My Demons

I need a savior to heal my pain When I become my own enemy. Дождь льёт так, будто боги наконец-то увидели, во что превратилось человечество, и решили его потопить. Посреди безоблачного голубого неба, подобно кляксе на чистом листе, вдруг расползлась огромная чёрная туча, принёсшая с собой, по крайней мере, пять часов непрерывного мощного ливня. И если утром на улице было довольно много людей, то после первых десяти минут народ разбежался кто куда, как крысы с тонущего корабля. Вот только город и правда тонул. Но даже если на пересечении двух длинных дорог, совсем недавно заасфальтированных, и появлялись какие-нибудь случайные прохожие, они могли разглядеть за пеленой дождя высокого парня, стоящего под навесом крыши каменного трёхэтажного здания с длинными окнами. У этого парня непослушные кудрявые волосы пшеничного цвета и встревоженный взгляд. В одной руке он сжимает дымящуюся сигарету, другую прислоняет к одному из окон. Затем бросает сигарету на землю, приминает её подошвой, что-то шепчет себе под нос и уходит прочь. И даже такой сильный ливень не способен скрыть слёзы на его глазах. И даже большая чёрная туча не способна затмить боль в его груди. Прохожие могли лишь пожать плечами и продолжить играть роль испуганной крысы. *** Моя ладонь лежит на стекле, омываемом дождём. Оно холодное на ощупь, практически ледяное, обжигающе ледяное. По ту сторону окна ничего нет. Никого. Там пусто, есть лишь темнота. Сигарета у меня в руке ещё дымится, а мои слёзы огнём жгут мои щёки, стекают на подбородок и смешиваются с падающими с неба каплями дождя. Мне кажется, я растворяюсь в этом ливне, мне кажется, я превращаюсь в сигаретный дым. Потому что наконец-то начинаю понимать. Я слышу, как разговариваю сам с собой, прощупывая каждое слово, я вижу, как поднимаюсь на гору, я чувствую, как танцую, на моих губах вкус вымышленного поцелуя, а мои руки касаются моей собственной кожи. Осознание реальности приходит вместе с дождём и проносится у меня перед глазами. В этом здании правда есть психологический центр, и мне там самое место. И это единственное реальное во всей этой истории. В моей истории. Сердце скоро не выдержит, оно просто устанет биться и останóвится. Раз и навсегда. Видит бог, мне хочется, очень хочется ускорить процесс. Сигарета исчезает под подошвами моих ботинок. Я исчезаю за стеной воды. *** Мир остановился и замер, не дыша. Словно человечество вдруг резко исчерпало свой словарный запас и потеряло слух. Будто бы прогремел мощный взрыв, смёл всё на своём пути и оставил за собой лишь звенящую тишину и боль в костях от ударной волны. Всё живое медленно умирало, как в каком-то постапокалипсическом мире, изображённом на страницах очередного бестселлера в сияющей обложке или скрупулёзно собранном на большом натяжном белом экране в старом кинотеатре, где цены на билеты ниже обычного, а под ногами всегда валяется пережаренный попкорн. Дым, пыль и пепел. Вот, из чего состоит такой мир, вот, из чего сделан Эвен. Песок впитался в его кожу, и она рассыпается при малейшем движении. Лучики солнца, светящие теперь пустым бледным и незаметным светом, стучат в его окно, настойчиво пробиваясь сквозь плотные занавески, стремясь добраться до сомкнутых глаз Эвена, мечтая коснуться его бледной кожи, желая согреть его, мысленно стоящего посреди торнадо. Без одеяла на плечах. Одеяла больше нет. Исака больше нет. Эвен сам взял в руки карандаш и старательно заштриховал его имя, вычеркнул из своей головы, изгнал его, словно дьявола, из своего сознания. Потому что знал, что Вальтерсен - всего лишь мания. Иллюзия. Голограмма, что он создал своими руками и сам же на неё повёлся. Он жил лишь на его бумаге, оживал лишь в те моменты, когда Эвен садился за стол, склонялся над белыми листами и терял рассудок. Солнце бесполезно светит. Эвен не замечает этого света. Он не чувствует ничего, кто-то вырезал его сердце, вывел из строя механизм, отвечающий за чувства. В груди зияющая дыра, наполненная доверху пустотой. Его веки сомкнуты, и он любуется темнотой на той стороне век. Ему кажется, будто комната вокруг медленно покачивается, плывёт, улетает. Медленно, медленно, медленно исчезает. Все краски остались там, за окном, скрываемой шторами, там, где слабо светит самая большая в мире звезда, там, где всё давно умерло. Даже глухой стук в дверь не заставляет Найшейма открыть глаза. Лишь от голоса матери едва-едва вздрагивают его длинные тёмные ресницы. -Эвен, - зовёт она осторожным тоном, голосом, полным надежды, - ты как? Она не ждёт ответа, просто молча проходит в комнату, прикрывая за собой дверь, и ложится на кровать рядом с сыном и обнимает его со спины. Сердце Эвена бешено колотится под её ладонью. Ощущение, будто это единственное живое, что есть в его теле. Ощущение, будто он рассыпается от её прикосновения. Эвену становится теплее, но не становится легче. Осознание самого страшного опускается на него так же, как туча опускается на город, так же, как она заслоняет собой бесполезное солнце. -Это всё неправда, мама, - голос Эвена сухой и приглушённый, горло трескается изнутри с каждым произнесённым словом, - я его выдумал... Я всё выдумал... Его тело сотрясается в безмолвных рыданиях, качается из стороны в сторону. Миссис Найшейм чувствует приближающиеся слёзы, но не выпускает их на волю. Она должна оставаться сильной ради Эвена. Должна стойко выдерживать эпизоды и верить в лучшее, она это знает. Знает и повторяет про себя каждую секунду, пока лежит рядом с ним и удерживает его сердце, чтобы оно не выпрыгнуло. -Всё хорошо, Эвен, тебе нужно отдохнуть, - её голос мягкий, словно пуховое одеяло. Эвен любил её голос, - Ты не спал всю ночь. Он не мог уснуть, он даже не пытался. Он чувствовал себя так, словно потерял часть себя. Словно умер близкий друг. Но разве может умереть тот, кто никогда не существовал? Всё это время Исак существовал в больном разуме Эвена. Найшейм никогда не соглашался на психолога, никогда к нему не ходил. В своей голове он играл две роли. Он пытался помочь себе сам. Он создал ложный образ и влюбился в него. Потому что так поступают нездоровые люди. И Эвен - самый нездоровый из всех них. Теперь он это видел. Теперь он это ощущал каждым чёртовым сантиметром своего бледного бесполезного тела, своими хрупкими костями, своим сломанным, неправильным мозгом. С ним уже случалось подобное. Он верил в то, чего не было. Однажды в детстве он придумал себе кота, которого подобрал с улицы. Эвен заботился о нём, кормил, купал, расчёсывал. Он верил, что животное убежало. Но на самом деле, он никогда не спасал никакого кота. Он никогда не встречал никакого Исака. Единственная возможная надежда на спасение - и та была вымыслом. Грудь придавило камнем, в горле застрял комок из слёз, криков и отчаяния. Лёжа на своей кровати, Эвен снова исчезает, снова становится пустым местом, он разлагается на клетки, атомы, молекулы, на мельчайшие частицы. Он мёртв изнутри. Давно мёртв. Ещё немного - и в его глазницах заведутся черви и начнут разъедать его плоть. Вот только в этот раз Эвен этого не почувствует. В этот раз он всё сделает правильно. Нужно лишь подождать, когда его мама, наивная и страдающая, погрузится в тревожный сон. Она - единственное, о чём Эвен и правда жалеет. Но не надолго. *** Дверь в ванную теперь не запирается, но мне это и не нужно. На этот раз у меня есть настоящее лезвие и настоящая пустота в груди. Я-никто. Мир, в который я верил - ничто. От моей смерти человечество ничего не потеряет. Я-биомусор. Пора миру от него избавиться. Вода из душа льётся на меня и смешивается со слезами. Я молюсь, чтобы мама не услышала моих рыданий и не проснулась. Я молюсь, чтобы смерть была быстрой. Я не боюсь боли. Я боюсь лишь, что она ни к чему не приведёт. Прости, Исак. Я очень хотел, чтобы ты был реальным. Хотел сделать тебя настоящим. Хотел сделать себя сильным. Быть может, в конце концов, мои демоны непобедимы. Возможно, я и есть мои демоны. Я стал своим худшим врагом. Превратился в ту тварь, что живет у меня в голове. Пора с этим покончить. Прижимаю к коже мокрое от воды лезвие. Раз, два, три. Закрываю глаза. Четыре, пять. Задерживаю дыхание. Шесть.