сделала для того, чтоб ее возвысили: не вербовала людей, не вооружала их, не развивала их таланты, не оборачивала их к истинной вере… Не она своей волей захватывала их разум. Не она варила днями и ночами яды, столь смертоносные, что одной капли, попавшей в кровь, хватило бы, чтоб сердце разорвалось. С другой стороны, Ревенка знала, что такое смирение, и знала цену каждого дара. Она не роптала. Сестры повиновались ей, и вести их могла лишь она. Ей было даровано право присвоить их себе окончательно, сделать своим продолжением. Это уже почетно. Джезерид не помешает ей выполнять ее долг так, как его выполнять нужно – со всей искренностью и жаром, что только есть. Ладонь шамана легко вновь и вновь ударяла по туго натянутой на раме коже, и от звука голова немного шла кругом. А может быть, от бузинного вина – горького, точно яд: всю сладость ягод забивал горький вкус паслена и перетертой полыни. Перекатывались в коробочках, привязанных к посоху, то ли семена, то ли мелкие кости – Ревенка не могла определить по звуку, как бы ни старалась. Кто-то из женщин тоже пел – наверное, глупышки думали, что предводительница своим голосом пыталась отвлечь их от боли, и решили последовать ее примеру. Впрочем, если уж им так легче… Настой постепенно начинал оказывать свое действие: Ревенка обостренно ощущала теперь все, что только возможно было ощутить сейчас. Темно-зеленая краска, полностью покрывавшая ее лицо, вновь начала жечь и стягивать кожу, будто бы была свежей и нанесенной впервые. Собственные губы казались женщине потрескавшимися, словно земля в зной, и пересохшими до остроты. Дыхание, вырывающееся изо рта, опаляло их. Волосы ее, седые и легкие, сейчас казались тяжелыми, словно к косе были привешены камни. Бок золотого костра, находившегося довольно далеко от нее, нагревал одежду так сильно, что Ревенка дивилась, как это кожа под тканью не покрывается волдырями. Звук шаманского барабана больно бил по ушам, будто кто-то раскалывал череп прямо внутри ее головы. Воздух казался ледяным, таким холодным, что ветер жег. А ее сердце неповоротливо перекатывало словно загустевшую кровь, медленно и тяжело, и каждый его удар сотрясал толчками все ее ослабшее тело. Но Ревенка не падала на колени, как Повилика, не пыталась сцарапать с лица краску, как скулящая от боли Омела, не рыдала, как дрожащая в исступлении над телом какой-то сестры Душица. Она просто покачивалась из стороны в сторону, ведомая собственным сердцем и ритмом барабана и посоха. Ревенка была гораздо старше многих из этих женщин – и гораздо сильнее. Постепенно ритм смолкал – только голос Ревенки оставался, такой мелодичный и тягучий среди всхлипов и хриплых стонов. Скрытые люди замерли – они молчали, позволяя женщинам самостоятельно выйти из транса. Или войти в него, Ревенка не знала разницы между двумя этими состояниями – как и не знала, какое из них было обычным для нее. Им понадобилось время, чтоб осознать самих себя, Луг, этот ритуал. Им понадобилось время на то, чтоб вспомнить – Ревенка с ними, она смотрит на них, они не должны ее подвести. Теперь она чувствовала своих сестер, чувствовала мысли каждой из них, теперь они были повязаны дикой древней ворожбой Скрытых людей, и только смерть могла вырвать у Ревенки незримые ниточки, что протянулись от нее к женщинам Залесья. Новые ощущения немного сбивали с толку: она знала, кому принадлежит то или иное чувство, могла их различать, однако нужно было приноровиться, чтоб контролировать их. Не совсем понимая, что делает, Ревенка сознанием потянулась ко все еще распростертой на земле Душице, жалобно всхлипывающей над кем-то из сестер – кажется, с умершей они были сестрами и по крови. Женщина, ощутив чужую волю, замерла, и Ревенка буквально захватила ее разум, заставляя подняться с колен и выпрямиться. По щекам той текли слезы, ее трясло, ей было страшно, но без единого слова Ревенка приказала ей замолчать – и Душица прикусила губу едва ли не до крови и застыла изваянием. Осторожно пробуя новый дар на вкус, Ревенка тянулась к каждой – некоторых ее воля стискивала, других била, третьих – приводила в себя, выдергивая из транса. Повилику женщина, подумав, наградила образом покоя и благостной руки – все же эта сестра держалась куда лучше других залесок, и к моменту, когда настал ее черед, уже стояла на ногах и смотрела прямо, и глаза ее горели. Теперь у них было общее сознание, и центром его стала Ревенка. Ее в ней самой осталось совсем немного, и это пугало, но женщина приказала себе не думать о всякой ерунде. Немногие наслаждались этой связью – почти все сестры были напуганы и выглядели затравленными волчицами, ослабшими после долгой зимы. Ничего, скоро и это изменится – они примут ее власть в себе и начнут повиноваться ей даже в те моменты, когда ее воля не будет направлена на них непосредственно. Скрытые люди отступили, тот, руки которого сжимали посох, резко крутанул им, отчего привязанные к навершию кости застучали друг о друга, и в следующий миг резкий порыв ветра поднял сухие травы с земли, закрутил их вихрем вокруг шаманов, и те исчезли, словно их и не было. Теперь ей не нужно было говорить, отдавать приказы вслух – однако она не смогла отказать себе в удовольствии. - Сестры мои, этот великий день настал, - с плохо скрываемым торжеством проговорила она. Ответом ей был нестройный хор голосов – немногие поддержали ее так горячо и радостно, как она ожидала. Ревенка нахмурилась было, но решила, что не станет разбрасываться даром, теперь расцветшим в ней. Ничего. Скоро все изменится. Эти женщины – все до единой – очень скоро поймут, чего желают больше всего на свете. Безмолвно она раздала указания, и сестры, пошатываясь, разбрелись каждая со своим поручением. Ревенка планировала выступить уже к утру и надеялась, что залески все сделают скоро. К счастью, лучницы могли быстро организовать сборы – копошились всегда зельеварки со своими ядами и целительницы. Ревенка, несмотря на возраст, была хороша и в обращении с оружием, и в ядах, и в целительстве, а потому была недовольна нерасторопностью своих сестер; впрочем, ритуал только завершился – и медлительность можно было спустить им с рук. Вскоре на Лугу не осталось сестер – лишь глядящие остекленевшими глазами в небо мертвецы. Ревенка насчитала четырнадцать женщин, и это огорчило ее – много, слишком много, они могли еще послужить ее воле. Среди них была и Белена, закадычная ее сестра, знавшая толк в занятных механизмах, с помощью которых можно было обычный клинок сделать чудом из чудес. Ревенка разочарованно вздохнула: уж от нее такой слабости она не ожидала. Неподалеку от Белены лежала и Рута, так и замершая в неестественной позе. Ревенка подошла к молодой женщине, приподняв носком сапожка ее голову – тело еще не успело остыть, а потому сделать это было легко. За разодранным воротом рубахи – Рута, наверное, задыхалась – она углядела тонкую нитку с каким-то обережным корешком. Подвеска показалась знакомой, и Ревенка, нагнувшись, с интересом подцепила ее пальцами, рассматривая. С двух сторон от корешка, оплетенного свалянными в поясок стеблями полоз-травы, были завязаны крупные сложные узелки. Хмыкнув, Ревенка покрепче сжала обережек и дернула его на себя. Нитка лопнула, и подвеска осталась в руке женщины. Такие бесполезные обереги делала Ива. Ревенка видела однажды, как она завязывает на нитках узелки, заплетает их в браслеты или цепочки на шею. Женщина не смогла сдержать улыбки: вот уж глупость. Амулет не уберег Руту, как не уберегут никакие дали и дрянную Иву, когда Ревенка найдет предательницу. Выпрямившись, Ревенка деловито спрятала подвеску в один из нашитых на пояс карманов, когда ощутила вдруг, как все внутри нее словно промораживает, а страх затапливает ее разум – ту часть, что принадлежала ей и только ей. Медленно она подняла голову – и тут же буквально утонула в белых глазах духа, незаметно подошедшего близко и стоящего прямо над мертвой Рутой. На тускло-сером лице с заостренными чертами застыла улыбка, кажущаяся едва ли не любопытной и по-детски заинтересованной. Дух был хрупким, почти изящным – лохмотья прикрывали его тело, и сквозь прорехи проглядывала серая, словно перемазанная пеплом, кожа. - Не бойся, лесная женщина, он не нападет на тебя, - ничего не выражающий голос Джезерид заставил ее вздрогнуть. Та стояла чуть поодаль и смотрела на нее так, словно бы Ревенка была пустым местом. Впрочем, пустым местом она, кажется, мнила все. - Я не дитя, чтобы бояться, девочка, - миролюбиво улыбнувшись, отвечала ей Ревенка. В присутствии дикого духа было неуютно, однако первая реакция была вызвана, несомненно, тем, как неожиданно он подошел. Дело, конечно, обстояло именно так – и никак иначе. Джезерид ничего не сказала – лишь спокойно взглянула на духа. Тот на миг замер, застыв уродливой статуей над телом Руты, а затем склонился над женщиной, с любопытством и каким-то странным восторгом рассматривая ее. Ревенка видела, как острые когти дикого прорывают ткань и кожу, слышала, как тонкая на вид рука легко ломает кости, добираясь до самого сердца. Она не испытывала сожаления. С Ивой ей бы хотелось сделать то же самое – но живьем. - Ты отдаешь ему приказы? – не особо церемонясь, спросила Ревенка, глядя на Джезерид. Лицо женщины оставалось неподвижным и совершенно спокойным. - Я отдаю приказы всем духам, дарованным мне. Госпожа наделила меня такой властью. Практически тем же способом ты теперь управляешь своими дикарками – разве что эта работа немного тоньше. Ревенка ощутила, как гнев обжигает ее изнутри, но внешне оставалась все такой же доброжелательной и улыбчивой. Подумать только, эта иноземка назвала ее сестер дикарками, да еще и говорила так пренебрежительно!.. Впрочем, говоря с ней, Ревенка сделала для себя выводы: Джезерид была связана с белым источником, как и сама Синеокая. Наверное, именно поэтому она могла управлять дикими духами, именно поэтому те слушались ее… В этот момент она даже пожалела, что ее собственный дар был от черного источника. С другой стороны, Ревенка всегда помнила о смирении – и принимала все, что было ей дано. В распоротой грудной клетке Руты клубилась мгла, тяжело пульсируя, обвиваясь вокруг алого сердца и пеленая его во мрак. Рядом дух почти ласково наблюдал за ней, острым языком слизывая кровь со своей ладони. Ревенка брезгливо поморщилась: эти существа иногда слишком заигрывались. Впрочем, они, наверное, и не играли никогда – просто сама залеска считала, что исполнение воли Синеокой – это долг, и что его следует выполнять бесстрастно и с почтением, с восторгом – но без лишней глупой экзальтированности. - Кем поднимется эта женщина? Немертом? – полюбопытствовала Ревенка, отрывая взгляд от Руты. Джезерид даже не шелохнулась – так и стояла, прямая, словно жердь, с подсвеченными светом пламени кудрями. Голос ее звучал ровно: - Она владела даром – пусть и слабым, пусть и была необученной настоящему искусству. Так или иначе, она поднимется черноглазой скаах. Как и все эти женщины. С этими словами она искоса взглянула на духа, и тот снова замер, а затем обернулся к Белене – все с тем же интересом. Ревенка не смотрела на него – ее внимание приковала Рута. Мгла уже затянула ее разверзнутые жуткие раны и теперь расползалась по телу, оплетая его живой паутиной, истончая очертания, делая их… иными. Женщина не могла бы объяснить суть этого изменения, однако ясно видела, как это происходит. Волосы Руты будто бы высохли, превращаясь в почти истлевшие нити паутины, длинные и тонкие, разметавшиеся поверх сухой травы и мхов. Распахнутые остекленевшие глаза наливались чернотой, и ужас уходил из них. Очень медленно Рута – то, что когда-то было ею – выгнулась, будто сбрасывая с себя оцепенение, и вскоре не осталось в ней иных красок, кроме цветов мглы, пепла, паутин… Она поднялась, изящно-тонкая, плавная, будто только что проснувшаяся после зимы змея, и Джезерид тут же подошла к ней, впиваясь взглядом в черные глаза новорожденного духа. Некоторое время скаах смотрела на нее, а затем, одарив Ревенку хищным оскалом, исчезла, буквально ныряя в темноту за пределами круга света. - Она присоединилась к твоему отряду? – Ревенка отстраненно ощущала, как в ее собственном сознании, словно в сети, путаются сознания других женщин. Это было до того непривычно, что иногда она, чтоб убедиться в реальности ощущения, дергала за эти нити, сжимая их крепче. Она чувствовала, как ее воля заставляет сестер замирать, сжиматься от боли – и это было абсолютно необыкновенное чувство. - Да. А теперь не мешай мне работать, лесная женщина, - тоном, не терпящим возражений, заявила Джезерид и, не глядя на Ревенку, прошла мимо нее к Белене. Ее красные юбки прошелестели в нескольких шагах от залески, и шла женщина так, словно находилась в твердыне какого-нибудь правителя. Подавив волну раздражения, Ревенка расправила шаль на тонких своих плечах и зашагала в сторону своего дома. Нынче они покинут Залесье, и ей тоже стоило собраться. Для себя она твердо решила, что не будет обращать внимания на Джезерид – та отжила гораздо меньше лет, чем сама Ревенка, а вела себя так, словно залеска была несмышленой девицей, только вышедшей из-за материнской юбки. Да, положение ее было выше, раз уж она командовала дикими, но Ревенка не собиралась позволять иноземке унижать ее – ни взглядом, ни словом. Она и сестры заслужили благосклонность Синеокой, и цену своему достоинству они знали. Дом ее был тих и спокоен, в нем густо пахло настоями на пряностях далекого юга – редкое удовольствие, да еще и дорогое, однако цену каждой звездочки ядовитого бадьяна оправдывал результат, плотно закупоренный в темные склянки. Травы далекого юга им приносили Скрытые люди – где уж они добывали их, Ревенка только гадала. Быть может, племя поддерживало отношения с западными островами поморов, а уж те предоставляли им товар на любой вкус. Так ли иначе, все флаконы из толстого темного стекла она заботливо обернула в холщовые лоскутки, а затем упрятала в сумку на толстых плотных лямках. Им придется долго идти – однако Ревенка предполагала, что они подоспеют к Хамероту как раз ко времени, когда твердыня падет. Даже если нет – тем лучше; едва ли защитники твердыни ждут, что среди нападающих будут люди. Впрочем, своих сестер и себя саму женщина не считала людьми – они были существами иного порядка, существами нового мира, позволившими истине стать их частью. Они сделали правильный выбор. В дверь постучали – робко и тихонько. Сконцентрировавшись на своих ощущениях, Ревенка мгновенно определила, кто пожаловал к ней, и проворковала: - Заходи, Душица, девочка моя. Душица, побледневшая и все еще напуганная, проскользнула в комнату, зябко кутаясь в платок, от времени посеревший. Она была хорошей – послушной и покорной, вот только Ревенке совершенно не понравились мокрые заплаканные глаза, глядящие на нее со странной мольбой. Отставив в сторону бутылочку из зеленого стекла, в которой осталось совсем немного макового настоя, женщина со всей возможной ласковостью протянула морщинистые руки к Душице. - Что такое, моя девочка? Тебя что-то тревожит? Та, подступив ближе, почти упала в ее объятия и зарыдала. Ревенка вновь ощутила раздражение – нашла время слезы лить! У них столько забот было, а Душица, спрятав лицо у нее на плече, всхлипывала: - Прости, сестра, прости меня, прости!.. - За что же? – рассеянно поглаживая ее по плечу, Ревенка, крепко захватив волю молодой женщины в свою власть, раздумывала, чем бы привести ту в себя. Боль тут вряд ли поможет – у девчонки почти истерика была, и тут надо действовать мягко и осторожно. - Я не могу, сестра… не могу так! Пожалуйста, позволь мне… - отстранившись, она лихорадочно облизнула губы и надрывно заговорила, часто смаргивая слезы, - Позволь мне уйти!.. Я не смогу это все, сестра. Купена умерла, прямо вот так – умерла, что же мне теперь… ох, как же мне теперь… Вот оно что. Купена и впрямь была кровной сестрой Душицы, в Залесье они явились вместе. И Купена была гораздо сильнее этой размазни, и в руках себя держать умела, и дело спокойно делала, а не рассусоливала почем зря. А эта рыдала уже в голос, не сдерживаясь, и больше всего на свете Ревенке хотелось влепить ей пощечину, да потяжелее, чтоб искры из глаз брызнули. Однако вместо этого она, все так же поглаживая женщину по плечу, успокаивающе забормотала: - Ну, Душица, тише-тише. Будет тебе. Все хорошо, - буквально обволакивая сознание женщины своей волей, Ревенка заставила ту чувствовать недвижимый, словно море, покой, и вскоре Душица затихла, обмякла как-то в объятиях предводительницы Залесья. А та продолжала, и голос ее был ласков и сладок, и напоминал он голос мудрой матушки, что всегда утешит и поможет смирить печаль, - Будет тебе, моя девочка. Что за глупости ты говоришь? Ну разве хотела бы Купена, чтобы ты ушла от своих сестриц? Мы оберегаем тебя, храним, и ничего дурного с тобой не случится. Теперь я просто обязана позаботиться о тебе, ближе меня у тебя нет живой души, - Душица всхлипнула – но уже гораздо тише и как-то неуверенно. Ревенка, мягко встряхнув женщину за плечи, приподняла ее лицо, проводя большими пальцами по темно-зеленым узорам на ее щеках и стирая с них слезы, - Купена хотела бы, чтоб ты осталась с нами. Купена наверняка хотела бы, чтобы ты, как и прежде, делала то, зачем мы все здесь и находимся, девочка моя. К тому же, печали твои напрасны: Купена ведь тоже вместе с нами! И ей дарована великая милость – она приближена к нашей госпоже больше всех нас! Душица смотрела на нее огромными своими глазами, так сильно выделяющимися на худом лице, и, кажется, начинала успокаиваться. Где-то на донышке этих глаз все еще жил первозданный ужас, но Ревенка не сомневалась в том, что скоро он уйдет. Ее дар был прекрасен – как никто другой, она умела внушать. Она чудесно делала это еще до того, как разум ее объял сознания других женщин Залесья, а сейчас силы ее возросли еще больше – потому Душица едва ли будет долго упираться. Ласково улыбаясь молодой женщине, Ревенка стерла последние слезинки с ее лица: - Если Синеокая увидит, как усердно ты трудишься, Она отметит тебя также и дарует тебе такую же милость. Разве же не в этом счастье, мое милое дитя? - Я не знаю, сестра… - прошептала Душица. Она выглядела омерзительно-беспомощной и слабой, и Ревенка едва ли не скривилась от отвращения. Как же все-таки трусливы и глупы эти дети… Со всем терпением мира вздохнув, Ревенка мягко потрепала Душицу по щеке: - Зато я знаю, моя девочка. Потому – оставь все свои печали и делай то, что сделать должно. Думай о том, что Купена глядит на тебя – и гордится тем, как храбра ее сестра. Будь сильной, девочка. Просто поверь мне – нет нужды в твоих слезах, нет им повода. Душица слушала ее, и из глаз ее уходило всякое выражение, покуда лицо не стало пустым. Когда Ревенка замолчала, женщина низко склонила голову и глухо проговорила: - Спасибо тебе, сестра. Я верю тебе. - На здоровье, моя девочка. А теперь ступай – до рассвета мы должны выступить, и у тебя еще много дел, - благодушно напомнила ей Ревенка, и женщина побрела к выходу из дома, ссутулив и без того худые плечи. Ревенка проводила ее взглядом, дожидаясь, пока захлопнется дверь, и лишь после позволила себе нахмуриться. Возможно, стоило сейчас же отыскать Джезерид и попросить ее духа обратить Душицу – Ревенке не нужны были мягкосердечные и слабые в отряде. С другой стороны, ей претила сама мысль о чем-либо просить высокомерную иноземку, да и не хотелось зря разбрасываться сестрами, когда те могли пригодиться самой Ревенке. Просто нужно будет внимательнее следить за Душицей и исподволь влиять на нее, удерживая ее сознание под несколько большим контролем. В принципе, не так-то это и сложно. Она закончила складывать яды, припарки и материалы для зелий в сумку, когда вдруг ей вспомнилось кое-что важное. Усмехнувшись, качая головой – и как могла запамятовать! – Ревенка подошла к длинному узкому столу, на котором, аккуратно разложенные на лучшем полотне, что только было в Залесье, лежали наконечники стрел, заточенные клинки, хитроумные ножи-капканы с загнанными в рукояти пружинами. Среди всего этого добра – его должна была собрать Повилика - было несколько предметов, к которым ни одна залеска, кроме самой Ревенки, руки не приложила. Короткий меч эльфийской работы ее не слишком интересовал, такое оружие ей не особо нравилось. Длинная шпилька, напоминавшая громадную иглу, тоже могла послужить разве что для хорошего яда. А вот парные метательные ножи были ее личной гордостью: после того, как Ревенка поработала над ними, они стали произведением искусства. К основному длинному и острому лепестку лезвия добавились вспомогательные – они были немного короче и тоньше первого, чуть загнутые, и располагались сверху и снизу от основного, плашмя, плотно прилегая к нему так, что издалека казалось, будто нет в ножах ничего необычного. Они были настолько плоскими, что толщина лезвия практически не изменилась. Только Ревенка знала, как устроена внутренняя пружина, отвечающая за то, чтоб этот диковинный цветок распускался. Бережно приподняв один из ножей, Ревенка некоторое время разглядывала его, раздумывая, довольна ли она заточкой и все ли ее устраивает. Решив, что результат вполне неплох, женщина, особо не прицеливаясь, едва заметным движением метнула нож через комнату, и тот, с тихим свистом рассекая воздух, пролетел над столом со снадобьями и вонзился в противоположную стену. Раздался тихий щелчок – звук показался ей упругим, необыкновенно красивым. Не торопясь, Ревенка пересекла комнату, неотрывно глядя на костяное навершие с рунической резьбой. Лезвие глубоко вошло в дерево, и два лепестка сейчас были широко раскрыты, продлив желоб рассечения в древесине. Удовлетворенно улыбнувшись, Ревенка чуть расшатала нож, и вскоре оружие вновь было в ее ладони. Аккуратно коснувшись самых оснований боковых лезвий подушечками пальцев, женщина нажала на сталь, и они поддались. Легко сдвинув к центру оба лепестка, Ревенка довела их до еще одного тихого щелчка, складывая нож. На самом деле, придумала этот механизм Белена, но ее работе не хватало утонченности и изящества, да и складывалось ее оружие трудно. Ревенка же добилась того, чтоб в раскрытом состоянии усложненное лезвие напоминало внешне цветок лилии с тремя лепестками – и вот это она считала достойной работой. Уж такой подарок и преподнести не жалко. Первый подарок – кулон Руты – она намеревалась поднести Иве перед тем, как девчонку возьмут духи. Она очень хотела посмотреть на то, как это будет. Второй же подарок – эти самые ножи – она собиралась вернуть владелице. Одноглазая эльфийка, ускользнувшая вместе с Ивой, наверняка обрадуется, когда увидит свое оружие. Ревенка еще не знала, стоит ли лишить ее второго глаза этим самым ножом – или же позволить той смотреть на свою смерть. Каждый вариант был по-своему привлекателен, но окончательного решения женщина пока что не приняла. В конце концов, все, скорее всего, случится само собой, и загадывать в этом деле не стоило; возможно, проклятие, подаренное Залесьем Иве, уже сделало свое дело, и девчонка умерла, забрав с собой жизнь и эльфийки, возможно, оно проявилось как-то иначе… В любом случае, она бы хотела увидеть, как вероломная предательница молит ее о спасении – но если та и так отправилась в Межмирье, Ревенка смиренно примет это. Упрятав ножи в маленькие ножны, специально сшитые под них, женщина принялась дальше хлопотать по дому, с некоторым сожалением думая о том, что ей будет не доставать этого тихого, тенистого уголка, надежно укрытого темно-зелеными ладонями дремучих елей, этих мшистых полян и рыжих закатов, когда солнце падает за частокол еловых макушек. Но они долго ждали этого часа – и он настал, и именно к этому Ревенка готовила сестер с тех самых пор, как ее признали первой среди них. Молодость ее ушла безвозвратно, однако разум оставался все таким же цепким, а воля – несгибаемой, да и помнила она, как держать оружие, и прекрасно умела с ним обращаться. Она еще сумеет послужить великому делу – и сделает это так хорошо, как никто другой не сможет.