Дикая охота. Перекрестки миров

Время теперь текло иначе – оно словно загустело, став вязким и тяжелым, неповоротливым. Внутри него Мара ощущала себя странно легкой и пустой, как подхваченная речным бурным потоком ореховая скорлупка: она оказалась выброшенной на поверхность этого мощного течения и неслась вперед, практически не касаясь его. Мир за пределами ее самой размывался, будто оплетенный паутиной, и это тревожило: она не видела привычной многоцветной россыпи энергий, которыми полнилось пространство. Вместо него клубилась все та же пелена, скрадывающая оттенки и краски, и Мара, отпустившая на волю духа, была в замешательстве – существа тонких миров всегда видели все иначе, и взор их был острее. Сейчас же разглядеть потоки сил оказалось еще труднее, чем в человеческом обличье – все терялось в густом тумане, заволакивавшим Рощу. Из дымчатого марева вырастали силуэты исполинских деревьев, которые сейчас выглядели как-то ломко и хрупко, белело небо над головой, снег крошился на подушках серебристого мха. Звук тоже воспринимался совсем не так, как должен был в таком состоянии: он словно потерял объем и полноту – Маре казалось, что ее швырнули под воду, и ведьма чувствовала себя почти оглушенной и беспомощной. К счастью, чутье не исчезло и не ослабело – это помогло ей сразу же взять верное направление и двигаться в сторону Илеона почти уверенно. Мара чувствовала точку, где когда-то кипела жизнь – поселения, гнездовья и норы всегда оставляли след в пространстве, и от него по тонким незримым нитям катилась рябь. Существу, свитому из этих нитей, найти их ничего не стоило, а потому волчица безошибочно определила расстояние до города дриад. Связь с телом ощущалась плотной и крепкой, надежной, а единственным, что тревожило ее сознание сейчас, была эта странная пелена, которая становилась все гуще по мере того, как дух приближался к Илеону. Мара не знала, сколько прошло времени, прежде чем она достигла окрестностей города – скорее всего, едва ли больше минуты: время не имело над ней власти, и в этом заключалось еще одно преимущество бестелесной формы. У нее была цель: узнать, что сотворили дикие в Илеоне – и иметь возможность сделать для себя хоть какие-то выводы о том, с кем им придется сразиться. В нынешней форме такая задача не должна была занять много времени – но Мара никогда не сталкивалась с темными духами, будучи вне тела, и понятия не имела, какие последствия такая встреча может за собой повлечь. Духу не обязательно было возвращаться к телу, чтоб слиться с ним. В ситуации, требующей мгновенного действия, Мара могла буквально втащить сущность обратно в себя, где бы та ни находилась – однако это грозило неприятностями: подобная резкость неизменно сопровождалась болезненным и долгим привыканием духа к телу и их частичной разделенностью, которая исчезала только спустя время. До этого момента такая разделенность проявлялась в плохой координации движений, неспособности сфокусировать взгляд или выразить свою мысль вслух. Мара надеялась, что ей не придется проходить через такое снова: не время и не место для того. Будучи лесной ведьмой, она могла бы заставить духа принимать любые формы – сущность сумела бы воплотиться птицей, зверем, любой тварью Бессмертного. Если бы ведьма вернулась к Нему и соединила свое сердце с Великой Пустотой, ей дана была бы милость стать духом-хранителем Гарварны и возвратиться в мир – смешливой лиреаной, проказливой кельди или прячущейся среди ночных шорохов-шепотов иль-веанэ… Однако у нынешней формы ее было преимущество: пускай она и не могла дать достойный отпор дикому духу – но и тот чувствовал ее как обыкновенного зверя, а потому мог счесть ее неопасным созданием. Собственные ощущения сейчас скорее сбивали с толку, нежели помогали, однако как-либо изменить это она не могла: Мара знала, что сильные ведьмы, отжившие век, умели наделять форму своего духа способностями телесной формы – и наоборот. Это позволяло им пользоваться всеми возможностями человеческого тела и тела тонкого, в зависимости от ситуации превращая данное Бессмертным в защиту. Ее уровень контакта и контроля был еще не настолько высок, а потому приходилось попросту глядеть в оба и ловить каждый отголосок силы, доносившийся до нее. Она уже видела впереди стволы, обвитые лестницами, переброшенные от ветви до ветви мосты – а потому сбавила шаг, а затем и вовсе остановилась, притаившись туманным зверем в расползающихся корнях. Связь с телом, оставшимся далеко отсюда, ощущалась сильной, и это успокаивало – и Мара решила сосредоточиться на том, зачем пришла, и оставить в стороне все прочее. Все города дриад были построены так же, как Гэллот – и представляли собой тесную группу древ-домов, связанных меж собой сплетенными ветвями, мостками, площадками и ярусными спусками. Свободного пространства вверху почти не было: его занимали воздушные улочки, устроенные прямо на широких крепких ветках. Внизу землю расчищали от мха – сейчас под тонким слоем снега прятались пашни. Мара видела и наземные постройки – несмотря на то, что дриады предпочитали жить кучно, Илеон просматривался хорошо и у земли места меж деревьев было достаточно, чтоб пустота привольно разливалась. Дух в волчьем обличье застыл в корнях, вглядываясь в серебристое марево дня и сливаясь с потоками энергий. Ни живого тепла, ни проблеска цвета – только ровная, изредка рябящая пустота, оглушающая и бесприютная. Мара ждала хотя бы эха, что могло бы докатиться до нее из города, но и его не последовало. Где-то за пределами Илеона прятались дикие – ведьма ощущала их и почти видела их тени, движущиеся в бледном сиянии дня, напоминающие расползающиеся в воде капли густой темной краски. Однако сам город пустовал, и ни следа живой дриады в нем не было. Мара колебалась: с одной стороны, нужно войти в Илеон и проверить, действительно ли в нем никого не осталось – по тем или иным причинам, ведьма не торопилась покуда в суждениях; с другой стороны, сомнения одолевали ее – было что-то настораживающее в том, как туманилось все вокруг, как искажались привычные глазу духа оттенки и формы. Ведьма не верила в то, что так проявлялись собственные энергии Рощи – она прекрасно помнила, как ощущались потоки сил в мирное время, и ничего общего с нынешним отыскать не могла. У меня всегда есть возможность уйти. Это не слишком помогло преодолеть сомнения – да и ей не хотелось выпадать из реальности после резкого соединения тела с духом, однако иного у Мары не было, и следовало наконец что-то решить. Еще раз взвесив все, она выбралась из своего убежища и потрусила к тающим в прозрачном мареве силуэтам древ Илеона. Он на самом деле опустел: стояла звенящая тишина, которую не нарушал даже шорох осыпавшегося с ветви снега. Из-за колючих серебристых мхов, укрытых инеем, и светлых почти до белизны стволов Илеон казался тонущим в сиянии – и перламутровое небо над кронами только углубляло это ощущение. Мара бесшумной тенью скользила от дерева к дереву, прислушиваясь к тому, таится ли живое существо внутри недвижимого исполина – и ничего не находила. Деревья дриад, которые на самом деле обладали едва ли не собственным духом, были пусты и тихи, и в этой пустоте ей виделась мертвенность. Как будто внутри могилы… Она обходила наземные улочки Илеона и находила лишь редкие следы на снегу, постоянно обрывающиеся – словно что-то падало на землю и тут же взмывало снова. Кое-где белую кору распарывали длинные бугристые борозды, и Маре почему-то становилось жутко, стоило лишь приглядеться к ним: они напоминали раны на коже и внутри них влажно поблескивал темный сок, пахнущий ржавым железом. Можно было проверить и сами дома, забравшись на верхние ярусы – однако для этого ей следовало изменить форму духа, а для того необходимо вернуться к телу: перестраивать облик напрямую ведьма не умела. Запрокинув голову, Мара разглядывала лозы, что укрывали арки входов в древа – те почему-то казались словно заиндевевшими, обледенелыми. Ушла мягкость из вечнозеленых листьев, стебли их вились жесткой проволокой, почти что решеткой, не позволяющей войти внутрь. Когда она смотрела на один из таких входов, на один миг ей почудилось, будто кто-то прижался к лозам изнутри, разглядывая ее – но стоило ей приглядеться, замерев у земли, как это нечто исчезло. Ведьма помнила, что дриады, столкнувшись с дикими, мучительно умирали, а не обращались в темных духов – а потому не знала, действительно ли кто-то прятался внутри древесного дома. Ощущения ее молчали, и Мара, мгновенно сосредоточившая все внимание на древе, не нашла в нем ничего. От этого становилось жутко, еще более жутко, чем в Мертволесье – там все говорило об опасности. Здесь же само пространство усыпляло бдительность, а прозрачная красота Рощи притупляла чуткость к миру. Ведьма не сомневалась в том, что так сказывалось влияние диких, но это и тревожило больше всего: она еще не сталкивалась с тем, чтоб дух мог так исказить мир вокруг себя, не затронув при этом его физической оболочки. Да и нужно было понять, где затаились дикие – и найти их прежде, чем они доберутся до следующего города. Или до их отряда. Мысль вывела Мару из странного оцепенения: ей нужно было вернуться и попытаться еще раз договориться с Нанкирой. Та, быть может, и могла выполнить свое обещание, если бы узнала, что ведьма вопреки ее запрету пробралась в Илеон – однако дриады не могли возбранить духу находиться в Вечной Роще. Значит, у ведьмы оставалось хоть какое-то преимущество: бестелесную форму ей никто использовать не запрещал. Решив, что пора уходить, Мара, стараясь держаться поближе к деревьям, выбралась из Илеона и устремилась обратно к лагерю по своим же следам. Обычно диким сложно было считывать следы детей Бессмертного, принявших тонкую форму – однако ведьма сомневалась в том, что ныне можно было ожидать привычного развития событий. Она не могла спутать следы или стереть – а потому неслась быстрее ветра: ей нужно было выиграть время и подстраховаться на тот случай, если дикие уже ощутили ее присутствие в Илеоне и теперь идут за ней. Быть может, она могла бы увести их прочь от лагеря, но ее тело долго не продержится. Да и Мара не знала, как одолеть духов в этой форме – а те ведь могли и разделиться и отправиться не только за ней, но и в лагерь, где осталась Даэн. Ведьма не могла позволить себе даже просто думать о том, что они окажутся отрезаны друг от друга врагом, а потому торопилась еще сильнее. Быть может, Птица уже нашла ее лишенное духа тело – Мара надеялась, что Коршун сразу все поняла и не изводилась сейчас от тревоги. Впрочем, даже это могло отойти на второй план: главной проблемой оставались дикие, скрывающиеся где-то в Роще, и даже ведьма не сумела ощутить хотя бы приблизительное их местонахождение. Она преодолела расстояние от Илеона до лагеря в считанные минуты: законы времени и пространства не действовали на ее тонкое тело, в облике волчицы она могла существовать вне их. Единственным законом оставалась смерть, и в руках у нее были мерные часы, с помощью которых та следила за тем, сколько Мара находилась вне тела. К счастью, ни разу еще ей не доводилось достигать опасного предела, за которым связь духа и материи начинала истончаться, а потом и вовсе исчезала. С каждым разом ведьме удавалось немного продлить отмеренный ей срок, но окончательно избавиться от барьера Мара не сумела бы даже отжив века. Если тело утягивало за собой в могилу и дух, и тот не успевал отделиться от оболочки, то Бессмертный через какое-то время позволял духу вернуться обратно в новой телесной форме, забрав всю его память и позволив снова войти в цикл возрождений. Разделение так или иначе тоже влекло за собой смерть для тела, рано или поздно, и от нее невозможно было сбежать: с гибелью телесной оболочки разрушались связи с бестелесной оболочкой, и та продолжала свое существование в мире как создание чистое, забывшее былую жизнь. Мара отчего-то страшилась такой судьбы – скорее всего, из-за того, что у нее была Даэн, и потерять ее ведьма не могла. Ты бы даже не вспомнила ее, если бы так случилось. Это все просто больше не имело бы значения. Осталась бы только вечность, которая оборвалась бы одним из Изломов, а дальше… Дальше начиналось Ничто, черная воронка, жадно поглощающая все, до чего только могла дотянуться, разрушение настолько всеобъемлющее, что сам фундамент мира, его основа – изначальные энергии – распадались и прекращали существовать. Абсолютное отсутствие – Мара не могла охватить его своей мыслью и не слишком хотела думать о нем. Как бы там ни было, даже самый мудрый разум не обладал достаточной остротой для того, чтоб предсказывать или предполагать, что же начиналось за чертой смерти, а себя Мара и подавно не считала мудрой. Наверняка она знала одно: Излом на самом деле будет рубежом, и по одну его сторону проляжет жизнь под очами Бессмертного, а по другую расстелется пустота, долготерпеливая, ласкающаяся, будто изголодавшаяся по живому теплу. И примет его в себя она с радостью – как принимала всякого, кого пожелала. Даэн на самом деле уже нашла ее – прислонившись спиной к древу, она из-под полуприкрытых век глядела на лежащую на берегу реки Мару, то ли наблюдая за телом, то ли оберегая его. Дух ощущал легкую рябь ее волнения, беспокойства, но внешне Птица оставалась собранной и расслабленной. На фоне прозрачной, светлой Рощи Даэн смотрелась странно: больше всего на свете тавранка действительно напоминала хищную птицу, парившую среди облаков. Она заметила духа, когда волчица, сбавив шаг до уловимого человеческому глазу темпа, вышла к реке. Вскинув на нее глаза, Даэн наблюдала, как существо приближается к телу, нагнув голову к земле, как ложится рядом с ним, и Мара еще успела подумать о том, как же странно, должно быть, было Коршуну наблюдать за происходящим, а в следующий миг ее буквально утянуло в собственное тело, и все мысли исчезли, уступив место кристальной чистоте и тянущей боли. Сейчас все происходило гораздо легче, чем какое-то время назад. Мара научилась снижать интенсивность болевых ощущений при соединении – а может быть, научилась игнорировать их. Так или иначе, ломало ее не слишком долго – да и Птица оказалась совсем рядом, и тепло ее рук стало тем ощущением, что помогло духу привыкнуть к ограниченности телесной формы. - Тише, - она слышала, как Даэн успокаивающе тихонько говорит с ней, мягко касаясь кончиками пальцев холодного лба, скул, подбородка, - Тише. Все хорошо. Ты в порядке? - Все хорошо, - повторила за ней Мара, постепенно выравнивая ритм биения сердца и собственное дыхание. Привыкание проходило почти что мягко, и вскоре ведьма даже сумела сесть без помощи Птицы, а затем и подняться на ноги: обычно это требовало больше времени, - В полном, не тревожься. Ныне все легко. - Что ты выяснила? – без обиняков спросила Коршун. Руку она держала у локтя Мары – так, словно готова была подхватить ведьму в любой момент, и от того стало теплее. Она уже собиралась ответить Птице, когда взгляд той как-то плавно соскользнул с лица Мары, устремившись куда-то вверх ей за спину. Жесткие пальцы сомкнулись на запястье ведьмы – Даэн рывком дернула ее на себя, буквально толкая за свое плечо, а сама отступила назад, тесня ведьму поближе к дереву. Развернувшись, Мара какое-то мгновение искала то, что привлекло внимание женщины – и нашла практически сразу же. Зимой древа Рощи не сбрасывали листву – но кроны становились реже и не закрывали небо сплошным пологом. Перламутровые облака виднелись в просветах меж бледно-зеленых листьев, и там, где деревья спускались к берегу, ныряя в низину, пространства было чуть больше. Его пересекали крылатые тени, что были гораздо крупнее птиц, и Маре не пришлось вглядываться долго, чтоб рассмотреть, как напоминают их тела человеческие. Их разделяла высота – и расстояние, существа находились относительно далеко от лагеря, хоть и Мара прекрасно понимала, насколько же иллюзорно это с учетом того, как хорошо они с Даэн видели их с земли. Когда листва вновь скрыла существ от глаз женщин, Коршун негромко молвила: - Нужно предупредить Нанкиру и остальных. Не думаю, что у нас осталось время для рассуждений о том, какое действие предпринять – если только это не существа, которые не желают никому навредить. - Это не кельди, - уже на ходу заговорила Мара, вместе с Птицей выбираясь из низинки, - Не дитя Бессмертного – кельди не способны взлететь так высоко, они умеют лишь парить над землей… Да и в Роще делать им нечего – слишком далеко от их троп, не говоря уже о том, что им должно ныне спать. Я не знаю, что это за создания – доселе таких не видала. - Скаах тоже никто не видел давным-давно. Однако это не помешало тем предстать перед нами во плоти и попытаться убить нас. Судя по всему, не одни они заметили незваных гостей в Роще: в лагере царило тревожное оживление – впрочем, практически безмолвное. Рядовые лучницы рассредоточились на местности, держась в тени деревьев и вглядываясь за завесу ветвей. Все разговоры мгновенно свернулись, над поляной повисла тишина. Дриады не разбивали особо много палаток на своих стоянках – ставили одну для совещаний командования, одну для припасов; спать предпочитали под открытым небом, расчищая мох от снега, пищу готовили на колдовских кострах, и с высоты их лагерь углядеть было тяжело. Нанкира со старшими лучницами по-прежнему решали, что делать дальше, и потому Мара рассудила, что стоит обратиться к Энифере – уж ее-то дриады послушают охотнее, чем двух чужеземок. Волшебница замерла, прижавшись спиной к стволу древа и вскинув голову вверх. Отсутствующий взгляд ищуще шарил по белым молниям ветвей, прорезавшим облака бледных листьев. - Нужно сказать об этом Нанкире, - приникая к дереву рядом с ней, требовательно заговорила Мара, - Она должна принять решение – мы не знаем, что это и куда оно направляется. Если будем медлить – попадем в ловушку или опоздаем, когда они нападут на другой город. - Мы прекрасно знаем, что это, - негромко ответила ей волшебница, и в голосе ее слышалась болезненная резкость, которая удивила Мару: обычно самообладанию Эниферы можно было завидовать только, - Разведчицы доложили, что Илеон пуст, и что там явно была битва - и выживших они не увидели. Да, они следили издалека, но… - Выживших и я не увидела, - тихо, чтоб услышала только она, молвила ведьма. Энифера бросила на нее короткий взгляд, однако лишь едва заметно кивнула, показывая, что поняла Мару. Ведьма продолжила, на ходу соображая, что могло бы помочь им, - Можно было бы попытаться отследить, куда они движутся. В Роще силы твоей крови растворены, и они не почуют, если это сделаешь ты. Обернись потоком, прислушайся к нему – и останешься незамеченной. Мое касание они мгновенно заметят, и тогда всем нам несдобровать. Да и Нанкира не подумает, что я вмешиваюсь в дела дриад. - Я не стану делать этого, - напряженно вглядываясь вверх, отрезала волшебница. Существа скрылись из виду и больше не показывались, но никто не двигался с места, - Разве же ты еще не поняла? Для нас любой контакт с темным существом опасен, даже настолько тонкий. Он мгновенно захватывает нас и начинает разрушать. Лучницам проще – но не мне. Я связана с Рощей сильнее, чем они – и первый же удар приму я. Мне и без того трудно здесь. Да, они меня не заметят – зато я тут же выйду из строя и ничем не смогу быть полезна. Здесь я лишь для того, чтоб предупредить волшебниц иных Ветвей об опасности, если на нас нападут. Чтобы они увели дриад в древа-дома и запечатали их там до времени, покуда опасность не исчезнет. Это – все, что я успею сделать, пребывая в сознании. - Значит, такова официальная политика Гэллота? – Мара неверяще покачала головой. Она старалась говорить безо всяких эмоций, но сдержать изумление и бессильную злость было трудно, - Отказываться от любой помощи извне, соглашаясь даже на гибель своих же и выставляя под удар смертников, лишь бы сберечь свою гордость? Что происходит в сердце Рощи? Неужели Арна не понимает… - Я не имею права судить, что правительница понимает, а что нет, - оборвала ее Энифера, - Мое дело – выполнить свой долг. Я хотела бы быть на твоей стороне, и ты это знаешь. И могу поддерживать тебя и пытаться повлиять на Нанкиру – ровно до тех пор, пока не придет время сделать то, зачем я здесь на самом деле. Мне может нравиться это, может не нравиться, но я помогаю своему народу тем способом, каким умею. Если я окажусь полезна Гэллоту – что ж, славно. Едва ли не только что ты сказала мне, что от слов своих не отступишься, что на самом деле желаешь помочь нам – так сделай это. Сделай то, что предложила мне. - Но тогда дикие почуют нас, я ведь сказала уже. И мы окажемся в ловушке, - Маре казалось, что она не слишком осознает происходящее. Энифера почему-то выглядела изможденной, в черных глазах появился лихорадочный блеск. От обычной ее невозмутимости не осталось и следа – даже лицо дриады осунулось за какие-то считанные мгновения. - Мы отвлечем их внимание на себя. Они не станут нападать на другие города – их целью будем мы. Ты и твои силы привлекут их – ведь ты говорила, что способна отразить их натиск. Так отрази. Призови их – и уничтожь. Я ведь не зря тебя спросила, действительно ли ты можешь и хочешь помочь, - дриада чуть сощурилась, разглядывая ее лицо, - Вот тебе свобода. Делай то, зачем ты здесь. - Это безумие – звать их сейчас, когда мы ничего не знаем о них, - ведьма покачала головой, - Нужно застать их врасплох, нужно понимать, куда они направляются, сколько их… Только тогда такие действия будут иметь смысл! - Дело не в этом, Мара, - Энифера вдруг странно улыбнулась, - Дело в том, что тебе страшно. И ты боишься предпринять что-либо, не чувствуя никакой опоры. И мы предупреждали тебя об этом, и отговаривали вас от идеи идти вместе с нами. Однако ты решила, что способна справиться со своим страхом – а я в какой-то момент поверила тебе. Не знаю, сколько времени на это у тебя осталось, однако ты уже здесь. И уйти не можешь, потому что выбор был сделан тобой, и никто тебя к нему не принуждал. Все решения ты принимала сама. Быть может, все дело в этом: мы прекрасно знаем разницу между желанием и долгом, потому что второе не оставляет возможности для отступления. Роща не желает принимать помощь со стороны не из гордости – а лишь потому, что для всех чужаков существует лишь желание помочь, а желаниям свойственно меняться, трансформироваться, появляться и исчезать. В этом нет твоей вины как таковой – это всего лишь… твоя природа. Ты – не часть народа, и долга перед нами у тебя нет. Значит, нет того, что держало бы тебя куда крепче желания. Значит, мы не можем рассчитывать на тебя. Наверное, именно это нам стоило сказать тебе еще до того, как мы покинули Мириласс. Возможно, тогда ты еще раз подумала бы о том, на самом ли деле ты можешь что-то изменить. - Если желание искреннее, оно способно разрушить самые надежные цепи, - недолго помолчав, наконец ответила Мара, - И смести все на своем пути. Долг – это всегда хомут и клеть, и его сложно полюбить. - В таком случае, пересмотри еще раз свои намерения и степень их искренности, - Энифера наконец отступила от древа: пока они беседовали, лучницы уже начали вновь переговариваться, выбравшись из тени деревьев, и теперь все ожидали слова Нанкиры, которая как раз показалась из палатки. Волшебница наградила Мару еще одним долгим взглядом, и с ее лица все никак не сходила кривая усмешка, - Потому что пока что твое желание не торопится вести тебя вперед и сметать твои сомнения, страхи… Слова остаются просто словами, Мара, ничем более. Мне бы очень хотелось действительно верить тебе – но верить можно только действиям, а не словам. Знай: я не желаю пристыдить тебя или оскорбить. Просто есть правда, от которой никуда не деться, и она состоит в том, что иногда те, у кого нет выбора, гораздо сильнее тех, у кого он есть. И действовать им проще, потому что они не имеют права уйти. Замолчав, Энифера оставила ее, направившись к Нанкире, вокруг которой уже собрались дриады – а Мара ощутила такое бессилие, какого никогда не испытывала. Оно давило на плечи, пережимало горло и переплавлялось в самую настоящую телесную боль, и отпихнуть его было невозможно. Может быть, для Эниферы все на самом деле выглядело так, и в том была ее истина – однако ведьма точно так же знала и то, что все зависело от точки зрения, от угла, из которого отдельное существо глядело на мир. Вот только был ли смысл доказывать это кому-либо, убеждать всех окружающих в том, что любое действие равноценно другому действию, любой выбор равен другому – и имели они одинаковую силу… Мара вдруг поняла, что не может больше искать нужные слова, лавировать между правдой одного человека и правдой целого народа, правдой объективной и правдой субъективной – это все вдруг показалось шелухой, сухо шелестящей на ветру и облетающей лохмотьями со скелета целого мира. Она сама ныне стояла перед лицом собственного страха и не знала, как ей рассуждать о долге и желании. Долг, наверное, должен выглядеть как высшее предназначение, желание же – как блажь, подобная столбу пыли на ветру: куда повеет на приволье, туда и будет волочь. Вот только почему-то не было принято говорить о том, что и за тем, и за другим может стоять страх. И мир знал столько славных песен и историй о том, как герои играючи преодолевали все трудности, перемахивая через горы, сражаясь с чудищами – и никому в голову не приходило поведать о том, что тяжелее всего бороться с теми чудовищами, что день за днем бросаются на каждого человека. И уже ни имело значения, что становилось движущей силой – долг или желание; когда не оставалось больше ничего, за что можно было бы держаться, эти категории переплавлялись в одно-единственное стремление – спастись, вырваться из плена сомнений, сделать это любой ценой. А бывало и иначе: бывало, что страх ломал самый хребет, и как потом ты соберешь себя, как спасешь? Что ты можешь сделать, когда ты нем, глух и гол, а перед тобой разверзает пасть все то, что было вскормлено тобою же, все твои ужасы и опасения, все, что росло с тобою же и тобой питалось? Смерть принимала тысячи ликов, смерть примеряла на себя сотни масок, и в каждой маске Мара с ужасом узнавала свои черты. Даэн была совсем рядом – Мара ощутила ее ладонь на своем плече, пошатнувшись. Ее голос долетел до ведьмы будто издалека, но она ухватилась за звук его, словно за соломинку, которая странным образом удерживала ее от падения в пропасть. - Ты не одна. Просто знай это: я на твоей стороне, что бы ты ни сделала. Я с тобой. - Спасибо, - шепнула ей Мара, не совсем понимая, что говорит. Дриады спешно сворачивали лагерь, Нанкира раздавала указания, Энифера больше не смотрела на нее. Ее сознание фиксировало все детали и мелочи, картинки отпечатывались на внутренней стороне век, и ярче всего была одна: темнота за серебряным маревом, распахнувшая голодную пасть. Зверь на длинных лапах, с выгнутым коромыслом хребтом, с выпирающими ребрами, впалым животом и глубоко запавшими глазами, с опущенной низко к земле косматой головой. Этот образ уже приходил к ней, и ведьма не знала, был ли он реален – но готова была хоть чем клясться, что страх должен был выглядеть именно так. Отряд взял курс на юго-восток от Илеона, в ту же сторону, куда предположительно направлялся враг. Они не старались идти на опережение – но продвигались так быстро, как только могли. День все еще был в разгаре, но Мара уже чуяла, как далеко на востоке выползает из-за края мира мгла, медленно и лениво потягивается, будто большая и сильная кошка. Пройдет еще час, прежде чем сумерки начнут отвоевывать земли у света, шаг за шагом закрывая темным знаменем небо – а с наступлением ночи дикие войдут в полную силу, станут чуткими, проворными. Солнце не пугало их, но ведьма давно уже выяснила, что во мраке духи ощущали себя комфортнее. Говаривали, что таковой была природа всех детей Бессмертного, даже проклятых: в Великой Пустоте не существовало цветов, привычных глазу человеческому – там любой смертный увидел бы лишь мглу ночного неба с редкими росчерками сияния. Духи же наблюдали его истинную красоту, и в зримом мире могли отыскать нечто подобное лишь в темноте. Потому они и таились в тенистых оврагах, потому и показывались чаще всего после заката. Мара в волчьем обличье могла увидеть лишь тень той красоты, что представала перед бесплотными детьми Бессмертного ночами. Иной спектр зрения делал их пребывание под солнцем трудным, сбивал их с толку, и в особенности это касалось диких. Ведьма знала, что их отряд станет мишенью в тот же миг, как вечер укроет Рощу – если уже не стал: Нанкира решила попытаться отследить их, но больше враг не показывался, и это теперь напоминало блуждание вслепую. Если крылатые создания не сменили курс, то они должны были добраться до еще одного города дриад – Хейдирг, или Город-на-камнях, считали ближайшим к Илеону крупным поселением. Мара считала, что нынешний путь не имел никакого смысла: дриады уступали диким в скорости передвижения и отставали от них на несколько часов минимум – и к моменту, когда отряд все же доберется до Хейдирга, тот тоже опустеет. С другой стороны, дикие могли давным-давно сменить направление, и как тогда узнать, где они? Энифера в одном была права: Мара могла узнать это, но в таком случае духи мгновенно почувствуют их – и найдут. Пожалуй, это действие имело больше смысла, чем любые другие – но для того ей нужна была совершенная тишина внутри, а не мечущееся в панике сердце, вдруг осознавшее, как незаметно и тихо все тревоги подкрались к нему, окружили и теперь все сильнее сжимали кольцо. Маре казалось, что она почти готова сделать этот шаг – но всякий раз, когда она тянулась к источнику силы в своей груди, к горлу ледяной волной подкатывал ужас, омывая ее ребра очередным приступом боли. Она уже делала это – и чуть не погубила себя, Даэн и других Птиц. Она училась едва ли не все время – но этого могло оказаться недостаточно. Вокруг них туманом расползалась чужая воля, давящая и тяжелая, пугающая, и столько ее было, что Мара понимала: в одиночку она не сумеет преодолеть это сопротивление. В Мертволесье такое осознание не пришло к ней просто потому, что она даже не предполагала, с чем ей доведется встретиться, что придется сделать. Теперь Мара знала способ, могла оценить свои силы – и понимала, как их мало, до нелепого мало. А может быть, ты просто на самом деле боишься умереть. Научившись видеть опасность, осознала ее настоящую меру – и понимаешь теперь, что не готова уходить в пустоту. Потому что на твоем веку было мало счастья, и теперь ты держишься за него, как зверь, когтями и зубами, и панически боишься того, что будешь лишена его. Отпустить всегда страшно – там впереди не будет ничего, если ты сейчас умрешь. Всей твоей мудрости, всего твоего принятия и смирения сейчас не хватает, не так ли? Ты знаешь Его пустоту – но не хочешь туда. И милость Его теперь кажется тебе ложью и ядом, правда же? Он не заменит тебе ее. Его вечный покой и благость – ничто по сравнению с тем, как она на тебя глядит. И теперь – ты отдай все, что есть у тебя, добровольно. Жертвуй ею, жертвуй собой – с нею, смотри на нее: скоро ее не будет у тебя. Больше ничего не будет. Если она выживет после того, как ты уйдешь – ты, быть может, встретишь ее однажды – но она не увидит тебя, и не дотронется до твоей руки. А если и увидит – не признает. Ты больше не скажешь ей, что в ее глазах солнце плавится. Не будет вашего с ней дома с тихим крыльцом и приютным очагом, со стуком падающих оземь яблок. Вот и держишься за нее сейчас, желая оттянуть этот миг до последнего – потому что и сама не веришь, что не умрешь, что переживешь это… Вот тебе правда: это все исчезает. Ты уже теряешь все – и ее ты тоже уже теряешь. Не успев даже поверить в то, что вы наконец друг друга обрели. Зови сейчас духов – и хорони себя в ждущую тебя земную колыбель, и ее тоже хорони. Не позовешь – и это случится позже, через день, или два, через луну. У тебя будет еще секунда времени, прежде чем все обратится пеплом и канет в ничто. Мара вдруг остро поняла, сколь многое было упущено ею – сколько простых радостей, сколько тихих моментов мира, которые она могла бы разделить с Даэн. Те же, что уже были прожиты ими, бросились в лицо огневым жаром, едва ли не обжигая роговицу. Страх и боль лишь крепли, вызревая тяжелой ягодой, что гнила изнутри, умерщвляя себя саму. Она вспомнила, как тихо шептала Птице впервые, что однажды Даэн все поймет, что она, Мара, не боится ничего – но все это оказалось ложью. Потому что сама ведьма до сих пор не понимала того, что должно произойти, на самом деле не понимала. Переживание смерти помогло ей выжить – и оно же щедро накормило собой все ее страхи, помогая им вырасти и укрепиться. Обо всем этом было так легко рассуждать под сенью Гарварны, когда осень густела в воздухе, пряла туманы на буром веретене пожухлых трав и оседала холодной росой стылым утром. И ведьма ощущала небесный покой, внимая мудрому фаралла, внимая хеледам, внимая всем вечным детям Бессмертного, которые жили с ней бок о бок – ведь те совершенно точно знали, о чем говорят. И так правильно было касаться губами щек Даэн, шепча ей в темноте пещер Лореотта, что имен у них нет, и что мир непременно сбережет их – а потом допьяна ее целовать, любить ее, дышать ею. И даже в Мертволесье Мара знала, что все сумеет, когда распахивала свое сердце навстречу потоку, о каком представления не имела даже. Страшно стало потом – когда она не сумела этот поток остановить. Много позже – когда женщина с глазами змеи повадилась ходить к ней в сны и сводить ее с ума. Когда всюду, куда бы они ни шли, их ждало неверие и презрение. Когда не было ничего, кроме ожидания. Когда они уходили из Алариса, оставляя за спиной его вечное лето и ныряя в бушевавшую за барьером бурю. Страшно было теперь, когда ведьма видела, как на глазах меркнет дневной свет, уступая место темноте. Никто не расскажет о том, что по-настоящему страшно становится, когда сделаешь первый шаг. Никто не расскажет о том, сколько боли ожидает тебя на выбранном пути, сколько ужасов и кошмаров, сколько сомнений, лезущих из каждой тени. Все, что ты знал – просто больше не будет иметь значения, и все, что ты сотни, тысячи раз говорил другим, желая утешить, залечить, помочь – обратится в прах для тебя самого. Ибо ты останешься один – наедине с собой. И даже самый близкий человек не сумеет тебя уберечь, как не сумеет и божество, которому на алтарь ты носишь свои молитвы, как не сумеет сталь, как не сумеет ворожба. Перед своими страхами ты беззащитен, потому что они кормятся тобой, врастают в тебя, пускают корни, зарываясь глубже в твое сердце, оплетают его тесно и пьют его.Мара теперь видела это – и хотелось лишь горько смеяться оттого, что раньше она и не думала, что на самом деле все будет именно так. Но как ты можешь знать, как будет, откуда? Об этом не пишут в книгах. Об этом не принято баять у очага. Никто не желает лелеять свою боль, демонстрировать другим свою слабость, признавать неспособность противостоять ужасу. Нам зазорно испытывать страх. И никто не расскажет, что очень просто назваться сильным – и во сто крат сложнее быть им. Ведьма взглянула на Даэн – та шла рядом, устремленная вперед, и горло снова пережало, да так, что стало нечем дышать. Ведь тебе тоже страшно. Ты ведь тоже борешься со своими кошмарами денно и нощно – но ты гораздо честнее меня. Крылатая моя, как же мне жаль, что я не сумела стать тебе самой надежной опорой, знала бы ты, как мне жаль… Коршун будто почувствовала ее мысли: она обернулась к Маре – женщина увидела сосредоточенную складочку меж ее бровей, решительный спокойный взгляд, светлое лицо, обрамленное агатовым капризным завитком. Даэн была красивой – а еще она была самым сильным человеком из всех, кого в мир привел Бессмертный, и теперь ведьма могла вообразить себе меру ее силы: даже испытывая страх, Птица боролась так, словно уже победила, и ей оставался какой-то последний шаг. Всего лишь один шажок до заветной двери. - Все хорошо, - вдруг сказала Даэн, ясно глядя ей прямо в глаза, - Все будет хорошо, Мара. И все мгновенно ожило, все нити стянулись тугим узлом, путанным клубком, петли которого переползали подобно змеям, и мир пришел в движение. Рядом просвистела стрела, рассекая пространство, вскрикнул кто-то, привлекая внимание к чему-то, Даэн отвернулась, и ветер отшвырнул назад выпростанную из косы прядь, дриады перегруппировывались, становясь спина к спине – широким кольцом – и тесня их с Птицей поближе к центру. Сумерки уже налились, заволокли собой пространство, утопив серебро в темных водах – и из этих сумерек к ним со всех сторон шли существа, за спинами которых хищными гребнями изгибались крылья. Мара видела их длинные руки и худые тела – и отстраненно думала, что их кости должны быть легкими, чтоб духи могли летать; материя, из которой состояла их плоть, не имела ничего общего с плотью человеческой, однако все же имела вес. Она даже не вздрогнула, когда поняла, что у каждого из них три глаза – и распахнут лишь тот, что во лбу, и его затягивает белый туман. Видений и шепотов не было – лишь белые луны жутких пустых глаз, приковывающие к себе все внимание. Мара видела их движения так, словно смотрела сквозь воду – они странно смазывались, рябили, будто кто-то бросил камень и разбил ровное отражение на поверхности пруда. Ощетинившийся стрелами круг лучниц замер солнцем с несколькими десятками лучей, дикие же медленно выступали из-за деревьев, скользя к ним облачным маревом. Ведьма поняла, что не может и шевельнуться – но это не вызвало никаких эмоций. За ее спиной, сжавшись в комок и поскуливая, дрожала Энифера, впившись пальцами в гладкий череп. Крылья в ладонях Даэн действительно больше всего на свете напоминали теперь продолжения ее рук – острые перья, ловящие скудные остатки света на самую свою кромку. Страх пропал, и на место его пришло абсолютное оцепенение, и если бы Мара не знала себя, то точно решила бы, что дух ее был сначала выброшен из тела, а потом втащен обратно – и теперь они не подчинялись друг другу, существуя вместе – но при том отдельно. Оцепенение не исчезло даже тогда, когда часть диких взмыла в воздух над ними, поднимаясь выше – Мара знала, чтоб разогнаться. Они были и на ветвях вокруг, с неестественно выгнутыми локтями, похожие скорее на крылатых пауков, нежели на птичье племя. Острые углы их тел, казалось, скрывали в себе пружины, что готовы были распрямиться в любой миг. Тетива глухо щелкнула где-то рядом, еще раз, чуть дальше, и еще. Стрелы летели точно в цель – но каждый раз оказывались пойманы тонкой рукой с выпирающими под кожей косточками. Дриады сомкнули кольцо теснее – некоторые теперь целились вверх, туда, где устроились дикие, словно хищники на краю ловчей ямы. Духи теперь были ближе, и Мара не понимала, почему не заметила их движения. А еще – почему они молчат, почему не пытаются проникнуть своей волей в сознание живых существ и воздействовать на него. Она просто видела, как они смотрят – а все остальное не имело значения, как-то ускользало от ее внимания. Ведьма слепо толкнулась в ту точку, где наливался тяжелым жаром ее дар, но он не отзывался, будто его отгородили стеной. Ужаса теперь не было – Мара поняла, что у нее осталось совсем немного времени. Теперь – по-настоящему поняла… И потому ей так странно было чувствовать, как дриады вокруг расходятся и сходятся вновь, как движутся вокруг нее, стараясь не стать живой мишенью. Потому она не слишком поняла, почему вперед бросается Даэн – и почему ее движения теперь тоже становятся смазанными, слишком быстрыми для обыкновенного взгляда. Мара видела – ее женщина становится иной, позволяя своей Богине слиться с собой, погружая свое сердце в Ее золотые руки. Петли клубка стягивались сильнее вокруг ведьмы, оплетали ее руки, тело, змеями ползли к шее, стараясь стать удавкой – а сама она оказалась где-то в бездвижье, и в ней власть взяло абсолютное оцепенение, и ничто не могло препятствовать тому. Тело Даэн тонуло в едва заметном золотистом свечении, а это свечение было лишь тусклым отсветом в окружающей мгле. Мара осознала, что смотрит на Птицу – и на то, как двигаются ее руки. Белые луны глаз мерцали вокруг нее, мигали, гасли, и на смену им приходили другие. Боль снова распустилась внутри, но ведьма теперь была лишь наблюдателем, она больше не проживала агонию – потому что больше не знала ничего, что отличалось бы от этой боли. Что-то в ее груди колотилось упруго о стену, которой был отделен от нее дар Бессмертного, и Мара даже не верила в то, что это нечто все же пробьется и позволит силе выплеснуться наружу. Она могла только смотреть на то, как Танцует Даэн – и думать о том, что у той глаза Бога. И как же красиво она умрет, если в этот миг он достанет ее… Мысль ей не принадлежала – а может, принадлежала целиком и полностью. Мысль впечаталась прямо в разум, вспорола грудную клеть, врезалась в ту стену, поползла первой трещиной. Из трещины хлынуло все отчаяние, которое Мара проживала так полно и глубоко каждую минуту, когда понимала, насколько малы их шансы. Она помнила – давным-давно Виска рассказывала ей сказку о могильном камне, под которым прячется смерть. У смерти есть два сокровища, и первое – это яд, который сожжет весь мир, а второе – нектар, убивающий саму смерть. И прежде, чем появится нектар, яд должен вытечь – и теперь ей казалось, что прямо сейчас могильный камень, которым кто-то накрыл ее сердце, трескается, и из него по ее телу сочится яд, распускаясь пожарищами боли под кожей. Эта боль стала нестерпимой, когда Даэн обернулась к ней – на короткий миг. Птица смотрела требовательно, она звала, и ее Богиня тоже звала, и сам Бессмертный звал – а дальше Коршун снова Танцевала, и крыло дикого заслонило ее силуэт от Мары, а вскинутая рука духа с почти птичьей когтистой кистью широко размахнулась, а белая луна поплыла прямо перед глазами, околдовывая своим мерцанием. И Мара не отводила от нее взгляда. Ощущения присутствия не упало на нее с высоты Межмирья, где должны были бродить в звездных садах боги – оно пришло снизу, от земли, из самых ее недр, где спали тысячелетиями кости, где черви баюкали сон мертвых скрежетом колыбельных без слов. Оно поднялось горячим потоком, преодолевая сопротивление почвы, проползая сквозь заброшенные звериные норы, втискиваясь в переплеты корней – и устремляясь к ней. Мара нашла ответ этой силе внутри себя самой, она увидела ту же самую силу в Даэн, воплощенную в ее Танце, что был свободен, будто горный поток, будто лавина, катящаяся с вершин. Ведьма все так же смотрела на белую луну, захватившую все ее сознание, но нектар уже поднимался из недр земли, просвечивая из-под слоя яда, чтобы влиться в нее, и Мара знала, что ей нужно всего лишь стать руслом для него. Тропой тому нектару были мертвые звери, сброшенная змеиная кожа, он скапливался в черепах людей, он нашел себе приют в безвестной могиле ее матери, в прахе ее – чтоб однажды Мара тоже стала дорогой для него. Милость Бессмертного не была разлита молоком в садах небесных созвездий – она оказалась зарыта глубоко в земле, и чтобы добраться до нее, нужно было сначала принять яд смерти, умыться им и испить его. Сила была горячей – куда горячее огня, если попытаться взять уголек в ладонь. Она была густой, будто вязкий ил, плотной, как мокрый песок, она легко проникала всюду, отвоевывая себе каждую частичку ее тела, затапливая ее вены живым пламенем. Мара снова увидела лицо Даэн – ей показалось, что в золотых глазах Птицы разгорались костры, пожирающие остов Великого Колеса. От кончика брови через висок, уходя под волосы, тянулась кровоточащая рана, делая облик Коршуна совсем уж хищным. Ведьма услышала ее голос – обещание, брошенное ею всему миру, а затем сила нашла себе путь, выталкиваемая из середины ее груди, и золото растеклось, высвечивая ночь и прорезая тени, сжигая белые луны и обращая их в пепел. Темнота осыпалась дождем, уходила в норы мертвых, и внутри себя Мара ощущала только заполненность. Больше не было ни страха, ни боли, ни сомнений, ни жалости. Сила пульсировала и билась, она была повсюду, и смерть ничего не могла сделать – путь к ее сокровищам был найден, и дорога вела под землю, а вовсе не к звездам, как когда-то думала Мара. Все это время она упорно тянулась вверх, к Пустоте Бессмертного – а оказалось, что ей нужно было тянуться вниз, к смерти, потому что внутри себя та удивительным образом берегла и то, что могло убить ее саму. Будь же счастлива и светла, моя небесная, говорила Мара своей Птице, глядя на нее сквозь мерцающее марево. Не зазорно испытывать страх. Не зазорно бояться всего вокруг. Страшно, когда решаешь сдаться тому – но я знаю тебя слишком хорошо. Ты совершенно точно не сдашься. Я буду с тобой и в самый темный час, и в самый радостный. Я буду оберегать тебя, где бы ты ни была. Все и правда будет хорошо, Даэн. Ей казалось, что Птица плакала – но этого, наверное, не могло быть, и влага на ее лице была лишь отблеском сияния. Мара поняла, что ее больше нет – тело стало прозрачным, распавшись на тысячи частиц, что все расширялись, и каждая из них была наполнена сиянием, и каждая из них сама обратилась этой густой, мощной силой, имени которой Мара не могла подобрать. Больше не было белых лун, и ведьма ощутила покой и умиротворение, какого не помнила давно уже. Она еще успела подумать о том, как же долго, должно быть, эта сила томилась в своей темнице под камнем, чтоб однажды пробиться наружу – и как же, должно быть, горько будет ей возвращаться обратно, когда что-то вдруг произошло, и неведомая воля потащила ее существо куда-то в единое ядро, сжимая его, вылепливая, словно горячий воск. Дальше Мара смутно осознавала происходящее – она вдруг почувствовала себя, снова ощутила свое тело, секунду назад бывшее ничем, почувствовала, как сила возвращается через нее обратно, как она течет вниз, оставляя после себя лишь жар в груди и пламенный узелок там, где Дар Бессмертного ютился все это время. Сила спускалась в землю, утопая снова в черной почве, и смерть запечатывала ее до времени внутри себя, прижимая когтистыми лапами свое сокровище к груди. Когда ощущение исчезло, полностью размывшись, Мара поняла, что не чувствует боли – зато чувствует свои руки, пряди волос, прилипшие к влажному лбу, чувствует, как колотится ошалевшее сердце. Она была. Она не умерла. Она существовала. И Даэн, как оказалось, плакала на самом деле. Ее руки, стиснувшие Мару в объятьях, дрожали, губы, прижимающиеся ко лбу ведьмы, были сухими и горячими, ее кровь липла к коже Мары, отпечатываясь на ее щеках. Плечи Коршуна вздрагивали, и голос был совсем сиплым. - Я видела, как ты исчезла. Я видела это, Мара… - она прижала ведьму к себе так, что та ощутила себя пушинкой в могучих руках ветра, - Не пугай меня, никогда не пугай меня так… - Все хорошо, - только и сказала ей ведьма, вдыхая всей грудью ее запах. Жизнь заключалась в этом миге так полно и густо, как не заключалась ни в первом вдохе, ни в последней молитве. Когда они сумели расцепить руки, Мара смогла наконец осмотреться. Даэн поддерживала ее под локоть – и ведьма знала, что та могла бы нести ее на руках на самый край мира, если бы та даже слегка споткнулась. Ее нужно было исцелить, однако Коршун остановила ее, сказав, что это подождет. Диких больше не было – и Мара, сейчас связанная с Рощей так сильно, как не могла бы сама вообразить, знала, что на много верст вокруг темных духов не осталось. Их отряд значительно пострадал, и погибших было куда больше, чем тех, кому требовался целитель. В дриадах черная кровь диких не могла заставить остановившиеся сердца ожить, а потому они были пусты, совсем пусты. Выжившие медленно окружили их с Даэн редким кольцом, и выражения их лиц были сейчас одинаковыми: Мара не сумела бы прочесть их – на нее волной накатила слабость, и теперь она на самом деле опиралась на руку Птицы, чтоб не клониться вперед. Однако ей и не требовалось гадать: Нанкира, изрядно пострадавшая, но державшаяся на ногах, заговорила в воцарившейся тишине, и голос ее звенел, полный нечеловеческой силы: - Кем бы ты ни была – мы идем за тобой. Мы донесем до Гэллота свою волю – и последуем туда, куда ты направишь нас, - вдруг она согнулась в низком поклоне и добавила гораздо тише, с едва сдерживаемой горечью, - Прости мне мою глупость, Мара. И все то, что было мною сказано. Прости меня и ты, Птица Даэн. Я прошу вас принять мое служение. Мы задолжали вам не одну жизнь, не десяток. Ведите нас. И другие дриады, сейчас окружавшие их, кланялись им с Даэн и повторяли слова Нанкиры – повторяли горячо и искренне, по своей воле. Мара не слишком хорошо осознавала происходящее – однако надеялась, что оно означает что-то хорошее, правильное. Кажется, лед наконец тронулся. Кажется, разницы между долгом и желанием больше не существовало – и для всех них появилась надежда. Даэн еще раз прижалась пересохшими губами к ее виску, и Мара прикрыла глаза: ей очень хотелось верить в то, что первая тропа для того нектара, что смерть захоронила под своей горой, наконец была открыта – и что этой тропой спустя столько страхов и сомнений сумели стать они сами.