Снайпер

Итак, как насчёт того, чтобы провести пересчёт всего того, что у тебя есть? У тебя есть чемодан оружия, банковская карточка и Дима. Вроде бы как выглядит неплохо. Чувствуешь однако ты себя неоднозначно странно. Почти что волнуешься. Будто принимаешь роды. Чуть нюхнувший или чуть поддатый, а может и без всяких или, чтоб два в одном. Оно всё вроде бы как важно, но тебе так почему-то поебать немножко. Это чем-то похоже на апатию. И ты чувствуешь в себе какую-то злобу. Какую-то энергию, вырабатываемую в тебе, бьющей мелкими электрическими разрядами по всяким пустякам. Окружающий тебя мир начинает действовать тебе на нервы. Ты сидишь на кровати рано утром в номере отеля. Крутишь в голове то, что вчера произошло. Вчера произошло то, с чем тема уже почти закрыта, - всё разрушено. Осталось только разобраться с Лукасом. И найти новую съёмную квартиру. Ты решаешь, тебе нужно завести кошку, как только всё уляжется. Ты думаешь, нужно раскрутить Хинтера на оружие для тебя. Ты сидишь на кровати, напротив кровати Димы, смотришь ему в спину, и подпираешь щёку рукой. Семь часов утра. На этот раз, ты в его футболке. Семь часов утра и противно каркающая ворона прямо за окном вашего гостиничного номера. Ты думаешь, что ты будешь делать после убийства Лукаса. У тебя есть вариант переехать в другую страну. Ты думаешь, сейчас, когда тебя видели на стороне Хинтера, на тебя тоже охота. Такое мимо рук никому не проскальзывает, когда ты защищаешь кого-то от, скорей всего, вполне справедливой расправы. Когда ты вмешиваешься в чужие дела - ты становишься непосредственным их участником и тоже несёшь за всё это ответственность. Вот и весь твой нравственный ограничитель: ты не ввязываешь людей в своё дерьмо, но ввязываешься в чужое дерьмо сам. Цветы и музыку, думаешь ты. Цветы и музыку тебе. И пулю в лоб, пожалуйста. Дайте счёт. Вся спальня в утреннем сумраке. Из шумов вокруг - только небольшой ветерок и эта чёртова ворона. Эта чёртова ворона разбудила тебя. Ты смотришь на Хинтера и завидуешь ему. Ты считаешь до десяти. Закрываешь глаза. Считаешь через каждый выдох. Ты стараешься успокоиться. Всё, что тебе сейчас хочется, это что-нибудь хорошо отпинать ногами или хладнокровно всадить целую обойму пуль. Ты обещаешь, как успокоишься, лечь досыпать. - Ты чего? - спрашивает сипло Дима через твою темноту. Ты сидишь на своей кровати и немного раскачиваешься. Взад, вперёд. Взад, вперёд. Это хорошо помогает на самом деле. Что-то внутри там будто укладывается от встряски под правильным углом. Или пытается уложится. Ты считаешь до десяти вслух и раскачиваешься. Сидишь в семь утра на кровати, босыми ногами в пол. У тебя на тумбочке у кровати ствол. И Дима смотрит на всё это и думает, а не пора ли тебе в дурку, парень. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Ты почти досчитал. Ты почти уверил себя в том, что ты успокоился. Но Дима решил сесть рядом с тобой на кровать и положить тебе руку на плечо. Ты останавливаешься и не открываешь глаза. Девять. - Как у тебя дела, Мир? - спрашивает он. - Не очень, да? Ну ничего. Я думаю, тебе нужно всего лишь отдохнуть и всё. Да, это, наверное, тяжело. Десять. Ворона всё ещё каркает. Ты открываешь глаза. Делаешь глубокий вздох. Не смотришь на Диму. Ты где-то там у себя. Оттуда что-то шепчет тебе: "разрушай, уничтожь, ликвидируй", - и ты подрываешься с кровати. Ты хватаешь пистолет с тумбочки и идёшь к окну. Дима настороженно следит за тобой и спрашивает одно и тоже: что ты, чёрт возьми, делаешь, - но с места не сходит. Ему интересно. Ты открываешь окно настежь, и его ставни бьются ручками об стены. Стекло внутри рамы противно гремит. Шторки, висящие на карнизе, срываются с креплений. Грёбанная ворона сидит прямо на ветке соседнего дерева и смотрит на тебя, повернув голову в бок. Она продолжает нагло каркать. Нагло смотреть на тебя и каркать. Ты не особо в неё целишься и выстреливаешь. У тебя пистолет без глушителя. У машины под окном включилась сигнализация. У тебя чувство дежавю. Оно плохо всё на тебя действует. Тебя выводит из себя любой резкий и громкий звук, беспрерывно продолжающийся. Ты просто хочешь некоторое время побыть в тишине. Чёртовы точки раздражения. Труп вороны упал в ещё не работающий фонтан. По холодной застоявшейся там воде расплываются ошмётки её мелких птичьих мозгов, сталкиваются и тонут в собственной жижже. Ты попал прямо в голову. "С" - значит, "снайпер". Ты уже целишься в шины разоравшейся машины, но по твоей руке бьёт Дима. И пуля уходит в стену. Дима грубо отталкивает тебя от окна, прямо в солнечное сплетение, и закрывает его, задвигая немного сорванные шторы. Когда он разворачивается, ты чётко различаешь, что он зол. - Дай мне чёртов пистолет! - у него повышенный голос, и он протягивает к тебе руку. Ты смотришь в его раскрытую ладонь и чувствуешь, как болят сведённые от напряжения зубы. Ты отдаёшь ему пистолет. Ты решаешь, что так будет действительно лучше. Дима срывает его у тебя с рук, как-то неловко поворачивает, пытается тянуть за мушку и - дай бог - не выстрелить. А ты смотришь исподтишка на это некоторое время, смотришь в его перекошенное в какой-то злобе лицо, и думаешь: вообще-то не только тебе пришлось несладко. Нужно помнить, с чего начиналась история, думаешь ты. Ты думаешь, ты тут не жертва Вселенского масштаба. У тебя в голове будто встряхнулась лампочка. И сам Дима как-то остывает, столкнувшись с тем, что он не может освободить пистолет от пуль. Он видел, как ты перезаряжает его несколько раз, и почему-то думал, что справится с этим. Не справился. Он протягивает его тебе. - Разбери его, - смиренно просит, бьётся между тем, чтобы признать, что не разбирается в этом, и держать строгий вид над тобой. И ты покорно вынимаешь все пули. Это всё - довольно-таки неловкая ситуация, думаешь ты, для вас обоих. Дима забирает у тебя и пули, и пистолет. Подходит к окну, смотрит из-за шторки. Там на улице собралось несколько работников отеля и, похоже, хозяин машины. Дворник пытается раскрыть запечатанный пакет, чтобы выловить дохлую ворону из уже включённого фонтана. Её тело совсем раздробилось от его струй. Дима что-то рычит про себя. Ты садишься обратно на свою кровать, только уже со стороны окна. Он подходит к тебе и отвешивает несильный подзатыльник. Ты не успеваешь увернуться. Как-то весь сжавшись, смотришь снизу вверх. - Что тебе в голову стукнуло? - спрашивает он, нависая. - Тебе проблем мало? Ты считаешь, что на тебе слишком много чужих проблем, и пытаешься отыграться? Я правильно тебя понимаю? - Нет, это не так, - говоришь ты, и твой взгляд немного проясняется. Внутри тебя что-то проясняется. Тебе стало ощутимо полегче. - А что ты за хуйню творишь тогда? - спрашивает он. И ты смотришь в ответ, ты всё это, впрочем, время смотрел в ответ, прямо глаза в глаза. - Не знаю, - говоришь ты и ожидаешь получить за это, на этот раз по морде, уже жмуришься и втягиваешь голову в плечи, но Дима лишь вздыхает. Он подхватывает твой чемодан и кидает тебе на колени: - Пакуйся, мы ищем другой отель, - говорит он. - Не знаю, что они там думают, но лучше не рисковать. *** В другом номере вы регистрируетесь под совершенно чужими именами. Теперь тебя зовут Джек, говорит Дима. Джек Адомсон. И ты думаешь, что за дерьмовое имя. Но смиряешься. Принимаешь, будто удар кармы. Будто оно тебе по делом. Это всего лишь имя и фамилия, думаешь ты. На этот раз номер чуть поотвратительней прошлого. Тут облупившаяся краска на стенах и обои с желтизной. У тебя квартира в Кеннинг-Тауне и то в лучшем состоянии была. Ты становишься у стенки и соскребаешь краску ногтем. Мусор забивается под плинтусом, пока Дима зачем-то осматривает каждый шкаф и вообще всё, где можно что-то спрятать или спрятаться. Он проверяет шторы на проницаемость. Он специально просил номер с плотными шторами. Не обманули. - Дим, - зовёшь его ты. - А, Дим. И Дима, проходя к тебе, к кухне, останавливается и смотрит на тебя, как на горе луковое. - Чего тебе? - Можешь ещё раз меня ударить? Повисает томное молчание. Если всмотреться в него, то можно понять, как много в этом мире вопросов и как мало ответов. Если долго смотреть в бездну, то бездна начнёт всматриваться в тебя. Ты думаешь, тебе стоит перечитать Ницше. Тем временем, Хинтеру как-то страшно от смотрящей в него бездны. - В смысле? - переспрашивает Дима. Всё это время он ждал, что ты как-нибудь объяснишься. Но ты остаёшься особняком. Для него ты умеешь только молчать, стреляться и выкидывать странные вещи, как, например, в этот раз. - Ну въебать мне разок, - говоришь ты и смотришь в побелку стены за краской. - Не подзатыльник дать, а потяжелее, знаешь. Я могу встать около тебя или сесть, или встать даже на колени, могу даже убрать руки за спину, а ты просто меня ударь рукой. Я тебе не дам сдачи. Дима продолжает молчать. - Мне оно очень нужно, чтобы меня кто-то сейчас ударил, понимаешь? - и ты поворачиваешься к нему, смотришь во все глаза, у тебя в них что-то маниакальное, подмечает Дима, но лицо вроде серьёзное. - У меня в голове не очень. А если ты меня ударишь, я встану в свою колею. Если ты этого не сделаешь, то я могу принести тебе в каком-нибудь припадке, как сегодня утром, очень много проблем. - У тебя с головой что-то не очень, а не в ней, Мир, - поправляет Дима. - Тебе просто нужно расслабиться. Лечь поспать. Хочешь я пойду в кино, оно тут рядом, а ты девочку себе закажешь? Оттянись немного. - Какие к чёрту девочки? - спрашиваешь ты. - Я тебе много раз помогал, помоги ты мне, в конце концов, и прекрати задавать лишние вопросы, мать твою. Для Димы именно этот аргумент сыграл решающую роль. Он задумался об этом всём. О том, что, действительно, какие у него к тебе должны быть претензии, когда он упал тебе как снег на голову и так ничего и не объяснил? Он разминает костяшки. Его затёкшие пальцы хрустят. В каждом их изгибе - свой особенный хруст. От хруста суставов у кистей у тебя по спине пробегают мурашки, как отчего-то приятного. И ты распрямляешь плечи. Дима не смотрит тебе в лицо и ставит перед собой стул, до этого задвинутый на столик. Приглашает тебя сесть на него жестом, и ты садишься с каким-то нетерпением. Не сводишь с Димы глаза, сжимаешь сидушку стула руками, чтобы не начать ими размахивать, и смотришь, смотришь, весь превратившись во внимание. Плотно сжимаешь зубы и убираешь подальше от них язык. - Скажи, когда будешь готов, - просит тебя Дима. Ты закрываешь глаза: - Бей меня тогда, когда я этого не ожидаю, - и стараешься выровнить дыхание, будто собираешься выполнить чей-то заказ. - Давай быстро покончим с этим, и ты переведёшь мне аванс на карточку. Я думаю, сег - Он бьёт тебя по лицу именно в этот момент. Это пощёчина. И ты жмуришься, кладёшь подбородок на грудь и тихонько шипишь. А потом улыбаешься. Ты очень доволен сейчас. В мире нет настолько счастливого человека в этот момент, как ты. - Что ты как баба? - спрашиваешь ты, почти смеясь, тебе весело, тебе нужно больше. - Как в тёрки с Лукасом лезть, так сразу, а как въебать кому-то хорошо - так последний, что ли? И Хинтер злится. Ты улыбаешься шире, чувствуя его злобу. Ты снова закрываешь глаза. В этом есть какая-то фишка. Ты поднимаешь к нему лицо, и Дима бьёт тебя кулаком по другой скуле. Ты теряешь равновесие. Приземляешься локтями на дощатый пол, а сверху тебя падает стул. Ты пытаешься как можно быстрее прийти в себя и отползти. У тебя колет в сонной артерии, и само сердце очень болезненно заходится. В твоём организме - завод по выработке серотонина. - Примерно вот так ты должен был разобраться с Лукасом в самом начале, - говоришь ты, поворачиваясь к нему, и усмехаешься. - Или как у вас там всё завертелось? Мне, в принципе, если тебе интересно, вообще плевать. Но ты должен был пересечь всё это, чтобы ни у тебя, ни у меня не возникало таких проблем, чёртов ты ублюдок. Дима подходит к тебе и поднимает за шиворот. Ты слышишь, как трещит по швам его футболка на тебе. Швы режут твои плечи. Дима ударяет тебя по лицу кулаком ещё раз. Ты чувствуешь, как на миг не смог вздохнуть. Потом, растянувшись струйкой из носа, с твоих губ капнула капля крови. А потом ещё и ещё. Ты по-прежнему на ногах. Дима стоит напротив тебя. Очень близко. Запыханный и растрёпанный. Пытающийся проглотить слюну, но в горле необыкновенно сухо. У него на лбу просвечиваются голубым неоном венки. - Что стоишь? Бей меня дальше, - ты улыбаешься, скаля зубы, они у тебя в крови, у тебя отчего-то болит горло, будто ты простудился, в нём першит. Дима продолжает стоять перед тобой. Кажется, он решил, что ему пора остановиться. Что это всё зашло слишком далеко. И ты приподнимаешь с этого бровь, ждёшь ещё несколько секунд, и потом вздыхает обречённо, будто ни на кого тебе нельзя положится и нужно всё время делать всё самому, и говоришь: - Окей. Ты набрасываешься на Диму с кулаками сам. Он от неожиданности даёт тебе сдачу. Вы дерётесь. Катаетесь по полу, вцепившись в воротники друг друга. Неровный пол неприятно врезается выпирающими досками в лопатки. Ты несколько раз бьёшься затылком об него, брызжешь кровью с носа, с рассечённой губы, давишься ей, заходишься кашлем, будто тебя душат. Она затекает между досок, запекается между ними, она остаётся везде. Дима, так или иначе, сильнее тебя. Он бьёт с удвоенной силой, тянет за волосы, рвёт на тебе одежду. Перед твоими глазами мельтешат его испачканные в крови руки. Ты не особо стараешься ответить, только ради приличия, чтобы его раздразнить. Чтобы получить как можно больше боли. Чтобы настрадаться так много и сразу. В кино это воздействие называется шоковой терапией. Это обычно артхаусное кино. Ты не особо понимаешь язык искусства, но язык боли тебе такой же родной, как и тот, на котором ты говоришь. Языком боли можно выразить гораздо больше, чем той же тишиной, на самом деле, - думаешь ты. Ты вспоминаешь, кто ты и где ты находишься, когда лежишь, раскинувшись на полу, вместе с Димой, и смотришь в потолок, считая трещинки. Ты хмуришься и сплёвываешь скопившуюся кровь, идущую через носоглотку, на пол тёмным мокрым сгустком. Поворачиваешься на бок, к Диме, пытающемуся отдышаться, чтобы ты не захлебнуться в собственной крови, и смотришь на него. - Ты доволен? - спрашивает Дима. Он держит глаза закрытыми. Ты улыбаешься, издавая смешок. - В тихом омуте, блять, черти водятся, - говорит Дима в потолок. У тебя очень болит всё твоё лицо. Особенно правая скула и та же бровь. И немножко челюсть. И в переносице тоже не особо приятно. Да и, если быть запредельно честным, у тебя болит всё твоё тело. У тебя такое чувство, будто тебя закатали в асфальт. - Иногда очень хочется, чтобы тебя отпиздили, - говоришь ты. - Даже чуть больше, чем тебе хочется кого-то отпиздить. Это так хорошо вставляет мозги на место. Всякую дурь выбивает. - Батька твой дурь из тебя не выбил в своё время, я думаю. - Может быть, - отвечаешь ты. - Но мне сейчас хорошо. Честно. Это так странно, на самом деле, когда тебя побили, как последнюю собаку, а тебе будто услугу оказали, знаешь. - Пиздец, - выдыхает Дима, всё не открывая глаза. - Физическое воздействие будет ощутимее, чем психологическое, так-то. В этом ты никак не можешь ничего упустить. И потом не особо страдаешь. Просто встряска и всё. Выброс андреналина. Напряжения. Какой-нибудь такой хуеты, которая, когда накапливается, мешает дышать свободно. Будто на американских горках покатался. - Да закрой же ты свой паршивый рот, шалава ты такая, - ругается Дима. - Не еби мне мозги сейчас. Дай отдохнуть. Псих, блять. И ты замолкаешь. Ты не обижаешься. Все Димины слова сейчас - мимо тебя. Ты так рад. Тебе хочется прыгать от радости. Внезапный прилив энергии, приторный вкус эйфории и желание поесть молочного шоколада. Ты будто скинул с себя режим. Точнее, тебе помогли скинуть с тебя режим. Содрать хитиновый покров. Ты становишься открыт всему миру в такие моменты, тебе хочется рассказать всё, что у тебя есть в голове, но Диме надо обдумать всю эту херню. Дима пытается вспомнить, случалось ли с ним когда-нибудь такое. Если перебрать всю ту мерзость, которую он в жизни повидал и перепробовал на своей шкуре, всплывёт ли в памяти хоть что-то похожее, что-то такое же безумное, противное и ужасное, как он себя сейчас чувствует? Это может сравниться с тем, когда та проститутка, заглотнув больше, чем она может в себя принять, сблевала тебе на кроссовки? Это хоть отдалённо похоже на то, когда ты тушил сигареты об плечи какому-то пытавшемуся тебя наебать на закладку барыгу? Это похоже на ту заразу, которую ты схватил от своей бывшей? Нет. Ничего из этого. Ты для Димы - это тяжёлый случай. - Спасибо, Дим, - говоришь ты тихонько, чтобы не раздражать его, и он поворачивает к тебе голову. Смотрит в глаза, теряется в твоих ресницах, в этом странном блеске в хрусталике, отслеживает контраст между твоей бледной кожей и чуть запёкшейся кровью на губах, идущей в паре с наливающимся синяком на скуле. - Да хер с тобой, - говорит он, и ты снова улыбаешься, тянешься к нему. И ты целуешь его.