Дикая охота. Перекрестки миров

- Игра затянулась. Если так пойдет и дальше, уже к вечеру люди начнут роптать. А дальше – не пройдет и двух дней, как начнется бунт. Вы желаете ввергнуть столицу в хаос, ваше величество? Ее собеседником теперь был мужчина средних лет, высокий и статный, с благородными чертами лица и холодными, пустыми глазами. Серая молния его взгляда то и дело разряжалась прямо в ее лицо, каждый раз точно и так остро, будто этот человек пытался пробить зримую только ему одному оболочку – и упорно бил лишь в единственную точку, дожидаясь, покуда от нее по поверхности не разбегутся узоры трещин. Безупречная белизна его одежд резала глаза – единственным темным пятном на ней была полоска широкого пояса, расшитого золотой лозой. Практически такой же, как та, что лежала на ее голове – литой тяжестью, грузом, переламывающим хребет. Атеа отстраненно подумала, что было бы смешно, если бы прямо сейчас ее шея сломалась под этим весом. Прямо вот в этот момент, пока этот человек говорит с ней, почти гипнотизируя ее, пока пытается протолкнуть в ее голову свою ложь. - Я желаю, чтобы в этом зале, здесь и сейчас, вы сказали мне правду о том, что происходит за стенами ваших монастырей, - Атеа просто смотрела на него в ответ. Она больше не боялась ничего – у нее в самом деле не осталось никаких сил, чтоб бояться. Была лишь звенящая пустота в ней самой, раскаленная добела и промерзшая насквозь. - Ничего такого, что могло бы повлечь за собой немилость престола. Храм всегда поддерживал политику короны, не вмешиваясь и… - Храм и не должен вмешиваться в политику короны, - почти по слогам процедила Атеа, не сводя глаз с его бесстрастного лица. - Вы сейчас придираетесь к словам, ваше величество – слышите лишь то, что вам слышать удобно. Я только подчеркивал то, что у вас не было поводов проводить реформу храма – мы всегда были автономны, обособлены, нас не касались придворные дрязги и мирские заботы. Вашими руками отныне мы вовлечены в это все, и с первых же секунд вы хотите очернить имя храма – имя самого Светлого? И полагаете, что я спокойно проглочу это, позволив вам попирать ногами честь моей обители, честь моего бога, честь моих прихожан? - На каких основаниях вы присваиваете лично себе Светлого и людей, которые приходят молиться – напомню Вам – Ему? – Атеа совершенно не нравилось то, как мужчина говорил с ней: вопросы он задавал таким образом, чтоб их слышали прежде всего другие присутствующие. Чтобы слышали правильно – так, как нужно было ему. И приходилось искать иные точки воздействия, приходилось играть вслепую. Впрочем, разве бывало по-другому… За ее спиной находилась Крылатая Дамала – единственное черное пятно в этом белом, золотом, прозрачно-шелковом, мраморном пространстве, заполненном людьми ему под стать. Ласточка же напоминала тень – но ее присутствие помогало Атеа ощутить себя не совсем загнанной в угол. Даже Золотым Стрелам Тиннереда, так же замершим за спинкой трона, она доверяла гораздо меньше. Впрочем, даже степень доверия или недоверия к тем или иным людям сейчас не тревожила ее; Меред она услала прочь, и это было славно. Как и то, что за подругой увязалась ее ведунья – хвала Хартанэ, что так произошло; Птице казалось, что уж южанке она точно может отдать Чайку – и при этом быть уверенной в том, что та всю свою жизнь будет в надежных руках. По крайней мере, сейчас Меред была далеко от Расфаля, и если здесь разразится буря – она останется в безопасности, пускай и относительной. Единственное, чем я могу отплатить тебе за все, что ты делала для меня, за всю твою любовь и надежность – так это дать тебе шанс не быть вовлеченной в мои беды. - Я не присваиваю себе никого и ничего, ваше величество – в то время как вы делаете это с завидной регулярностью, пробыв на престоле совсем недолго, - выразительно глядя на нее, проговорил храмовник, - Я готовил вас к коронации, я – и мой собрат, я возвел вас на трон, освящая ваше правление – и чем же вы отплатили мне? Нападением на мой дом, попиранием моих обычаев и традиций, кои мы бережем, попыткой контролировать быт божьего дома, на который королевская власть попросту не может распространяться… Мне продолжить, моя королева? По залу прокатился ропот. Здесь находились держатели земель, представители главного Храма столицы – а еще знать, явившаяся сюда по приказу королевы. Они слушали внимательно, Атеа чувствовала взгляды этих людей – как яд, разъедающий плоть, они пытались добраться до самых ее костей. Лебедь знала: она не должна проиграть, иначе этот яд просто выжжет ее насквозь, не оставив от нее ничего. - Значит, божий дом губит людей потому, что так было предписано Светлым? – поинтересовалась Атеа, - Вы так упорно стараетесь рассказать всем о том, как престол в моем лице посягает на вашу святость – но почему-то так же упорно замалчиваете всю информацию о том, что происходит за стенами ваших божьих домов. В столице прекрасно знают, насколько сейчас напряженная ситуация на севере – и как участились нападения на ведунов в городах и селениях земель господина Тамервина. Храм даже не скрывает того, что столкновения и впрямь есть – но скажите нам, здесь и сейчас скажите, потому что я призываю вас к ответу: какова истинная причина вашего конфликта с ведунами-самоучками? Если божий дом так чист и бел – что же ему скрывать? Если вас оклеветала королева – так откройте ворота своих монастырей, продемонстрируйте их своим прихожанам, прямо сейчас! - Стены божьего дома неприкосновенны, и наши прихожане знают это и не ропщут, - возвысил голос мужчина, сверкая на нее серыми глазами, в которых Атеа видела зарево разгорающегося гнева – белого, словно одежды Служителя, - Когда королева пытается поселить в душах их сомнения! Ради чего? Какие цели преследует королева, вдруг объявившая имущество храма принадлежащим престолу? - Во-первых, текст закона звучит совершенно по-другому – если у присутствующих здесь есть сомнения в этом, я могу предъявить соответствующие документы. Также озвучу вслух: там говорится о том, что престол оставляет за собой право переводить средства Храма в казну, если они не находятся в обороте. Во-вторых… Мне всегда казалось, что у Храма по определению не может быть никакого имущества – есть лишь подношения и дары прихожан, которые должны переходить от Храма к малоимущим, к сиротским домам, идти на зодчество – как и предписано в уставе Храма, - деланно хмурясь, напомнила ему Атеа, - В таком случае – что же вы так тревожитесь? Если все средства поступают куда нужно – престол не будет, как вы выразились, присваивать себе деньги, идущие на благие цели! - Бумаги легко сгорают в огне, и слова, выведенные на них, превращаются в ничто, - пророчески возвестил храмовник, вскидывая руку и указывая на королеву, - И вы знаете не хуже меня, что бумаги эти ничего не стоят. И на деле все будет иначе. Храмы Расфаля грабит его королева – вот что будет дальше!.. На этот раз в общем ропоте послышались и возгласы, выражающие поддержку. Атеа подумала, что сейчас – вот прямо сейчас – ей действительно стоило испугаться, однако страха по-прежнему не было. Вперед вышел Хагард, потрясая громадными кулаками и глядя на Служителя с открытой неприязнью: - Да как ты смеешь обвинять королеву, храмовник?! Кто тебе право дал, ты… Он не договорил – Служитель прервал его резким движением руки, едва повернув голову в сторону держателя Востока: - Право мне дал Светлый, повелев беречь детей Своих – порой и от тех, кто именем Света должен бы защищать их! «И пламенем правды выжигать ложь, и светом разгонять вековую тьму» - вот что за право мне даровано, как отцу Храмов Тиннереда, и ценой своей жизни я буду защищать эту землю! И снова его поддержали – прямо в этом зале, прямо здесь и сейчас. Знатные господа пока еще просто слушали, делали для себя выводы и хмурились, однако чем жарче Служители поддерживали говорившего человека, тем острее она ощущала то тонкое изменение, что происходило вокруг. - Вы будете защищать эту землю? Вот как? Означает ли это, что вы сделаете все, чтобы сохранить границы государства, и помешаете любому, кто попытается взять территории Тиннереда – хитростью или силой? – она ждала ответа, внимательно наблюдая за надменным лицом, словно высеченным из камня. Храмовник вскинул голову: - Конечно. Даже если это попытается сделать королева, - последнее он адресовал ей в упор, так хлестко, словно бил наотмашь. - О, королева не попытается – а что насчет держателей провинций? Скажем, если кто-либо из них попросит вас прикрывать его деятельность, которая – ну, скажем – будет не совсем законной? - Вы разводите сейчас бессмысленную демагогию, - фыркнул храмовник, широким жестом скрещивая руки на груди, - Полагаю, для того, чтобы растянуть время. Вы не желаете слышать ничего из того, что говорю вам я – так попомните мое слово: Светлый видит все, и совсем скоро вы узнаете на себе гнев Его. Пока не поздно – остановитесь; вашу душу еще можно спасти… - На вашем месте я бы заботился не о душе королевы, а о том, что правда, к которой вы апеллируете, должна исходить прежде всего от вас. Вас призвали к ответу – так отвечайте, - ледяной голос Тэарана, казалось, сумел пробить крохотную брешь в броне Служителя: щека того конвульсивно дернулась, когда он обернулся к послу Верданора, взирающего на храмовника с завидной беспристрастностью – почти скучающе. - На вашем месте, господин иноземец, я бы не стал вмешиваться в дела государства, к вам отношения не имеющего. Светлый да благословит мир между нашими землями, но вы не имеете никакого права голоса сейчас! Верданор слишком долго зарился на наши территории – и я не удивлюсь, если прямо сейчас планы вашего владыки притворяются в жизнь руками нашей новоиспеченной королевы. - Наглая ложь!.. – воскликнул Хагард, и дворяне, верные ему, поддержали его согласными выкриками. Это была лишь капля в море. Лопатками Атеа ощутила, как Дамала приблизилась буквально на шаг, а вместе с ней – гвардейцы. Тэаран продолжил как ни в чем не бывало – его не заботил ни шум, ни напряжение, растущее в зале и уже ощутимо бьющее по нервам. - Уверен, что высокородные господа также поддержат мир между нашими землями. А Верданор поддержит королеву Атеа – как законную правительницу, так как она таковой и является. Соответственно, Верданор намерен защищать королеву – даже в случае, если бунт готовят ее собственные подданные; у бунта, естественно, есть причины, и проще было бы озвучить их – либо прямо сейчас прекратить все это. - Я повторяю, посол: то, что происходит в Тиннереде – не касается Верданора. Вы грозитесь мне, прикрывая угрозу вежливостью – однако знайте: на моей стороне сам Светлый, и уж Он рано или поздно покажет присутствующим здесь истинные лица тех, кто все затеял, - в голосе его звучало обещание, и Атеа поняла, что с нее довольно. Рывком поднявшись из кресла с высокой золоченой спинкой, королева сделала несколько шагов к храмовнику. - О бессмысленности демагогии – ну что ж, давайте сделаем ее менее бессмысленной. Онгерд, приведите госпожу Элин. И девочку тоже, - гвардеец, что терпеливо ожидал ее слова, беспрекословно повиновался ей, направившись к гобеленам за троном – там и находилась потайная комнатка. Храмовник чуть сощурил стальные глаза, не понимая, к чему она ведет, и Атеа возвысила голос, обращаясь к собравшимся в зале, - А пока, достопочтенные, я напомню вам, кто такая госпожа Элин. Некоторые из вас, возможно, даже помнят ее – супругу покойного господина Вилема, бывшего держателя Севера, место которого занимает любезный господин Тамервин. Глазами она нашла среди собравшихся лицо Тамервина. Он смотрел на нее, не мигая, и Атеа осознала – так ясно, как никогда до того – что сейчас она своими руками переламывает все то хрупкое и шаткое равновесие, что с таким трудом выстраивала. Выбора у нее не было. Больше вообще ничего не было. Волной в зале вновь прокатился ропот – Элин действительно помнили; муж ее долгое время правил Севером, считался человеком добропорядочным и уважаемым… - Элин? Помню, добрая женщина… - хмурясь, подтвердил Хагард, а следом за ним – дворяне чином пониже, - Только пропала она как-то – вроде ходили слухи, что она ведунья, и что мужа сгубила случайно. - Мы можем спросить ее об этом – пускай она сама расскажет нам о том, что произошло с Вилемом и с нею самой, - не понижая голос, предложила им Атеа, ощущая себя странно пустой, и в то же время – наполненной каким-то огнем, - И почему господин Тамервин вдруг стал держателем Севера, когда все права на то имел законный сын Вилема? - И какое отношение смерть Вилема имеет к вашим попыткам выгородить ведунов? – Тамервин подался вперед, яростно глядя на нее, - К чему вы ведете сейчас, ваше величество? Мы начали с убийства вашей верноподданной – убийства, в котором повинны ведуны, которых вы впустили в ее дом, и которых теперь защищаете, пытаясь сбросить вину на плечи Храма! И к чему пришли теперь? К нелепым обвинениям – не только в адрес дома божьего, но и в адрес тех, кто вам верен? - Изворачивайтесь сколько угодно – вам не обмануть всех этих людей, - храмовник вновь жестом очертил зал, - Вы клялись защищать их – но где вы были, когда ведуны убивали ваши подданную? И кто им отдал такой приказ – если прямо сейчас Храм в немилости у королевы, если престол пытается подмять под себя то, что никогда ему не принадлежало? Расскажите нам, королева! В зале больше не было тихо. Дворяне кричали – друг на друга, на храмовников, на нее, шумели, не желая слышать ничего; каждый уже нашел для себя правду. Атеа буквально почувствовала, как над ней возвышается волна, набирая разбег и набирая силу, и что прямо сейчас эта волна обрушится на нее – однако пятиться она не стала. Да и некуда было отступать. - Довольно! – она возвысила голос еще, и ропот стал тише, хоть и не смолк совсем. Она скорее ощутила, чем увидела Онгерда, который наконец явился в зал, сопровождая двух женщин. С одной из них, Элин, она уже беседовала – и ныне ждала от нее лишь истины, той самой, которую та поведала ей совсем недавно, - Госпожа Элин, поведайте Совету и людям Тиннереда о том, что произошло с вами. И вы, служитель, не будете перебивать эту женщину, иначе я прикажу удалить вас из зала. - Это едва ли поможет вам в вашем фарсе, - покачал головой храмовник, - У всех присутствующих в зале уже была возможность оценить ваши действия; думаю, они все понимают не хуже меня, и меня удивляет лишь их бездействие до сих пор. Впрочем, если им еще нужны доказательства вашей бесчестности – пускай смотрят, пускай… - Гнусный храмовый червь, ты подбиваешь их на бунт!.. – заорал Хагард, едва ли не кидаясь на Служителя, но господин Ровенн и господин Тэаран удержали его. - Не разбрасывайтесь обвинениями, сын мой, - огрызнулся храмовник, и Хагард не остался в долгу, рявкнув: - Я не сын тебе, падаль! Ты смеешь оскорблять ее величество, дочь короля Гилеона… - Прекратить немедленно, - зарычала Атеа, и к ней тут же обернулись недовольные лица, - Элин, вам слово. Женщина вышла вперед – позади нее теперь стояли Золотые Стрелы Тиннереда, повинуясь ранее отданному приказу Атеа. Элин была старше Виалы – а возможно, долгая жизнь за стенами монастыря состарила ее раньше времени. Так или иначе, бледное ее лицо избороздили морщины, а потускневшие волосы даже под легким полупрозрачным платком из дорогого шелка казались выцветшими. Глаза у Элин тоже теперь были тусклыми, голос – тихим и ломким, но отчаяние, что слышалось в нем так ясно, заставило собравшихся здесь господ притихнуть – даже храмовники замолчали, настороженно глядя на нее. Возможно, всем им просто хотелось остроты, захлестывающей ярости, чужой боли – всего самого сильного, что было сейчас здесь. Возможно, им просто хотелось пить ту самую чужую боль, как звери-падальщики жадно слизывают горькую свернувшуюся кровь с обглоданных ветром костей – и этим людям было неважно, на кого наброситься: на королеву, на храмовников, на бедную Элин, которая лишь благодаря стечению обстоятельств оказалась здесь… Им нужен был сигнал – но Атеа все еще надеялась, что ей удастся избежать кровопролития. - Завещание Вилема гласило, что после его смерти Север отойдет нашему сыну, - заговорила Элин – лицо ее было искажено страданием, - Он был здоров, мы не бедствовали, край наш не знал потерь. Позже явился этот мальчик, Тамервин, - она взглянула на держателя Севера, медленно качая головой, и голос ее превратился почти в шепот, - Все это время я хотела посмотреть тебе в глаза и спросить только одно: за что ты так поступил с ним?.. Я спрашиваю не за себя, даже не за своего сына, которого ты отнял у меня – я спрашиваю за Вилема… - Вы пытаетесь вывернуть правду наизнанку – вы были признаны ведьмой, за что вас и отправили в монастырь. Что до завещания – со всеми соответствующими печатями оно было предъявлено королю, и подлинность его подтверждена, - Тамервин смотрел на нее холодно, держа лицо просто великолепно. Тусклые глаза женщины не отрывались от его лица, и она не мигала даже, - Никто не скорбел о смерти Вилема так, как скорбел я – он был моим другом, и… - И именно поэтому ты задушил его?! – закричала Элин, как-то разом изламываясь. Колени ее подогнулись, и если бы не гвардеец, вовремя подхвативший ее под локоть, женщина рухнула бы на мрамор. Глаза ее все так же прожигали лицо Тамервина, и по щекам Элин катились слезы. Тишина стала звонкой, оглушительной, а женщина говорила, и голос ее дрожал, - Его задушил, а меня – объявил виновной, объявил ведьмой, договорившись со своими храмовыми дружками?.. Где мой сын, Тамервин? Где мой мальчик?! - О чем она толкует? – Хагард, часто моргая, переводил взгляд с держателя Севера на Элин. Волна шепота вновь прокатилась по толпе. - Риланд сбежал из страны, как только узнал, что его мать – ведьма, сгубившая отца, - отчеканил Тамервин, и Элин закричала еще пронзительней: - Это ложь!.. – она рыдала уже по-настоящему, даже не заботясь о том, чтоб держать лицо, - И ты знаешь это!.. Ты знал, что мои подозрения мгновенно падут на тебя, как только я увижу подмену завещания! Знал – и избавился от меня, от моего сына!.. - Храм подтверждает: эта женщина отдалась Темной, за что и поплатилась! – вновь обратился ко всем Служитель – при этом выглядел он торжествующим, - В монастыре, где заточили ее, я неоднократно бывал лично – как и во всяком из божьих домов - и… - И брал деньги с него – для того, чтобы я никогда не вышла из кельи, - палец Элин, до того указывающий на Тамервина, теперь почти упирался в грудь храмовника. Дрожа всем телом, она прошептала – и шепот ее слышали все в зале, - Я помню твое лицо, Служитель. И не боюсь тебя. Я могу прямо сейчас рассказать всем, что вы делаете в своих божьих обителях, как вы ломаете там ни в чем неповинных людей, как калечите души, о которых должны бы заботиться… Что мне теперь терять? А ты помнишь, сколько я просила тебя о милости, сколько просила, чтоб меня убили? Я теперь вольна умереть – и ты не продлишь мою муку… - И люди, пришедшие сюда и спасшиеся из монастыря вместе с госпожой Элин, могут подтвердить это, - не давая никому и слова сказать, подхватила Атеа, и толпа теперь смотрела на нее, внимая ее словам, пожирая ее глазами, - Даже не словом – а собой, какими они стали. С этими словами она развернулась к Селкет, которая стояла, низко опустив голову и ни на кого не глядя. Взяв ее за руку так бережно, как только можно было, Атеа подвела ее поближе к толпе, выводя хрупкую девушку к храмовнику. - Кто это по-вашему, господин служитель? - Подкупленная вами женщина, которая присутствует здесь для того, чтоб оклеветать Храм, - брезгливо морщась, ответил храмовник, даже не глядя на Селкет. Лебедь, качнув головой, негромко проговорила, обращаясь к девушке: - Посмотри на него, Селкет. Посмотри и скажи – знаешь ли ты этого человека? Кто он? Девушка не двигалась, и тишина еще сильнее разлилась по залу – все напряженно ждали. Атеа тоже ждала, не зная, чего ожидать. Селкет молчала, напоминая статую, и ничего живого в ней будто бы и не было вовсе. Храмовник вдруг усмехнулся и мягко проговорил: - И впрямь, дитя: посмотри на меня, раз королева просит. Что ты можешь сказать обо мне? И о себе? Кто ты? И ныне Селкет отреагировала – а Атеа ощутила, как по затылку ползет холодок, тонко-тонко, почти и не заметно, как ныряет он змеей под ворот, под кожу – и растворяется в крови незаметной каплей яда, который убьет нескоро, совсем нескоро. Селкет медленно вскинула голову, и тонкие пряди ее волос буквально стекли с лица к вискам, открывая высокий лоб, открывая странные, словно затуманенные глаза, поддернутые пеленой, какая бывала у слепцов – разве что тоньше. И девушка заговорила: - Я не знаю вас, господин. Вы – Служитель Светлого, вот все, что я знаю. Я не могу лгать вам, ибо Светлый велел нам не лгать. Я – лишь дочь бедняка, господин. - Бывала ли ты в монастыре? – так же ласково спросил ее Служитель, а за спиной его вновь поднялся гул голосов, все нарастая и нарастая… Атеа не понимала, что происходит, но чужая ложь давила на нее невыносимым грузом, заставляла ее задыхаться – и в противовес ей в груди все сильнее разгоралось пламя Хартанэ. - Нет, господин, я… - И этого достаточно, чтобы вы все увидели – любая ложь пред ликом Светлого разрушается! И это дитя сказало всю правду, - храмовник резко развернулся, восклицанием прервав Селкет, которая так и замерла куклой с пустым взглядом. И восторженным хором одержимых безумцев ему ответили другие Служители, потрясая над головой вскинутыми кулаками, - Королева использует всех вокруг, лишь бы только ложь ее не раскрылась. Эта девочка – сейчас она все сказала, и нет нужды говорить о чем-то дальше… Атеа больше не могла. Изнутри ее сжигал Дар Хартанэ, Ее самое величайшее благословение, он рвался огнем против ее воли – наружу, прямо из клети ребер, и Лебедь не могла ни контролировать его, ни сделать что-либо еще. И слова, вдруг протолкнувшиеся из груди, не были ее словами. - Этой девочкой сейчас говоришь ты. И говорит она то, что ты хочешь внушить ей и всем остальным, - голос показался чужим. Он был звучным, сильным, в нем искристым многоцветием разлился треск пламени, в котором сгорало все, - Я – Атеа из Эглеира, Келерийская Птица, прозванная Лебедем. Я – дочь Гилеона и Кеараты, законная наследница короны Тиннереда. Я пришла сюда, чтобы уберечь этот край от самой страшной беды, какую только можно себе вообразить. Наступило время Излома, и Дикая охота грядет – оглянитесь, прислушайтесь, и вы поймете, что я не лгу. Мною говорит Хартанэ, богиня Хартанэ, храмом нареченная ипостасью Светлого, - словно сквозь вату она услышала удивленные возгласы, вздохи, словно сквозь туман увидела изумленные лица – и отстраненно понимала, почему так. Дар Хартанэ сейчас горел внутри нее, и свет его, золотое сияние которого она обычно лишь чувствовала, был так силен, что стал зримым, пробиваясь наружу сквозь плоть и кость. И сейчас ей было совершенно все равно, что это происходит с ней, - И именем Хартанэ я призываю вас к тому, чтобы держать удар вместе со мной и бороться с любой ложью, что встанет на этом пути. Человек, ныне взявший Север, лгал – прежде всего вам всем; он продавал земли Тиннереда Эллоину, и доказательства тому – реестровые книги, имения, что строятся сейчас на отданных территориях. Человек этот убил своего предшественника, и Храм прикрывает его, действуя в его землях совершенно свободно и позволяя себе мучить людей, а он прикрывает Храм. И здесь звучит столько слов о предательстве, о лжи – так скажите мне, пред ликом Хартанэ, здесь и сейчас скажите: кто же лжет? - Это – лишь ворожба, которую ты пытаешься выдать за божественное вмешательство! – гневно воскликнул храмовник, и его вновь поддержали его собратья. И теперь Атеа ощущала, как постепенно воздух заплетается энергиями, все туже и туже, как теперь они пронизывают пространство от пола и до потолка, как… Откуда-то со спины вдруг пришел еще ответ – золотая вспышка, сильная и мощная, хоть и не такая яростная, как та, что сейчас пылала в ней самой. Дамала призвала Хартанэ, и сейчас Атеа чувствовала связь, чувствовала незыблемую, мощную поддержку, от которой сердце сбивалось с ритма, от которой внутри все ярче разгоралась вера. И как только нить между ними протянулась, как только разрезала собой этот тугой клубок холодной силы, что клубилась здесь загустевшими облаками, от тяжести просочившимися в окна и упавшими на мраморный пол – в этот миг Селкет вдруг истошно закричала. Атеа не упустила связь с Даром – сознание ее лишь фиксировало происходящее. Девушка, упав на колени, в ужасе смотрела на храмовника, чье лицо темнело с каждой секундой все больше и сильнее: - Нет!.. Нет, умоляю, не надо больше!.. Пожалуйста, не надо!.. – она дрожала всем телом, буквально вжимаясь ладонями в пол, и рыдала, и Атеа поняла, что не чувствует ничего. Совсем ничего – золотое марево не оставило в ней ни капли ее самой, вытеснив все, чем была Лебедь. - О чем ты толкуешь, неразумное дитя? – его голос был напряжен от сдерживаемой злости. Он властно протянул руку к Селкет, и та, вновь закричав, сжалась в комок, не обращая внимания на Элин, которая опустилась рядом с ней, пытаясь обнять девушку: - Нет!.. Я проклята, я помню, что проклята – вы говорили мне, я не забыла… Не наказывайте, молю, не надо больше!.. - Что тут происходит?! – вновь зарычал Хагард, и на этот раз тех, кто задал этот вопрос вместе с ним, было гораздо больше. Люди хмурились, глядели на храмовников – с которыми что-то происходило, Атеа буквально ощущала это. Ей казалось, что что-то надвигается, просыпается в них, отражаясь в лихорадочных глазах, в том, как незаметно вдруг изламываются выражения их лиц, меняясь с восторженных на… Лебедь не знала, на какие. Вот только меньше всего сейчас эти лица напоминали ей лица людей. А зарево внутри разгоралось все сильнее, превращаясь почти в пожар, замещая ее собой все больше, и Атеа ощущала то ли неистовую боль, то ли самые благословляющие руки, что прямо сейчас вырывали из ее груди сердце, наполняя его огнем. И жизнью. - Пора заканчивать этот спектакль – игры и впрямь затянулись! – Тамервин навис над скорчившейся на полу Селкет и над Элин – и взгляд его был устремлен на Атеа, - Королева – ведьма, и теперь все вы видите это! Самозванка! В темницу!.. И радостный крик храмовников заглушил вопль Хагарда, который, выхватив оружие, бросился на Тамервина – ни господин Ровенн, ни господин Тэаран не смогли остановить его. Держатель Севера обернулся к нему, рука его потянула из черной трости с серебряным навершием тонкий клинок – но его опередили. Белый поток, пропоротый колючими молниями, сорвался с рук Служителя – и врезался прямо в грудь держателя Востока, вгрызаясь в плоть. Хагард споткнулся, сипло вскрикнув, и на лице его не отразилось боли – лишь изумление, такое неподдельное, словно только что ему сказали, будто солнце не взойдет. А в следующий миг он грузно повалился на колени, и руки его конвульсивно дернулись к груди – а затем мужчина упал плашмя. Его меч звонко и колко ударился о белый мрамор, и в наступившей тишине, нарушаемой лишь всхлипами Селкет, этот звук показался оглушительно громким – он отдавался в черепной коробке еще несколько секунд, пока все не затихло. - И так будет с каждым, кто осмелится посягнуть на Храм и подданных его! – зарычал седой Служитель, оглядывая остолбеневшую толпу, - Истинные дети Светлого – да подчинятся мне прямо сейчас, как Его наместнику, отвергнув иную власть! Да признают они власть Света сейчас, в этом зале – иначе будете отданы Темной, ибо лишь светлое сердце заслуживает света! А ты – ты следующая, самозванка, - он обернулся к Атеа, и она вновь ощутила эту волну белой ярости, что уже нависла над ней, такой хрупкой и маленькой сейчас – и такой беспредельно наполненной, - Да примет тебя мать всех ужасов и кошмаров, ибо лишь ее покровительства ты заслуживаешь! И вечной муки, вечного страдания – да станет оно твоей ношей до скончания всех времен!.. - Нет! – рявкнула Дамала, вырываясь вперед и заслоняя ее собой в тот миг, когда вся мощь белого источника все же обрушилась на королеву. Атеа была распахнута и объята силой – словно больше не осталось в ней ничего, ни единого барьера, который мог бы сдержать волю Хартанэ. О, это была Она, это несомненно была Она – золотое марево вдруг прошло сквозь нее, образуя щит, о который колдовство храмовника разбилось, словно стекло разбивается о камень. Колючие молнии осыпались вниз, стекая с эфемерной поверхности серебряными трещинами, а они с Дамалой остались невредимыми. Атеа ощущала не себя – что-то иное, что-то гораздо большее, чем она сама. Она смотрела, как искажается лицо храмовника, вытягиваясь все сильнее, и видела, как серые его радужки светлеют, почему-то становясь почти белыми, а зрачок сжимается в маковую росинку. - Ведьма, - ахнули в толпе, и Лебедь не знала, кто это сказал: храмовник, дворянин, еще кто-то... Возможно, она проигрывала прямо сейчас Возможно - уже проиграла. - Измена! – закричал кто-то из гвардейцев, и Атеа услышала, как его крик подхватывают не только ее солдаты. - Королева-Лебедь! – выкрикнул кто-то второй, - За королеву! Марево все еще окружало ее – а руки сами потянулись к Крыльям, когда зал вдруг погрузился в хаос, когда люди бросились друг на друга, делясь – теперь уже навсегда делясь – на своих и чужих. Она видела, как Дамала обернулась к ней; в глазах ее была тревога, решимость, благоговение – и столько чувств, что Атеа, даже будь она сейчас собой, не смогла бы прочесть их. Дальше королева не видела – она ощутила, как откуда-то сбоку катится волна белой силы, и в следующий миг бросилась в сторону, уворачиваясь от энергетического удара. Она ощутила и то, как где-то в громаде дворцового камня вдруг просыпаются потоки, схожие с силой Хартанэ – будто кто-то шел на помощь, услышав безмолвный призыв. Словно из ниоткуда прямо перед ней возник Лис – пространство расступилось перед ним, и он явился, огненно-рыжий, словно огонь, и пламя вольно танцевало на его ладонях. Он оскалился ей, не глядя направив поток в сторону, откуда шел еще один удар, отбивая его – а дальше Атеа не помнила: она начала Танец.