О чём комиксы умолчали

Яков Фельцман производил впечатление сурового человека. Он таковым и являлся большую часть времени, в их деле иначе никак. Без определённой доли жесткости не воспитать два поколения супергероев в стране, где к тем, кто хоть немного отличается от других, относятся с опаской и пренебрежением. Вся жизнь Якова была посвящена его подопечным, он отстаивал их интересы в Совете по делам супергероев с поистине бульдожьей хваткой — пока своего не добьётся, челюсть не разожмёт. Даже с бывшей женой, на весь мир известной Примой, он разбежался на почве профессиональных разногласий. Скандал разгорелся такой, что в шутку их ссору прозвали гражданской войной. Яков мог орать во всю глотку. Спустил однажды ухажёра Милы с третьего этажа. Назвал отца Юры Плисецкого сложносочинённым матерным выражением, от которого был в шоке даже Плисецкий-младший. Не давал спуску на тренировках и не потворствовал всякому дерьму в свободное время. Но Виктор знал Якова совсем другим. Как, наверное, и любой другой из подопечных — все они рано или поздно находили слабое место и бесстыдно пользовались, потому что сердце у старика золотое.

***

Витя плакал. Вите было тринадцать, и ему разбили лицо: глаз заплыл, рана на рассечённой губе спускалась до подбородка и тонула в наливающемся синяке, кровь из носа никак не желала останавливаться, лоб уродовала здоровенная ссадина. Он всё сделал правильно, он был молодцом, хотя и самый юный в команде, но злодеям наплевать на то, какой ты молодец, — накрутили волосы на кулак и долбанули об стену, а потом ещё пару раз для профилактики. Ускоренная регенерация залечила бы за пару дней, но обидно до слёз. Яков прижал его, трясущегося, чумазого, к груди и сказал: — Эх, Снегурочка ты моя. Смотри, через костёр не вздумай прыгать. — Не хочу-у!!! Витя заревел сильнее, пуская пузыри соплей, потому что не хотел он быть Снегурочкой. Она, мало того что девочка, так ещё и умерла. Вите было восемнадцать, когда история повторилась. Его грубо схватили за волосы, назвали «пидорской сучкой» и хорошенько приложили лицом. Щёку стёрло, как наждачкой, носу снова не повезло, из раскроенной брови вытек целый Ниагарский водопад. На этот раз Витя не плакал — он взял хорошие ножницы и аккуратно, по одной прядке, отрезал шевелюру почти под корень. В зеркале он увидел уже не сладенькую мечту всей планеты, а уставшего, избитого парня, у которого не было детства. Пришло время миру увидеть правду. Весь вечер Виктор просидел, тупо уставившись на собранные в кучу волосы. Хотел сжечь — не нашёл ни спичек, ни зажигалки. На следующий день Виктор пожалел. Хотелось снова спрятаться за причёской, нацепить улыбку, зажечь взгляд и быть кем-то другим, лишь бы не собой, потому что собой — больно и страшно. — Допрыгаешься, пацан. Ох, допрыгаешься. Яков был прав. Нужно было подождать Гошу, а не лезть на рожон. Нужно было сходить к парикмахеру, чтобы не выглядеть призывником. Много чего нужно было сделать. И тогда, и потом. Виктору было двадцать восемь, когда за волосы его схватили совсем в других обстоятельствах, а он впервые позволил: не сказал «не надо», не убрал рук. Даже настроя не сбило, потому что Виктор доверял Юри больше, чем себе. Он впервые влюбился, да так и прожил два года в любовной горячке, не замечая, как к тридцати под ним развели кострище, а предостеречь было уже некому. Прыгай, Снегурочка.  Допрыгнешь? Не растаешь?