Дикая охота. Перекрестки миров

Беани Тор`Ингил, Джерен Шестирукий, Рандир, чье прозвище оставалось загадкой, Эрит-Незабудка и Шейд Шторм. Сведений о них у Дамалы было не слишком много – да и то, источником этих сведений в основном была Каринни. Долговязая Беани, нахально - против всех законов - взявшая себе имя отца-эльфа, напоминала жердь, из которой каким-то неведомым образом вытравили всю жесткость. Двигалась она текуче и стремительно, создавала впечатление человека, который может пролезть в любую щель – возможно, потому и славилась как отменная воровка и собирательница слухов. Беани умела почти сливаться с тенью, ввинчиваться в самые крохотные пространства и быть незаметной. Даже внешность ее не привлекала к себе внимания: невыразительное лицо, по которому невозможно было прочесть возраст, в сочетании с совершенно бесстрастными глазами делало ее неуловимой в толпе. Джерен Шестирукий, напротив, был фигурой более чем заметной. Громадный детина, чей смех мог перетрясти добротную таверну в несколько этажей снизу доверху, был сыном земель Таврании: черноволосый и пламенноглазый, с плечами едва ли не в сажень и колючей черной щетиной на щеках, Джерен заслужил себе прозвище неслучайно: он был мастером ножей. Никто не знал точно, сколько ножей он носил с собой, но Каринни заверила Дамалу, что чаще всего количество оружия удивляло и самого Джерена. В бою он демонстрировал совершенно безумную технику – а в жизни оказался простодушным, компанейским и смешливым. С ним Ласточка успела побеседовать накануне, а потому сумела выяснить это. Они были примерно одного возраста, хоть Джерен и показался ей несколько… легкомысленным для тавранца – однако причиной тому могли быть ее личные соображения и установки. Рандир тавранцем не был – в нем текла кровь поморов. Впрочем, убеждения свои он перенял от северян, с которыми провел большую часть жизни, а потому тоже согласился сопровождать Меред и ее спутницу. Рядом с Джереном он смотрелся забавно: коренастый и низенький Рандир, чье смуглое лицо избороздили белесыми узорами шрамы, почти постоянно находился в дурном расположении духа и ожидал удара каждую секунду. Именно поэтому предпочитал нарываться первым. Их знакомство с Дамалой началось с возмущенного «Женщина, чего смотришь – смотреть больше некуда?! Или примеряешься, куда нож всадить, а? А ну иди сюда, я тебе сейчас…» - пока Сандарб, брат Каринни, не осадил Рандира. Весь вечер он подозрительно косился на Дамалу, периодически еще пытаясь возникать, но в какой-то момент Ласточка не выдержала и подробно объяснила ему, куда он может засунуть свои подозрения и каким именно образом. После этого Рандир на долгое время притих – видимо, задумавшись; он явно не ожидал настолько детального объяснения. Дамала его от себя самой тоже не ожидала, но в тот день была не в духе. Из всей это компании Эрит-Незабудка была самой молодой – и наименее похожей на наемницу. Она была младше Меред – кажется, девочка отжила не больше двадцати пяти зим. Румяная, курносая и белокурая, немного пухлая, с почти детским личиком и широко распахнутыми голубыми глазами, Незабудка всегда казалась немного удивленной, трогательной и беззащитной. Ровно до тех пор, пока не бралась за лук. Зоркая Эрит стреляла так, что слава о ней бежала далеко впереди нее. В отличие от Беани, ее узнавали – и Эрит это нисколько не беспокоило. Дамала, увидев ее впервые, решила было, что Каринни привела к ней полную дуру – но Незабудка оказалась довольно сообразительной и наблюдательной, потому в какой-то момент Ласточка переменила свое мнение на ее счет. Еще у Эрит оказался очень низкий грудной голос, совершенно никак с ней не вяжущийся, поэтому чаще всего ради эффекта неожиданности наемница отмалчивалась, хлопая длинными ресницами и строя из себя абсолютно безобидное и невинное создание с ореолом светлых пушистых кудряшек на макушке. В отличие от них всех, Шейд Шторм не проходил обучение в тавранских гильдиях. Он был родом из Креасса – и совершенно не походил на жителей тамошних земель. Почти прозрачные холодные глаза редко мигали, из-за чего люди, на которых глядел Шейд, ощущали себя неуютно. Слишком резкие черты угловатого лица выдавали чужую кровь – но Дамала не могла понять, кто был в роду Шторма. На виске, разбавляя тусклую рыжину его волос, серебрилась зимним цветом абсолютно седая прядь. Он производил впечатление отменного убийцы – им и был. Вдобавок ко всему, Шейд в некоторой степени владел ведовством, хоть и не на том уровне, чтоб называться ведуном. Прозвище свое он получил благодаря тому, что в бою использовал не только оружие, но и возможности крови, создавая вокруг себя вихри шквального ветра, от которых отлетал любой меч. Ласточке он не особо нравился – но ей вообще никто не нравился, а потому… Пятеро наемников, Птица Келерии и ведьма. Солнце еще и не думало подниматься, когда эта странная компания покинула Расфаль через черные ворота в бедняцком квартале – а Дамала провожала их хмурым взглядом, и на душе ее кошки скребли. Сколько это займет времени? Правильное ли решение приняла Лебедь? Сумеет ли отряд отыскать мальчишку – и привести его в Тиннеред? У Дамалы не было ответов на эти вопросы, а время утекало сквозь их пальцы, и Ласточка понимала: они не успевают. Катастрофически не успевают. Однако не бежать они не могли – оставалось только надеяться, что все эти попытки уберечься и уберечь Бар-эс-Тиллад не напрасны. Меред была толковой Птицей. Эта девочка всегда нравилась ей: целеустремленная, вдумчивая и тихая, она шаг за шагом шла к своей цели, без лишних истерик, воплей о несправедливости мира и обиженной на весь свет мины. Каждый птенец проходил через это – Крылатые привыкли к тому, что в определенный момент все они начинали выть о том, как обошлась с ними судьба, и на это нужно было просто не реагировать. Никакого живого сердца не хватило бы, чтоб каждую успокоить и утешить – да и Дамала, с самого детства уверенная в том, что желает идти по этой дороге, не слишком понимала всего этого нытья. Меред же… Меред никогда не ныла и не плакалась. Может, глубоко внутри себя она и переживала все то же самое – и все страхи, и все сомнения, но внешне никогда того не показывала, собранная и хмурая, как маленький неуклюжий медвежонок. Дамала помнила, как нашла на дороге чумазую, отощавшую, некрасивую девочку – та упала прямо на ее глазах, и Ласточка просто не сумела ее оставить. Она не знала, была ли у маленькой оборванки семья – но все равно приняла решение увезти ее в Гильдию. Это потом уже свет ее жизни, Тайиль, узнала, что у Меред не осталось ни семьи, ни дома, ни гавани, куда можно было бы ей податься, и Дамала смогла утешить себя, что поступила правильно. Они часто подбирали сбежавших девочек – и каждый раз не знали, делают ли добро, помогают ли в этот момент или лишают всего… Впрочем, в философских вопросах Дамала всегда была откровенно слаба – она предпочитала верить в то, что все происходит так, как должно, и замысел богов ее не касается – она не должна рассуждать, она должна делать. Да, Меред приложит все усилия для того, чтобы справиться. Ей хватит и этого молчаливого, медвежьего упрямства, и силы воли, и всего прочего. Несмотря на то, что сейчас всю информацию выясняла женщина Ашвари, Меред наверняка все услышала и приняла к сведению… Дамала прочистила горло, когда на ум пришел образ южанки: молодой Меред чрезвычайно повезло – такие женщины на дороге не валялись. Если бы лет сорок назад Ласточка не встретила свет своей жизни и не поднесла ей все свое сердце без остатка, то сейчас оторвать взгляд от колдуньи не сумела бы… Дамала еще раз откашлялась: внутри что-то одобрительно ворчало – мол, птенец толковый вырос, все правильно делает. Сама она прекрасно знала, что никогда в сторону от Тайиль не посмотрит – и ни единой мысли у нее о том не закрадывалось на протяжении всех этих долгих лет, наполненных тихой ее нежностью и теплой заботой, от которой суровое сердце Дамалы таяло и размякало. Однако выбор Меред она сумела оценить по достоинству. Хорошую девку отхватила, ничего не скажешь. Очень скоро отвлеченные мысли покинули ее голову, и Дамала снова помрачнела. Она ясно и остро ощущала нависшую над этим городом опасность – даже здесь, на самых его окраинах, где никто и не знал, что там творится за дворцовыми стенами. По чести сказать, Ласточка сама не знала, что сейчас творится за дворцовыми стенами – но она прекрасно понимала: нужно немедленно что-то делать. - Ах ты тварь шелудивая, пшел к бесам!.. – гаркнул мужской голос, приглушенный хлипкими стенами, и истошный кошачий вопль вкупе со скрипом когтей по прохудившейся крыше разогнал тишину. Дамала только успела заметить шмякнувшуюся с водосточного желоба хвостатую тень, которая тут же припустила по темным заснеженным улицам прочь. Ласточка, еще раз оглядев сонный переулок, полнящийся зимней мглой, решила, что и ей тут боле делать нечего. Что бы сделала я, если бы была мерзотной скотиной, которая хочет угробить королеву? Дамала хмуро зыркала на темные окошки, проезжая мимо домов – ей казалось, что отовсюду за ней следят чьи-то глаза, внимательные и совершенно точно знающие, куда смотреть. Сейчас они смотрели прямо на нее – чтоб через некоторое время нужный человек точно так же совершенно точно знал, что делает охранница королевы в этот час. Ласточка почти не сомневалась в том, что утром слухи об убийстве Виаллы разлетятся по всему Расфалю – чтобы ни у кого не осталось сомнений в вине скоморохов. А потом северная крыса Тамервин попытается привязать этих скоморохов к Атеа – и вот тогда народ зашумит. Лебедю вряд ли это все было на руку, а потому нужно было сделать так, чтобы к утру по городу ходила и другая версия событий. И нужно было работать на опережение – она не сомневалась в том, что люди Тамервина уже начали свою игру. Домчавшись до дома Каринни, спешившись у крыльца и привязав лошадь к коновязи неподалеку от входа, Дамала бесцеремонно заколотила в дверь, не особо задумываясь о том, будут ли рады домочадцы ее появлению. Прошло около минуты, прежде чем в окошке в сенях появился отблеск света, а затем дверь распахнулась. На пороге стоял, хмурясь, Сандарб – однако угрюмость вмиг сменилась удивлением, когда он разглядел, кто пожаловал к ним в такое время. - Что-то случилось? – без обиняков спросил Сандарб, встревожено разглядывая ее. Дамала отрывисто кивнула, и мужчина отступил в сторону, пропуская ее в дом. На пороге большой комнаты, простоволосая и босая, в длиннополой ночной рубахе стояла обеспокоенная Каринни. Завидев Дамалу, она заметно расслабилась – однако тут же вновь напряглась: она тоже понимала, что едва ли Ласточку принесло бы в ночи с простой задушевной беседой. У ног бывшей Птицы крутилась рыжая кошка, отираясь о ее щиколотки мохнатым боком и утробно урча. - Королеву хотят подставить, - без хождений вокруг да около негромко молвила Дамала. Каринни охнула, переглянувшись с братом, а затем внимание их вновь переключилось на Ласточку. Вкратце она обрисовала всю ситуацию. Каринни и Сандарб были в курсе того, что с храмовниками творится неладное – а Сандарб, как и многие наемники, открыто презирал Храм: его братия слишком хорошо знала, что служители Светлого гораздо чаще простых обывателей обращались к наемникам – по самым различным поводам. Это, конечно, было удобно – свалить на независимых убийц и воров исполнение особенно темных и грязных дел, за которое Светлый по головке бы не погладил. Да и в Расфале ходило слишком много различных настроений… Подтянулись сыновья Каринни, Рив и Вагдар, и теперь в комнате их собралось пятеро. - Таки дела, - мрачно подытожила Дамала, переводя взгляд с одного лица на другое. Все были хмурыми, Каринни украдкой поглядывала на своих ребят, ожидая их реакции. Впрочем, те тоже ждали – слова Сандарба; он по праву считался старшим, а потому это самое первое слово оставалось за ним. - У тебя есть какие-то предложения? – глядя на Дамалу, уточнил мужчина. По меркам тавран он был довольно молодым мужчиной, по меркам здешних жителей – зрелым. От Сандарба всегда шло очень спокойное, ровное ощущение, да и в целом он производил впечатление человека взвешенного и мудрого. Когда Каринни осталась одна с детьми, он взял заботу об их семействе на свои плечи, и в этом доме любили его как родного отца. Точно так же высоко его ценили и почитали в сообществе, в котором Сандарб проходил обучение. У него было множество связей, сохранившихся еще со времен службы в Таврании, а молодые наемники, приходившие в Расфаль, искали с ним если не дружбы, то хотя бы знакомства. Странным образом он не унаследовал тавранских соколиных глаз, несмотря на чистую кровь, однако смоль волос и черты лица не позволяли спутать его с человеком этих краев. - Есть, - Дамала кивнула, - Нужно прямо сейчас разнести слух о том, что храм взбунтовался против трона – и о том, что служители скрывают информацию об Изломе. - Имеет ли смысл второе? – помедлив, спросил Сандарб, потирая подбородок, - Допустим, первое еще нужно озвучить, как ни крути, в это можно поверить… А вот в Излом – здесь никто давно не верит. Надо оно им. Они будут напуганы. Испуганный народ непредсказуем – трудно наверняка сказать, примут ли они вашу правду, согласятся ли идти за королевой, которая так их огорошит… Возможно, с гораздо большей радостью они поднимут ее на пики, соглашаясь с Тамервином, и будут дальше жить как жили. Зачем им себе жизнь усложнять? - Слухи об Изломе уже давно доходят сюда со стороны Эллоина, Сандарб, - не согласилась с ним Дамала, - И люди уже напуганы. Так или иначе, здесь нет покоя и тишины. Если они не поверят девочке сейчас – то не поверят никогда. Мы должны рискнуть – и она к тому готова, мне кажется. Иначе бы не делала того, что делает сейчас. - Речь идет не о девочке, - заметил Сандарб, - Я знаю, ты любишь их всех, Крылатая Дамала, но ни одна из них ничего не стоит против всего мира. И, возможно, ею придется жертвовать – как и многими. Я говорю тебе сразу: не жди от меня помощи в том, чтоб сохранить ей жизнь, если эту жизнь нужно будет отдать. Я останусь в стороне. - В курсе, - без особого энтузиазма отозвалась женщина, ощущая невероятную усталость. Они все всегда так много и часто говорили о долге – сама Дамала о нем талдычила всю свою жизнь: себе, окружающим, Хартанэ и еще небо весть кому. Однако каждый раз ее сердце терзалось, стоило ей подумать, что кто-то из ее Птиц может не вернуться, что кого-то нужно будет отдать, кем-то жертвовать… Ни за какие сокровища мира она не отдала бы Птицу-Лебедя – однако мир сам так не считал. Если он захочет, то возьмет ее, и дела ему не будет до всего прочего. Подавив тяжелый вздох, Дамала продолжила, - Тем не менее, нельзя терять время. И сделать нужно так, как я сказала. Они тоже имеют право знать. И я думаю, Сандарб, что это имеет смысл. - Как ты скажешь, - мужчина спокойно кивнул. Ласточка ощутила, как на один миг сердце остро кольнула обида: конечно, ему-то было все равно. Не он проводил бессонные ночи в полях, загоняя лошадь до пены, лишь бы успеть и привезти очередную полумертвую девочку в Гильдию вовремя. Не он сидел с ними в Лекарском Зале, выхаживая их, не учил их выживать, не видел, как становятся они взрослыми – и встречаются с самыми жуткими кошмарами, и сражаются с ними. Не он всякий раз утешал Тайиль, когда Пишущая заносила в свои летописи истории жизни этих девочек – истории, так часто бывшие одна страшнее другой. Сандарб знал только долг, ради которого готов был все свое отдать – и Дамала тоже знала лишь долг, но это не означало, что у нее сердце кровью не обливалось. - Я пришла за помощью. Сама я вряд ли успею сделать много до рассвета – а потому мне нужны твои связи. Чтоб наемники прямо сейчас во всех тавернах этого города заговорили о том, что происходит. Хорошо, если они не будут слишком похожи на наемников – иначе это можно будет вывернуть под любым углом, - Дамала потерла лоб пальцами – она и не успела заметить, когда это на коже появились первые глубокие борозды морщин. Сейчас же они ощущались более чем ясно. - Мы сделаем, - кивнул ей младший сын Каринни, Рив. Бывшая Птица, коротко глянув на него, решительно кивнула: - Я тоже подсоблю – меня знают как добрую и честную горожанку. Меня не заподозрят во лжи. - Я буду безмерно благодарна тебе, Каринни – и я, и королева, и Лорелей, - негромко молвила Дамала, чуть заметно склонив голову. Женщина лишь отмахнулась, поднимаясь с лавки и исчезая в соседней комнате. Рыжая кошка, подняв трубой пушистый хвост, на мягких лапах потрусила за ней. Оставшись с мужчинами, Дамала заговорила вновь, - Прошу вас, поторопитесь. Я сейчас двинусь к кварталам богачей, где и жила Виалла – думаю, там уже вовсю обсуждают версию людей Тамервина и только и ждут рассвета, чтоб все это всплыло на всех площадях и во всех закоулках. Я рассчитываю на вас – если вы возьмете на себя остальную часть города, мы успеем до восхода солнца. - Тронемся немедля, - Сандарб тоже поднялся с лавки, глядя в темное окно, - Времени остается не так уж много – так что доброго тебе пути. Я понял все – мы будем следовать твоим указаниям, сейчас подниму кого нужно. - Спасибо, Сандарб, - Дамала не стала тратить время на долгие прощания – сложив ладони в жесте почтения хозяину дома по тавранскому обычаю, она поклонилась наемнику, и, дождавшись ответного поклона, вышла из дому в ночную темень. На улицах по-прежнему привольно разгуливала тишь об руку с мраком, но Крылатая ясно чувствовала скорое приближение утра. Отвязав свою кобылку, Дамала буквально взлетела в седло, на ходу соображая, с чего бы ей начать. Прежде всего, стоило, пожалуй, сунуться к «Очагу матушки Эдели» - местечко это находилось как раз между кварталов богачей и кварталов купцов и ремесленников. Да и там ее считали обыкновенной наемницей, изредка коротающей в таверне вечера. Покуда она еще не знала, каким образом ей преподнести информацию под этим кровом – однако у нее оставалось около десяти минут на то, чтоб обдумать это. Каринни из Алгарта торопилась. Весь ее вид должен был сказать встречным прохожим – если бы тем вдруг вздумалось бродить по городу в такой час – что эта женщина чрезвычайно спешила: из-под платка, наспех наброшенного на голову, выглядывали вытрепавшиеся волосы, явно с ночи нечесаные, а под краем теплого плаща на меху виднелась белая полоска подола ночной рубахи. Снег поскрипывал под ее шагом – больше ничего не нарушало тишину спящего Расфаля, только еще где-то поблизости в одном из домов агукал младенец. Каринни из Алгарта немного страшилась темноты – а потому спешка ее выглядела еще более естественной: ну кому будет уютно бродить во мгле, когда глубокие тени глядят из переулков черными глазищами и ползут по стенам следом, стоит только краю облака задеть белолицую луну? Каринни не была счастливой женщиной – ни в юности, ни в зрелости. Былую красоту украли тревоги, лишения и заботы, да и красота эта и раньше не принесла ей счастья. В Алгарте у семьи ее было свое хозяйство – пока завистливые соседи не сожгли его, когда родители Каринни повезли товар на ярмарку в соседний крупный город. Их со старшей сестрой утащили в лес близ Алгарта, где в те времена водилось невесть сколько татей – и там и бросили. Те самые тати и нашли их. Каринни смогла сбежать лишь потому, что эти люди были слишком увлечены ее сестрой – которая пожертвовала собой, лишь бы младшая спаслась. Она до сих пор иногда снилась Каринни, смотрела на нее грустными глазами и молчала, а Каринни просыпалась в слезах и долго корила себя за все. Ей не пришлось бродяжничать долго – ее нашли келерийские женщины. Что делать маленькой девочке на дорогах, куда идти, как выжить? Ее забрали на север, где десять долгих лет Каринни училась управляться с оружием, бороться со страхами и жить вдали от прошлого. Ночные кошмары все равно терзали ее, а странный быт древнего замка – пугал. Она не чувствовала себя его частью – все здесь было холодным, злым, острым, все оставалось чужим на протяжении этих мучительных лет. Эти женщины влюблялись в друг друга – а Каринни воротило от всего этого; все, о чем она мечтала – это вернуться домой, к родителям, найти в отчем доме сестру, живую и здоровую, и жить дальше, как они и жили… К счастью, таких, как она, было не мало – и вместе они мечтали о том, как покинут это место, надломавшее их. А потому она не колебалась ни на миг, когда Второе Посвящение было пройдено: получив Крылья, Каринни объявила о том, что покидает Гильдию. И ее привели к Лорелей – той самой Лорелей, которая наводила страх на всю Келерию, той самой, о которой столько легенд ходило. Саму Неясыть Каринни не видела – ее словно опоили, и вся комната была в туманном, золотистом мареве, сквозь которое голос Лорелей прокатывался эхом. И она говорила, что у девушки есть долг перед матерью Гильдии, что она, чью жизнь когда-то спасли, должна теперь едва ли не откупиться… Многого она не попросила – всего-то быть ее глазами и отовсюду слать в Гильдию послания с сообщениями о том, что происходит в мире. Но Каринни, которая возненавидела Келерию всей душой, ощущала себя загнанной в ловушку. Подумать только, столько лет она мечтала оборвать все связи с Гильдией – и возможности такой ей не давали… Впрочем, скоро свобода все же утешила ее раны, залечила ненависть. Со временем Каринни примирилась со всем, даже начала скучать по тренировкам и былым подругам – которые, подобно ей, не остались в Келерии. Наука, втравленная в саму ее суть, никуда не девалась – но и жизнь начала налаживаться. Каринни перебралась сначала в Алгарт, но там ее ждали известия о смерти родителей – и ей пришлось двинуться на юг, в Расфаль. Первое время она жила у брата, Сандарба – они с малых лет были дружны, а потому тот радушно ее принял, проникшись еще и тем, что она прошла обучение в Гильдии. А потом встретился ей Томлин, и счастье, казалось, наконец пришло на ее порог. После рождения второго сына Каринни избавилась от всех кошмаров прошлого – только сестру да родных иногда вспоминала с горечью, но больше ничего ее не тяготило… А потом лихие люди забрали жизнь Томлина, и она вновь осталась одна – теперь с двумя сыновьями на руках, с мастерской мужа, теперь опустевшей, с отчаянием в сердце – отныне тоже пустым. Тогда только благодаря детям она не опустила руки – и брат тоже пришел на помощь, и плечо подставил вовремя… Но Каринни никогда с тех пор не ощущала себя счастливой. Ей случалось думать, что все хорошо, что все ладится – и дети уже выросли, и даже службу прошли – хоть сама Каринни была против того, но на том настоял Сандарб. Рив и Вагдар любили его, и он тоже любил племянников как родных сыновей, и был таким теплым и надежным, что Каринни лишь головой качала порой – и как это он до сих пор без жены ходил? Да только тот ждал, а какую женщину – она и не ведала. А ей самой остались только воспоминания о радостях, которые, кажется, и не с ней случались, а из медного зеркальца на нее теперь смотрела рано постаревшая, печальная женщина, в которой Каринни себя не узнавала, совсем не узнавала. Спустя годы она уже никого не корила – ни злых людей, ни Гильдию, ни судьбу. Если Птицам случалось стучаться в ее двери – она всегда радушно встречала этих женщин, памятуя, что она задолжала Лорелей. Эти мысли порой горчили и едва ли не отравляли душу, однако Каринни умела держать себя в руках. Нынче время пришло злое, совсем несчастливое, а у нее был хрупкий мирок, который ей так хотелось защитить от тревог и бед – а потому она согласна была делать все, что угодно, лишь бы больше никаких потерь дом их не знал. Именно поэтому сейчас Каринни буквально вбежала на подворье, окруженное высоким плетнем с причудливыми кувшинами на высоких палицах, врытых в землю, и торопливо направилась к задней стене громадного здания, где и находились кухни. В едальне под названием «Бочонок и вертел» по ночам работала Гронья – а с нею у Каринни всегда были добрососедские отношения. Поднявшись на крыльцо черного входа, которым пользовались служки да повара едальни, Каринни со всего духу заколотила в тяжелую дверь. Вскоре створка распахнулась, и на пороге выросла внушительная фигура Гроньи, заслонившая собой чуть ли не весь проем. - О, а ты тут зачем в такое-то время? Стряслось чего? – пробасила Гронья, и Каринни понадеялась, что она не перебудит всю обслугу едальни. С другой стороны, ей это было только на руку… Отдышавшись, Каринни подалась вперед, понижая голос и встревожено глядя на повариху: - Гронья, душа моя, нет ли у вас бутылька вина лишнего – хоть прокисшего, хоть какого? - Есть, да все поганое, - скривилась женщина, - На стол не поставишь. Зачем тебе? - Да у соседки детка захворала – хочу прогреть с травами, напоить ее, может – хоть чем поможем… - А зачем голову морочить-то так? – Гронья недоуменно свела пушистые брови к переносице, - Позвали храмовника – да и дело с концом! Делать тебе нечего, как по ночи шататься, вино искать… - Страшно к храмовникам – после ночи-то нынешней. Ты не слышала разве? - зашептала Каринни, еще подаваясь вперед, ближе к Гронье. Та мигом насторожилась: - Нет… А чего такое-то?.. – она тоже подалась вперед, выжидающе глядя на Каринни. Женщина обернулась через плечо, обеспокоенно оглядывая улицу, а затем вновь посмотрела на повариху. - Ох, Гронья, не для улицы разговор… Дай зайду на минутку – все скажу тихонько; дашь потом вина? - Дам, - отмахнулась Гронья, пропуская ее в натопленные кухни, где две сонные кухарки-помощницы копались с овощами, кое-как начищая картошку да сбрасывая ее крупными кусками в котел, - Давай, говори, что там за напасть... Солнце уже поднялось над Расфалем – разбуженный город ожил, закопошился, словно муравейник. Дамала намеренно долго бродила по улочкам, находя самые людные закоулки: у лавчонок с хлебом, на рыночных площадях, у постоялых дворов. Находила – и слушала все, о чем говорили люди. Слушала внимательно, стараясь ничего не упустить. - …скоро будем закупать зерно с юга, своего не больно много осталось, - говорили у пекарни. - …совсем от рук отбилась – платок шерстяной не хочу, подавай мне из шелку заморского!.. – жаловалась женщина у колодца своей товарке. - …эльфийская сталь, конечно, лучше нашей – но у них и заточка другая, ты о том не забывай, - убежденно говорил стражник своему приятелю, с которым они патрулировали улицы Расфаля. - …нашли мертвой вечером, - услышала Дамала на рыночной площади в квартале ремесленников и купцов. И чем выше восходило солнце на небо, тем чаще последняя новость звучала. И к ней добавлялись и другие – убита храмовниками, убита скоморохами, чтоб королеву подставить, королева что-то недоброе замыслила… Настроение в городе тоже менялось – Дамала ощущала это почти кожей: будто на крыши Расфаля кто-то накинул металлическую сеть – и теперь натягивал ее нити все туже и туже, все сильнее, прорезая мягкое безоблачное небо и грозясь точно также прорезать дома, сады и дворцы. Теперь колокола храма звенели тревожно, напряженно, и люди глядели в ту сторону недоверчиво – они не знали, кому нынче верить, что делать. Дамала тоже не знала, что ей делать – и что делать Атеа, для которой теперь все пути отступления были отрезаны. Город все знал, город хотел правды, и от того, согласятся ли жители эту правду принять, зависело все. Ласточка прекрасно знала: там, где есть власть, правда бывает разной – и далеко не всегда совпадает с истиной. Ей оставалось лишь надеяться, что нынче они все рассчитали верно – и поступили правильно. Она повела свою лошадь к дворцу – Атеа должна была все знать. Пока еще не поздно – королева должна была узнать, что происходит в городе и принять решение. Кобылка, ощутив ее настроения, беспокойно замотала головой, и Дамала рассеянно потрепала ее по косматой гриве. Все лежало в руках богини, всем Она заправляла – и уж наверное, Она убережет их. Иначе – Дамала попросту не знала, что делать. Во дворец она буквально ворвалась, когда утро было в самом разгаре. Ей повезло встретить гвардейца королевы – одного из тех, кто всегда был на стороне правителя. Ласточка даже принимала их, считая, что такая защита лучше, чем вообще никакой. Мужчина сообщил ей, что королева уже несколько часов в тронном зале – вместе с Советом, и что у нее сейчас храмовники. Этого было достаточно для того, чтоб Ласточка похолодела и, не слушая дальше, стремглав кинулась к залу. Храмовники были здесь давно – значит, все это время они наседали на Лебедя. Ей нужно было знать, что народу нужна правда – и что время доносить эту правду до них пришло. Иначе, если все это затянется, она угодит в ловушку. Домчавшись до зала, Ласточка не обратила никакого внимания на гвардейцев, попытавшихся было ее остановить. Как личная охранница королевы, Дамала имела право появляться тогда, когда ей вздумается – что она и упомянула, и Золотые Стрелы вынуждены были ее пропустить. На этот раз Дамала не обращала внимание ни на что: ни на высокие колонны, облицованные мрамором и лазоревым самоцветом, ни на позолоченную лепнину на потолке, ни на огромные окна в бронзовых начищенных рамах с полупрозрачным шелком, полощущимся вдоль стекол. Взор ее приковали люди в белых балахонах, шумящие сейчас словно море – и женщина, возвышавшаяся над ними на троне. Дамала вошла как раз вовремя для того, чтоб увидеть, как она рывком поднимается со своего кресла и обращается к кому-то, кто стоял рядом с храмовниками; Ласточке понадобился миг, чтоб узнать Тамервина. - Вы обвиняете меня в пособничестве злу, Тамервин? – ее голос сейчас показался Дамале слишком звучным и громким, слишком резким – и от звука его невидимая сеть, опутавшая этот проклятый город, словно стянулась еще туже. - Я никого не обвиняю – лишь привожу факты, и люди, пришедшие к вам, подтверждают их: скоморохи – это угроза, и ее нужно выкорчевать из Тиннереда! И ваши новые указы наталкивают на мысль, что вам того совершенно не хочется, моя королева, - ответил ей держатель Севера, и храмовники согласно загудели в ответ. Дамала услышала, как кто-то из них выкрикнул «Она предает Свет!» - и руки сами потянулись к Крыльям. - Раз уж речь зашла об угрозе, господин Тамервин – я выношу на рассмотрение народа истину. Истину, которая долго замалчивалась, - даже с расстояния Ласточка видела, как сверкают ее глаза. Она готова была драться до конца, и Дамала – вместе с ней и за нее. За свою девочку, за своего птенца… Атеа между тем добавила, - И мы выясним, кто именно предает Свет, господа. И на этот раз в зале стояла тишина.