О чём комиксы умолчали

Кровь на ладонях настоящая: пахнет, липнет, скользит. Виктор убирает руки подальше от себя, как будто хочет выкинуть их, словно они не часть его тела. Насыщенный, тяжёлый запах продирает до желудка, скручивающегося мощным спазмом. Нужно дышать, иначе можно потерять сознание. Нужно, но зачем? У Юри очень живое лицо для мёртвого человека. Трупы не могут — не должны — быть такими красивыми. Яркие мазки бровей на серой коже, заботливо убранные со лба волосы, бордовое, цвета переспелой вишни, размазанное пятно на губах. Кажется, что если чуть надавить зубами, польётся горько-гнилостный сок. Виктор из всех сил старается не смотреть ниже. Столько крови на простынях (они вместе выбирали, спорили из-за цвета, застилали тоже вместе — Виктор давит рвущийся из горла крик). Исполосованная плоть, как мясо в продуктовой лавке, на их брачном — ещё пока нет, но уже скоро — ложе. Ты это сделал. Ты мог бы. Виктор знает, что это пройдёт. Пройдёт, как неудачный трип. Рано или поздно отпустит. Потому что ненастоящее — смешная шуточка, стёб, пранк, иллюзия, попытка запугать или вымотать. Он берёт руку Юри в свою, испачканную в крови, и садится ждать. Хочется сбежать. Клаустрофобия крутит комнату волчком и выпускает из четырёх стен весь воздух. Но уходить нельзя — вдруг мёртвому Юри станет страшно? Это пройдёт. Не смерть, конечно. А вот это. Пройдёт. И Юри посмотрит непонимающими, сонными глазами и поцелует чистую руку, вцепившуюся в его ладонь — тёплую и живую. И Виктор скажет, что любит так сильно, что никак не может перестать смотреть. Тогда Юри смутится, а потом засмеётся и скажет, что всё равно любит сильнее. А завтра всё начнётся с самого начала.

***

То, что магическая защита башни ослабла, Виктор понял ещё в первый день. Предпринял все необходимые меры предосторожности, но команде не сказал. Это его проблемы, он должен разруливать неприятности своих людей, а не создавать им новые. Отдельный разговор о Юри. У них вроде как не должно быть друг от друга секретов, но что тут скажешь? Милый, я ежедневно вижу твой обезображенный труп в нашей постели? Недовольный, ворчащий, убитый джетлагом Гоша так и не смог найти пробоину. Никакое магическое воздействие извне не должно было просочиться в стены башни. Тем не менее просочилось. Что имеем, то имеем, как говорится. Виктор звонит с крыши, чтобы точно никто не услышал. — Гош, ну чего? — Составил списочек, как ты и просил. Сам понимаешь, я могу не всех знать, не всех чувствовать. — Как думаешь, потрясти их по-тихому или согласовывать? — Пока будешь согласовывать, они просекут, и хрен ты их потом достанешь. — Якову говорил? — Я похож на самоубийцу? — фыркает Гоша. — Вполне, особенно когда у тебя период был. Ну, ты знаешь… Кем ты там был: эмо или готом? — Да иди ты! — Спасибо, Гош. Виктор спускается вниз, к остальным. Прячет руки, вытирает об одежду. Он всё ещё чувствует кровь, сколько ни выскребал из-под ногтей, где ровным счётом ничего не было. Он ест, пьёт, бегает, гоняет в зале для тренировок команду, смотрит телевизор, просматривает ленту новостей, и всегда остаётся там, не покидая то место ни на секунду. Кто-то говорит с ним, а он не слышит, потому что всё ещё там. Всё ещё держит безвольную руку и смотрит в мёртвое лицо. Ты мог бы. Сегодня всё чуть иначе. Красота Юри, скованная льдом, пугающе нереальна, оттого ещё более страшна. Несмотря на иллюзорность, на магию, Виктора не отпускает мысль: вдруг однажды он действительно?.. Не сможет, не сдержится, что-то пойдёт не так. Что если в его промороженном мозгу что-то щёлкнет, и он проснётся с куском льда в одной постели? Уже по-настоящему. На ресницах Юри иней, губы синие-синие. Тут не помогут поцелуи. И не согреть. Виктор не может согреть, только заморозить ещё сильнее. Может своими руками погасить солнце своей жизни. Ты мог бы сделать это с ним. Да, мог бы. Но сам же умер бы следом. Виктор не дотрагивается, как будто не имеет права. Поворачивается спиной, поднимает жалюзи. В окне промёрзший до земли город, покрытый ледяной коркой — ничего живого. Холод — это смерть. Мёртвый город. Не просто мёртвый — убитый. Не страшно, потому что ненастоящее. Только это уже не иллюзия, к сожалению. Это воспоминание. Ты мог бы. Как тогда. Помнишь? Помнишь Детройт, Виктор?