Дикая охота. Перекрестки миров

Они проигрывали. Дамала понимала это так ясно и четко, словно обладала даром предвидения – и все уже знала наперед, словно все уже случилось, словно… Нарастающий звон вдруг вытолкнул все звуки за пределы зала, оглушив ее, вспышка света отпечаталась на роговицах, и Ласточка, отстраненно регистрируя сознанием боль и ориентируясь лишь на собственные ощущения, выдохнула, уходя в разворот. Это уберегло ее от клинка какого-то дворянина с перекошенным лицом – из тех, кто встал на сторону храмовых крыс. Дамала не знала, сколько их было, вот таких: знала лишь, что нет времени считать. Разум ее сам фиксировал все необходимое, в то время как она, соединенная с Богиней, защищала своего Птенца. Лишь это имело смысл сейчас, лишь на этом сосредоточилось все ее существо, и Крылатая намеревалась сохранить жизнь этой девочки любой ценой. Даже при совершенно полном осознании того, что они проигрывали. Для Хартанэ не имели значения объекты, люди, места – Ее звали, и Она приходила независимо от всех внешних обстоятельств. Дамала так привыкла к Ней за долгую свою жизнь, так с Ней срослась, что установление связи с Шестикрылой не вызывало в ней никаких эмоций или тех трепетных ощущений, что присутствовали в первые годы после принятия Крыльев. Не было в этом ни чуда, ни подчиняющего волю благоговения: нисхождение Хартанэ в собственное тело воспринималось как нечто обыкновенное. Ее присутствие стало почти само собой разумеющимся – словно бы Ласточка была предназначенным для того сосудом, который наполняла эта упругая, мощная, золотая сила. И было так всегда, и это было так же просто и естественно, как дышать, или идти, или засыпать. Но она редко становилась свидетельницей того, как Богиня выходила за пределы человеческого тела, как проявлялась в зримом мире – и уж никак не ожидала, что это произойдет теперь. Видимо, зов Лебеденка был настолько истовым, что все тонкие пространства, все сети межзвездных лабиринтов, где танцевала Богиня, не сумели заглушить мольбу этой девочки. И ей был дан ответ, ведь просящий всегда получает то, что просит. Где-то внутри все еще дрожало эхо восторга и преклонения перед этой волей, вдруг проявившейся в обыкновенной земной женщине, и странное ликование тенью обволакивало то, что можно было бы назвать душой: даже в миг самого острого слома чудо явилось. Крылатая понятия не имела, будет ли оно достаточным – но иного у них не было, и просить о большем никто из них права не имел. Дамала ничего не ощущала, когда эти мысли на миг короче доли секунды мелькали в ее голове, не нарушая стабильность установившейся связи с Богиней. Она ничего не чувствовала, когда Крылья, поющие в ее руках, передавали вверх по жилам тугой звон, вибрацию скрежета, сталкиваясь с чужим оружием. Физические ощущения не имели значения, не имела значения эта сухая и жесткая фиксация происходящего, которую по инерции производил ее разум. Значение имело само действие. Она ощутила ударную волну еще в тот миг, когда та лишь формировалась, а потому без труда ушла из-под энергетического удара, следом за собой уводя кого-то из прихвостней Храма – уводя подальше от королевы, окруженной тонким, золотым маревом. На нее тоже наседали, но Дамала придерживалась одной тактики, давно определенной ею как наиболее разумной: уничтожать врагов по одному, не распыляясь на нескольких противников. Ей хватало скорости, ей хватало опыта, хватало навыков, а потому все происходящее тоже было, пожалуй, привычным. Гильдия всегда сражалась с дикими – близость Мертволесья делала их угрозу постоянной даже в мирное время, даже в самые тихие и благодатные годы, когда до следующего Излома могли пройти еще века. Эти люди не слишком отличались от духов, и Дамала не испытала ничего, совсем ничего, когда Крыло серым росчерком рассекло пространство перед ней, доставая нападавшего – и когда следом на бледно-сером камзоле расцвели алые брызги, словно бы маковые лепестки. Звон повторился, стал мощнее, глубже – от него почти корежились кости, словно становясь более хрупкими и ломкими от странного звука. Дамала по-прежнему не могла понять, кто является его источником, однако уже выяснила, что его волны каким-то образом влияют на ее связь с Хартанэ, делая ее бледнее, острее и невыносимее, принося боль взамен покою. Воздействовал неведомый поток и на пришедших на подмогу ведунов – Ласточка понятия не имела, сколько их явилось, да и считать сейчас не стала бы; она лишь видела, как под светлыми сводами зала то и дело прокатывались отблески чужой силы, угасая в миг, когда звон достигал максимальной своей глубины и полноты. Чтобы восстановиться, скоморохам требовалось время, и порой за это время они платили жизнью – Дамала видела несколько раз, как врезался белый поток в людей, и те оседали на холодный мрамор прямо под ноги противникам. В зале были Золотые Стрелы Тиннереда – однако в малом составе, не более двадцати-тридцати человек. Ласточка поняла это, когда связь с Хартанэ все же ослабла, потревоженная злой чужой волей, и ей все же пришлось сосредоточиться на происходящем вокруг. Кроме них, на стороне королевы стояли дворяне – примерно половина от общего количества, а еще скоморохи, но этого все равно было слишком мало. У храмовников был огромный козырь: все они в той или иной мере владели силой и могли управлять ею. Приверженцы Лебедя по большей же части оставались обыкновенными людьми. Краем глаза Дамала уловила движение справа и инстинктивно ушла в сторону, резко разворачиваясь к возможному противнику лицом. Напротив нее оказался молодой мужчина с рыжими, словно пламя, волосами, и горящими глазами. Дайрен-Лис оскалился ей – Ласточка успела заметить, что губы у него разбиты – а затем бросился куда-то, и вокруг его запястий змеями обвились потоки пламенеющего света – диво еще, как ожогов не оставили. Впрочем, связь с Богиней вновь установилась, и Дамала опять скользнула в эту глубокую тишину, наполненную ее собственным дыханием и волей Богини. Теперь она Танцевала, и с ней танцевал человек с длинным тонким клинком, больше напоминавшим то ли иглу, то ли заточенный прут, и жалил им он, словно змея, быстро и точно. К нему присоединился еще один нападавший, и ей пришлось уворачиваться, блокировать удары обоих, и возможности атаковать у нее не было. Но Хартанэ была с ней, наблюдала за ней, мудро подсказывая, что делать, в какой момент. Время пришло, и Ласточка, далеко отбив лезвие второго противника, улучила момент и поймала удар иглы на скрещенные Крылья, ловя оружие нападавшего в тиски. Не мешкая, резким движением она вытолкнула его клинок вверх, переводя сталь на кромку правого Крыла, а левое увела по дуге вниз, все же дотягиваясь до незащищенного корпуса. Вскрикнув, мужчина пошатнулся, и игла в его руке больше не была смертоносной – но Дамала уже не глядела на него; второй мужчина достал ее как раз в миг, когда она разворачивалась к нему. В ее распоряжении теперь были оба Крыла, и Ласточка буквально насела на противника, не давая ему напасть еще раз и атакуя стремительно. Это не продлилось долго: Крылатая задела его не раз, прежде чем рассечь открытую шею, и лишь когда он упал – Дамала все-таки заметила, как горячо жжет плечо и как липко коже. Она бросила короткий взгляд на собственную руку, убедилась, что все не лучше и не хуже ожидаемого – а дальше ее вновь уволокло в гущу сражения, развернувшегося в дворцовом зале. Она отстраненно слышала женские крики, вторящие низкой вибрации звона в голове, чувствовала боль в распоротом плече и неприятную, начавшую медленно набирать силу слабость из-за раны – но та проходила по самой кромке ее сознания и пока еще не слишком тревожила. А значит, она все еще могла быть полезной. Ведь это действительно мятеж. Прямо сейчас здесь гибнут люди, за которыми стоят знатные имена, древняя кровь… Сколько же придется тебе расхлебывать, девочка, если ты уцелеешь? Дамала оказалась возле нее как раз вовремя, чтобы попасть в пределы того щита, которым окутала ее Богиня – и не попасть под волну силы, посланную главным храмовником в сторону королевы. Когда золотое марево укрыло Ласточку, связь в ее груди развернулась еще сильнее, укрепившись так, что Дамала охнула – она не испытывала ничего подобного, ни разу за всю свою жизнь она не испытывала такого глубокого единения. Воля Хартанэ практически сразу же вытолкнула прочь сознание самой Крылатой, и та растворилась в потоке, и не осталось больше ничего – лишь рука, которая повела ее, лишь безмолвный приказ, который невозможно было проигнорировать или не выполнить. Еще секунду она видела Атеа – щит ее не пропускал лишь энергии, поэтому от тех, кто решил взять ее жизнь сталью, ей приходилось отбиваться. И она отбивалась, Танцуя, и у Дамалы захватило дух, когда на миг она увидела, как сквозь знакомые черты несносного Лебедя проступают иные, тоже знакомые едва ли не до боли – а затем та же воля, которая сейчас владела королевой, повела и ее, и Ласточка шагнула из-под такой надежной и желанной защиты в искрящее молниями безумие. Слышался грохот – он мешался с треском энергий, лязгом стали, вскриками и возгласами. Мелькнуло белое перед глазами, сияющее-белое – и следом за ним, развертываясь прямо в воздухе витками фиалковых волн, пронесся поток энергии. Дамала, камнем упав на пол, успела откатиться из-под почти такой же волны – разве что льдисто-белой, колющей даже на расстоянии – и та пронеслась мимо, задев одновременно и кого-то из ведунов, и кого-то из гвардейцев королевы. Зал был достаточно большим для того, чтоб не попасться кому-нибудь под ноги, однако храмовники рассеялись, чтобы держать в поле зрения всех – и от глаз их не укрылась крохотная группка насмерть перепуганных женщин, жмущихся к стене. Среди них Дамала узнала госпожу Орлэйт, чье лицо было перекошено ужасом, и Элин, кое-как заслонявшую собой Селкет – остальные были ей незнакомы. Они пытались как-то подобраться к выходу из зала, чтобы спастись, однако едва ли такой шанс был у них. - Никого не выпускать! – рявкнул за ее спиной храмовник, - Запечатать все выходы, все до единого! Никто не покинет этот зал, пока не признает власть Света и Храма!.. В следующий миг свет буквально затопил помещение, вновь на долю секунды ослепив ее. Перед глазами поплыли малиновые круги, однако Дамала все же смогла увернуться от выпущенной в ее сторону цепи молнии. Ее направляла женщина, и смотрела она прямо на Ласточку, не отводя глаз от ее лица. Крылатая двинулась к ней, внимательно прислушиваясь к собственным ощущениям, чтобы уловить момент, когда очередная волна направится к ней – однако женщина почему-то медлила. Взгляд ее будто прожигал насквозь, и Дамала вдруг услышала голос, пробившийся сквозь затапливающую сознание благостную тишину соединения с Хартанэ. - Подняла бы ты руку, если бы вместо меня здесь была другая? Дамала видела, как шевелились губы женщины, когда она произносила эти слова. Она не могла расслышать их в общем шуме, попросту не могла, однако голос раздавался в ее голове так четко и громко, словно вокруг них не было никого. Звон повторился, связь с Хартанэ вновь стала тоньше, прозрачнее, и Ласточка вдруг едва не споткнулась на месте: женщина была похожа на Тайиль. Она казалась едва ли не близнецом ее, едва ли не тенью, едва ли не самой Тайиль, и Дамала ощутила, как все ее существо сотрясла дрожь. Звон нарастал, связь с Богиней бледнела, лицо женщины все больше напоминало лицо ее милой – и сердце вдруг затрепетало где-то у горла перепуганной птицей, а внутри все стиснуло ледяным холодом. Крылатая, тяжело сглотнув, ощутила, как слабнут пальцы, готовые вот-вот разжаться и выпустить Крылья, а Тайиль ласково улыбнулась ей, вскидывая руки – будто желая обнять ее, и Дамала даже не поняла, почему ее ладони так сияют белизной. А в следующий момент в грудь Тайиль врезалась огненная волна, и ее отбросило на пару саженей назад. Вскрикнув, Дамала кинулась к ней, рухнувшей на пол – но замерла, когда до женщины оставалось несколько шагов. Это не была Тайиль: чужие черные глаза, широко распахнутые, удивленно и почти обиженно смотрели в сводчатый потолок, русая растрепанная коса напоминала сейчас змею, устроившуюся поперек ее шеи. Ласточка могла бы поклясться, что секунду назад ее лицо было совсем иным, она могла бы поклясться Богиней, что перед ней тогда стояла Тайиль… Звон ушел, и Хартанэ вновь вела ее, но дрожь никуда не делась. - У них много методов, - громкий голос выбился из общего шума, и в поле ее зрения возник Лис-Дайрен. Сейчас взгляд его был холоден, жесток – и одновременно с тем безумен, - Не позволяй себя обмануть, госпожа. Он бросился куда-то, на ходу заплетая энергии в ведомую ему одному вязь, а Дамала, выругавшись сквозь зубы, в несколько быстрых шагов оказалась у одной из широких колонн, где можно было укрыться на пару секунд. Времени по-прежнему не было – хоть она и не сомневалась в том, что все это не длилось долго. Короткая передышка позволила ей осмотреться и оценить ситуацию. Они по-прежнему проигрывали; на полу прибавилось тел, и среди погибших храмовников было совсем немного. Ласточка увидела эльфийского посла: тот практически не менял позы, однако вокруг него летал и пел короткий меч, не позволяя противнику ни приблизиться, ни атаковать Тэарана. Чуть поодаль названный отец королевы теснил какого-то дворянина, и Дамала разглядела его оружие – тонкий клинок, тоже напоминавший то ли прут, то ли иглу. Она еще успела отстраненно порадоваться тому, что иноземный посол убит не был – в этом случае проблем стало бы еще больше, а дальше мысли и эмоции исчезли, уступив место их отсутствию. На нее буквально налетел какой-то скоморох, врезавшись ей в бок, и в плече тут же отозвалась острая боль, но это тоже не имело значения. Дамала не слишком-то хорошо представляла себе, что вообще можно сделать в их ситуации, чтобы перевес оказался в пользу королевы – но не делать ничего попросту не могла. Оставалось только сражаться. В конце концов, пока Хартанэ была с ней – Дамала еще могла верить в то, что все не безнадежно. Каринни казалось, что она очутилась в самом сердце растревоженного улья – и ей было не по себе. Человеческое море обнимало ее со всех сторон, волновалось за ее спиной, шумело впереди, и не было ни малейшей возможности выбраться – повсюду были люди. Они кричали, говорили наперебой, и над их головами возвышался королевский дворец – светлый, словно летящий, стремящийся вверх остроконечными крышами, реющий расшитыми знаменами… До сего дня Каринни считала его самым величественным зданием из всех, что она видела за свою жизнь, и никогда не отказывала себе в удовольствии поглядеть на дворец – хоть издали, хоть вблизи, - но сейчас отдала бы все, лишь бы оказаться подальше от белокаменной расчищенной площади перед широкой лестницей, что вела к парадному входу. Перед входом этим выстроились в несколько рядов стражники – однако даже из сердца толпы Каринни видела, что они растерянны. Они не понимали, что происходит – и здесь, и во дворце. Бывшая Птица тоже не понимала и понимать не хотела – однако она не могла позволить Сандарбу увести ее мальчиков, просто не могла. По приказу королевы утром врата дворцовой стены открыли, и к моменту, когда солнце стояло высоко на небе, перед парадной лестницей собралась толпа; все ждали слова ее величества, ее объяснений. Брат на рассвете сказал ей, что предупредил наемников – и что если ситуация выйдет из-под контроля, они намеревались штурмовать дворец. И сыновья ее, Рив и Вагдар, конечно же, с энтузиазмом согласились. И дела им не было до ее, Каринни, доводов, до ее мольбы. Как и Сандарбу – и Каринни готова была своими руками избить его за то, что тот сделал, призвав их держать удар вместе с ним. Он растил их, но понятия не имел, как ощущает себя мать, знающая, какая беда нависла над ее детьми. Сейчас рядом с ней стоял Рив – он был так похож на своего покойного отца, и ветер трепал его волосы, путая в них мелкую снежную пыль, нет-нет да начинавшую трусить с неба… Каринни глядела на него с отчаянием – но сын лишь напряженно смотрел вперед, на высокие, огромные окна, за стеклами которых изредка пробегали странные тени и вспышки света. - Мама, я хочу домой, давай уйдем!.. – в голосе малютки Лани слышалось нетерпение, а еще – страх. И Каринни была согласна с тем, что девочке здесь совершенно нечего делать – а потому почти что с яростью воззрилась на ее мать, худощавую Вальду, стоявшую по левую руку от нее. - Вальда, уведи ее, не хватало только, чтоб еще что приключилось! – женщина бросила на нее хмурый взгляд, а затем, вздохнув, тяжело подхватила на руки Лани, поправляя на ее голове обережный платок с охранным узором вдоль меховой оторочки. - Лани, тише, скоро пойдем, - тоном, пресекающим дальнейшие просьбы, заявила Вальда. Каринни открыла было рот, чтобы еще раз воззвать к голосу ее разума – или хотя бы к материнской заботе, но женщина опередила ее, даже не глядя на нее, - Не наговаривай. Да и куда домой – город весь на ушах, сама видишь. Что же это делается, Каринни, если королева уже и убийц выгораживает? Баба-то знатной была, а если даже знать не защищена – что уже о нас говорить? Это нельзя так оставлять! Пусть ответ держит перед нами! - Наслушалась глупцов – и сама ерунду говоришь, - Каринни покачала головой, - Я тебе уже говорила правду, как все есть… - Уж не знаю, где правда, а где нет, - огрызнулась Вальда, энергично покачивая дочь; та была уже достаточно взрослой для того, чтоб это никакого эффекта не возымело – да и укачать семилетнего ребенка в бушующей толпе едва ли смогла бы даже самая нежная и заботливая мать. Каринни знала: многие здесь придерживались той же точки зрения, что и Вальда – однако были и те, кто оставался настроен против Храма. Эти настроения давненько ходили среди работяг и их семей: слишком много Храм требовал податей, слишком часто проводил службы, запрашивая на них непомерные цены за благословения. Да и ремесленников обязали отдавать служителям добрую часть товаров - лишь в том случае мнилось, будто-де Светлый, почтенный таким вниманием, сбережет трудяг. Каринни хорошо помнила, как храмовник, пришедший в мастерскую ее мужа, довел ее до слез, рассказывая ей о том, что погиб несчастный лишь потому, что не согласился обеспечить себе защиту божью. Сандарб выпроводил его взашей, и с тех пор много чего наговаривали на их семью служители, но людям, живущим рядом, виднее было всегда. Их все равно уважали, любили даже, в обиду не давали. Впрочем, Вальда была женой купца, не ремесленника. Жили они побогаче, могли позволить себе и благословения, и все прочее, и прихожанами всегда были послушными, не роптали никогда. Вздохнув, Каринни попыталась еще раз – ради Лани; она не могла уберечь своих сыновей – те давно уже выросли и стали мужчинами, однако слишком силен был в ней страх потерять еще и их, и она просто не могла позволить другой матери повести себя безрассудно. - Ты же сама видишь – там творится что-то неладное! Не место в такой суматохе ребенку, ну послушай же ты меня!.. – ей хотелось еще что-то сказать, но тут толпа колыхнулась, и Каринни была вынуждена сделать несколько быстрых шагов вперед, чтоб ее не сбили с ног. Только теперь женщина заметила, что шум над человеческим этим пестрым морем стал громче, явственнее – и ощутила, как липкий страх ползет по гортани, проталкиваясь в горло и не давая ей и слова вымолвить. Она бросила испуганный взгляд на Рива – но сын по-прежнему не глядел на нее, напряженный и собранный, и перед глазами ее все помутилось от непрошенных слез. Каринни не понимала, почему ей так страшно – даже рядом с дикими она не испытывала такого ужаса… Впрочем, пожалуй – нечто подобное рядом с дикими она и испытывала, только это было так давно, так далеко, что женщина не могла ручаться за собственные ощущения. За плечом сына она углядела и Сандарба, стоявшего чуть поодаль и что-то говорившего Вагдару. Второй ее мальчик лишь кивал, сосредоточенно слушая воспитавшего его мужчину, а у Каринни все сильнее сжималось сердце от страха и боли. - Пускай королева держит слово! Где королева?! – возглас подхватили и другие голоса, и шум накатил волной на белые стены, на стражников, что выстроились в ряд, ощетинившись рядами копий. Каринни знала: на стене сейчас за спиной толпы выстроились охранники дворца с луками наготове, со стрелами, лежащими на тетиве. Ей казалось, что стоит кому-то из ее детей двинуться в сторону, как металл сразу зазвенит в воздухе, и наконечник разрежет пространство, со свистом рассекая его, и сталь вонзится в макушку под шапкой кудрей – в макушку, которую она с такой нежностью целовала перед сном, когда сыновья были маленькими. Каринни почти плакала, ей хотелось уйти – но она не могла уйти. - Мы требуем королеву! – закричали откуда-то еще, и многоголосое эхо тут же отозвалось, требуя вновь и вновь. Всем хотелось правды – а Каринни хотелось, чтобы в доме ее был мир. И сейчас, прямо сейчас этот город, сказочный и наполненный жизнью, чья-то воля раздирала напополам. За стеклами громадных окон промелькнула тень, затемнив их, и толпа притихла, обращая все свое внимание туда. Тишины не было – люди по-прежнему говорили, да и теперь Каринни слышала еще что-то – странный звук, приглушенный, ни на что не похожий, исходящий непонятно откуда… Она беспомощно смотрела на эти арки в обрамлении резных рам, пытаясь понять, что происходит – а затем резкий высокий звук заставил ее и людей вокруг охнуть, и стекло, треснув, брызнуло вдруг во все стороны алмазным дождем, серебристо звеня гранеными осколками о камень. Ропот вновь начал набирать силу – теперь люди жадно смотрели в проемы четырех высоких окон во всю высоту зала, теперь зияющих слепыми дырами, почему-то показавшимися Каринни безобразными. Молочный шелк занавесок, подхваченных ветром, выскользнул из этих брешей мягко, словно легкая прядь женских волос – и Каринни услышала лязг стали, голоса, выкрики, а затем – гул, напоминавший эхо тяжелого колокола, только причинявший невыносимую боль. Каринни обнаружила, что ее сгибает почти пополам от этой боли, вдруг заполнившей все ее тело, как вода заполняет пустой кувшин. Толпа вновь охнула, Лани заплакала на руках у перепуганной Вальды, строй стражников колыхнулся – те явно не понимали, что им делать; у них был приказ королевы – иначе они бы не стояли здесь, но ныне происходило нечто, о чем они не имели понятия. Никто не имел… Пустые оконные проемы озарились вдруг ослепительным светом, и с оглушительным треском стена меж окон лопнула, и глыбы камня полетели во все стороны, осыпаясь вниз – на крыльцо, на стражников, на людей, стоявших ближе всех к ступеням. Закричали люди, и Каринни рывком потащило назад с такой силой, что она едва не упала. Спотыкаясь, кое-как перебирая ногами и толкая кого-то впереди себя, Каринни, едва ли не скуля от ужаса, пыталась обернуться, чтобы отыскать Сандарба, или Рива, или Вагдара, но такой возможности у нее не было. Она слышала крики, стоны, проклятый звон, и это все слилось в один сплошной звук – песнь хаоса, торжествующего сейчас, правящего бал в ее городе, на костях ее земли. Слезы уже катились по щекам, и Каринни ничего не могла с тем сделать. Движение остановилось так же внезапно, как началось. Притихшие, ошалевшие от испуга люди теперь замерли чуть поодаль – и Каринни видела: они все равно смотрят. Им ныне страшно, как и ей, они ничего не требуют больше – но все еще хотят знать, что происходит. Она слышала плач – где-то рядом голосила и Лани, укрытая объятиями матери. Она все еще искала взглядом своих родных – но не могла найти, и ей оставалось лишь смотреть вместе со всеми, буквально захлебываясь собственным ужасом. Ей в каком-то смысле повезло – толпа вынесла ее на один из парковых холмов перед дворцом. Летом эти небольшие искусственные насыпи укрывали ковры цветов, и знать, прогуливающаяся по дорожкам, могла любоваться дивным пестрым многоцветьем. Сейчас их устилал снег, и одинокие деревца, венчавшие каждый из таких холмов, смотрелись сиротливо, скудно. Каринни оказалась на самой вершине этого холма – пускай и низкого, однако отсюда ей было гораздо виднее, что происходит в полуразрушенном зале. Она видела обломки стены, теперь усеявшие лестницу, багряные разводы, расплывшиеся по белому камню, людей, лежащих навзничь, придавленных камнями; видела тонущие в тени своды высокого потолка, видела в глубине зала мечущихся людей, видела цветные вспышки света… Толпа заколыхалась – женщине не нужно было оборачиваться, чтоб знать: часть из них – те, что были ближе к воротам – спешно покидала дворцовую площадь, торопясь оказаться как можно дальше от неведомого ужаса. Но она по-прежнему стояла в самой гуще толпы, и где-то здесь были ее сыновья… Он буквально вырос из пространства, остановившись у самого провала в пробитой стене. Ветер колыхал подол его белых одежд, рукава его – с расстояния человек казался совсем маленьким. Ломаные линии разбитых камней обрамляли его силуэт, будто вписывая его фигуру в громаду дворца, и Каринни почему-то замерла: ее сковало странное оцепенение, которое она даже объяснить бы не могла. Толпа совсем затихла, обращенная к этому человеку. Лицо его невозможно было рассмотреть – однако его голос почему-то оказался громогласным, слышимым всюду, почти сотрясающим стены. - Каждый из вас – да придет ко мне, заклинаю вас именем Светлого! Да будет награжден милостью тот, кто признает власть мою! Да будет покаран тот, кто ее отвергнет!.. За его плечом вдруг вырос еще один человек – Каринни даже показалось на миг, будто голова его объята пламенем. Вскинутые его руки вдруг замерцали огнем, но служитель резко обернулся, подняв ладони – и человек исчез, сметенный белой молнией прочь. - Удерживайте выходы! Никто не покинет… Каринни дальше не слышала – храмовник устремился вглубь зала, и одежды его почти сияли – настолько были они белы. Женщина ощутила, как ноги ее подкашиваются, и только тела стоявших вокруг нее людей не позволили ее осесть наземь. На этот раз над толпой стояла тишина – и все они, как один, напряженно вглядывались в пустоту, озаряемую то и дело вспышками. Каринни тяжело сглотнула; она уже не надеялась прямо сейчас отыскать родных, да и ужас постепенно вытеснял все прочие ощущения, даже те, за которые она привыкла держаться. Она совершенно не понимала, почему ей так страшно – однако тот же ужас она видела в глазах тех, кто был сейчас плечом к плечу с ней. Этот страх они переживали вместе – и Каринни не знала, хорошо это или нет. - Удерживайте выходы! Никто не покинет этот зал, не принеся клятвы! Храмовники послушались его – часть из них заплела потоками энергий выходы, запечатывая их. Единственным путем из зала теперь была дыра на месте стены, через которую сочился морозный холод зимнего дня. - Отпусти их и сражайся со мной. Сила, заключенная в этом голосе, заставила Дамалу замереть. Голос не принадлежал той Атеа, которую она знала – он совершенно точно принадлежал кому-то другому. Королева стояла напротив храмовника, окруженная золотым маревом – почему-то Дамале показалось, что марево это похоже на крылья, обернувшие пространство на расстояние вытянутой руки вокруг ее тела. Их могло бы быть шесть, пожалуй. Она вышла вперед, оставив за спиной своих защитников – саму Дамалу, Тэарана, Ровенна, гвардейцев – тех осталось не больше десятка, нескольких дворян и ведунов. С другой стороны зала – поближе к разрушенной стене – сгруппировались храмовники и знать во главе с Тамервином; часть из них вышла из боя, сосредоточившись на дверях, в створки которых безуспешно колотились королевские гвардейцы с обратной стороны, еще один сторожил взятых в плен женщин, что сейчас буквально жались к полу, усеянному обломками стекол и каменным пыльным крошевом. Остальные готовы были ринуться в атаку в любой момент, и удерживала их лишь вскинутая рука предводителя, которого, кажется, заинтересовали слова королевы. Повсюду лежали тела, и Дамала знала: кровь этих людей теперь будет на ее руках всегда, даже если ее отмоют с белых плит. Впрочем, сожаления это не вызывало – у нее был долг, а всякий долг имеет свою цену. Среди поверженных был и Дайрен-Лис. Ласточка не знала, жив ли он: ей казалось, что ведун все же успел выставить блок, но его могло и оглушить энергетической волной. Так или иначе, он не подавал никаких признаков сознания, и его рыжие волосы растеклись сейчас по камню едва ли не как кровь, которой здесь и так было вдоволь. Храмовник не смотрел на него: он смотрел лишь на Атеа, и Дамала вдруг подумала, что теперь видит его иначе. Что-то в чертах его лица преобразилось, став острее – быть может, дело было в сиянии, что словно исходило от его кожи, может быть – в том, как просветлела сталь его немигающих глаз, в которую теперь был втоплен крохотный зрачок. Ласточка ощутила, как внутри поднимается почти золотая волна гнева, когда храмовник широко улыбнулся, окинув Лебедя долгим взглядом. - Я никого не отпущу, ведьма! Никого. Никто не уйдет отсюда. Эти предатели уйдут в чертоги Темной вместе с тобой. Его вскинутая рука как-то странно, судорожно дернулась – и храмовники подобрались, будто хищные звери, готовые к прыжку. Теперь в лицах каждого из них Дамала видела эту смутно знакомую остроту, ломкость черт, однако никак не могла понять, что это напоминает ей. Она готова была поклясться в том, что знает слишком хорошо – однако сейчас связь с Хартанэ ослабла, и ее донимала боль, и Ласточка никак не могла уловить нить мысли. - Один на один. Или ты побоишься, сын Светлого? – казалось, будто Лебедю было трудно говорить. Дамала видела ее затылок, струящиеся вдоль позвоночника локоны, ее руку, чуть отведенную в сторону – Ласточка на короткий миг залюбовалась тем, как же слита ее ладонь с рукоятью Крыла сейчас. Это было так странно: она вдруг ощутила любовь – прямо здесь, в этом зале, полном смертей, в этой ловушке, из которой выхода не было. Будто Хартанэ коснулась ее милостивой Своей рукой, утешив, одарив тишиной… Кажется, Атеа все же задели, Дамала не была уверена в том. Впрочем, стояла она прямо и гордо, и Ласточка вдруг подумала, что Гаэра могла и ошибаться: стоило бы назвать девочку Соколицей. Служитель лающе рассмеялся, а затем сделал шаг к ней. Еще один резкий жест остановил тех, кто кинулся было за ним следом. Ни слова больше не говоря, он свел ладони, а затем разомкнул их широко, и белый искристый поток сорвался с кончиков его пальцев, устремляясь змеей к королеве. Она не сделала ничего – лишь марево, обнимавшее ее, стало словно бы чуть плотнее, и удар храмовника не сумел пробить защиту Хартанэ. Дамала свистяще выдохнула сквозь зубы и кое-как ослабила хватку на рукояти: она надеялась, что защита эта будет надежной, однако надеяться и видеть собственными глазами – не одно и то же. И Атеа по-прежнему оставалась смертной. Эта сила взяла ее, затопив и объяв, подчинив себе и наполнив. Для нее не существовало больше ничего, кроме этого потока, и Атеа не понимала, что говорит, что делает – просто потому, что не знала, что теперь было ею. Что она могла бы назвать собой. Была лишь требовательная воля, мощная и непреложная, вечная, как само время, как пустота, соединяющая миры зримые и миры тонкие, как все существующее. И все вдруг стало значимым и весомым – и одновременно с тем утратило всякое значение, вышло за пределы всех известных категорий. Теперь оно вершилось во всей своей полноте и объеме, и Атеа больше не была наблюдателем: она была в самом ядре этого бытия, в самой горячей его точке, где кипела в потоках энергий сама жизнь, и это было невероятно прекрасно. За белым сиянием, за этим ослепительным светом, выжигающим на радужках неведомые символы – она видела истинный его облик. Вытянувшееся вдруг лицо, болезненно обтянутое кожей, белые безумные глаза, в которых тонули едва заметные крупицы зрачков, вены, черными реками выступившие на его руках. Он не был человеком – Атеа знала это, как знала и то, что чем дольше она продержит связь с Хартанэ, тем сильнее истинная его сущность будет проявлена в мире, и тем четче это увидят и остальные. Значит, ей нужно было продержать эту связь как можно дольше. Это не сложно, Хартанэ? Быть Тебе отданной – это ведь не так сложно? Кажется, эта мысль была первой, принадлежавшей непосредственно ей. Как ни странно, она не повлияла на крепость соединения с Богиней – и Атеа решила, что это хороший знак. Вдруг она ощутила собственное дыхание внутри себя, глубокое и мерное – так ясно, как не ощущала никогда; оно напоминало речную волну, накатывающую на берег и спадающую с него, несущую живую воду к прибрежным пескам и россыпям мелких камешков, и к пустым колыбелям-ракушкам, заполняя их скорлупки, и к цепким корням, уходящим глубоко вниз, во влажные недра, наполненные тишиной и густой рождающей и умерщвляющей силой. В этом была красота, в этом была все та же воля, и Атеа, подчиняясь ей, подняла свои Крылья, сейчас ощущавшиеся продолжением ее рук, а затем аккуратно и бережно, с великой нежностью вложила их в ножны. Она видела, как оскал рассек лицо храмовника, будто кто-то разрезал его серпом. Она, кажется, еще слышала голос Дамалы – скрежещущий, он звал ее по имени, о чем-то просил, едва ли не молил. Но она совершенно точно знала, что ей нужно сделать – потому что прямо сейчас ощущала, как в груди восходит настоящее солнце, раскаленное, дышащее жаром, спеленатое потоками энергий мира, что прошивали его насквозь. Этим солнцем была сама Атеа, этим солнцем был весь мир вокруг нее, этим солнцем была Хартанэ, чей взгляд теперь лежал на ней самым священным оберегом – и всей собой Лебедь тянулась к этому зернышку, крохотному ядру, которое сумело вобрать в себя все. Не было ни страха, ни отчаяния, ни желаний – осталась лишь работа, которая должна была быть сделана. Золотое марево защиты Хартанэ нежно и ласково разомкнулось, размывшись, подобно золотистой капле краски, упавшей в ключевую воду, а затем ввернулось внутрь ее тела, заполнив ее собой на миг и сжавшись до размера маковой росинки у самого сердца – и храмовник, торжествующе вскрикнув, обрушил на нее поток. Наверное, ее тело испытывало боль – ужасную боль. Наверное, ее смерть, отзываясь на волю служителя Светлого, сейчас распускалась в каждой частичке ее обессиленного, уставшего, измученного тела – растянувшись на тысячи секунд, текущих сквозь пустоту, и на одно мгновение – быстрее взмаха мотылькового крыла. Атеа того не знала, потому что в этом крохотном зернышке внутри нее сейчас разверзлась вся вечность и концентрировалась самая сложная работа из всех возможных. Через золотую нить связи прямо к ее сердцу тянулась эта вечность со всей своей тишиной, со всей громадой осмысленности и завершенности, которая странным образом оставалась пластичной и подвижной, трансформирующейся ежесекундно. Эта бессмертная сила, рожденная из самой пустоты, заложенная в нее, словно обещание иного мира – сейчас она была прямо в ней, и то, что было ею, почти в агонии заходилось от того, что происходило сейчас, и вместе с тем – оставалось таким спокойным, тихим и недвижимым. Атеа чувствовала, как белоснежные иглы чужой силы рушат и дробят слой за слоем все тонкие ее оболочки, все ее защиты – и вместе с тем чувствовала, как углубляется связь с Хартанэ, как становится она прочнее, как сознание ее едва ли не сливается с этой извечной мощью, движущей миры, заставляющей новорожденного вдохнуть впервые, вталкивающей внутрь выброшенной на берег рыбы воздух – чтобы та научилась дышать. Атеа могла лишь безмолвно подчиняться этой воле: у нее не было выбора, да и она не хотела его. Превратившись в мольбу, устремившись всем существом в раскаленное Все, заключенное теперь в ней, она ощущала, как поток энергий белого источника едва ли не высверливает эту золотую искру – и молила лишь о том, чтоб у нее не отняли этой чаши, чтобы ей дали этой войны, этой неистовой борьбы, которой не было имени и названия, но победа в которой имела единственно значимость. Все остальные сражения были бессмысленны, заведомо обреченные на поражение независимо от того, выживешь ты или нет. Все остальное не имело значения – прямо сейчас душа ее сплеталась с бесконечностью, возвращаясь туда, откуда была рождена, и Атеа видела правильность в этом, такую звонкую правильность, что боль, сокрушающая все в ней, больше не казалась болью. Неприрученное пламя в груди все сжималось под натиском чужой воли, становясь все плотнее, все жарче, все глубже, и Атеа вдруг ощутила его не как зернышко, а как нить, что уходила и вниз – в самые недра мира, в темные, вечно сонные его корни, оплетенные мраком и болью, опутанные смертью, - и вверх, в самые лазоревые зимние рассветы с фиалковыми пелеринами облаков, и еще выше, к Великой Пустоте, из которой родом было все. И происходящее ныне было молитвой, которую Атеа вместе с собой подносила на раскрытых ладонях к тому, имени чего она не знала, потому как ни в одном языке мира имен ему не было, и все называли это – быть может – богом, или любовью, или истиной, или всепоглощающей красотой, перед которой сердце замирает в благоговении. Но ни одно имя не могло вместить в себя истинную суть его, как не способно существование вместить в себя всю бесконечность жизни. Так развертывалось это в ней и сквозь нее, пока искажались черты лица храмовника, уже рычавшего едва ли не по-звериному. Атеа ощущала пространство, обволакивающее ее мягко и бережно, пока она медленно шла к нему, пока он отступал назад, к разбитой стене. В зале поднялся вой – нечеловеческий, и осыпалось все ложное, пока она держала связь с Хартанэ – это было так же сложно, как держать целый мир на раскрытой ладони, и так же просто, как баюкать на кончике пальца самое легкое перышко. Атеа дрожала, зная, что еще немного – и все опадет, все будет разрушено, и эта битва будет выиграна, а еще – что она, наверное, умрет в тот же миг, когда это произойдет, но это не имело значения, потому что странным образом в этой нити, связующей ее с бесконечностью, было все ее существо и вся ее любовь, и вся ее нежность и устремленность, и все, что когда-либо делало ее живой. Холодный ветер зимы целовал ее щеки, и подол его незримого платья цеплялся за острые сколы разбитых камней, белый поток больше не вонзался в нее, охватывая ее жутким коконом со всех сторон, а существо, скорчившееся перед ней, не было человеком. Его трансформация завершилась полностью, и Атеа знала, что перед ней – дикий, самый настоящий дикий, не больше и не меньше. И теперь уже отрицать это не смог бы никто, даже если бы всем сердцем захотел. И Атеа отпустила связь, позволив этой плотности ослабнуть, позволив ей просто утечь, как утекает вода из ладони, стоит только разомкнуть пальцы. Вернулось все – она слышала визгливый вой, теперь заменивший тот невыносимый звон, слышала крики, что доносились с улицы – их было так много!.. Она видела, как корчится на полу дикий, когда-то бывший храмовником, и как те, что до того плечом к плечу дрались с ним, бросаются в пролом, чтобы спастись, исчезнуть, скрыться… Черным вихрем на них налетела Дамала, вместе с ней – ведуны, кто-то еще, но это все тоже уже не имело значения. Атеа поняла это, когда мир покачнулся, накренился в сторону, а затем его поглотила тьма – и все перестало существовать.