Я с тобой... II

(POV Аллан)       Близился канун нового года, но его приближение нисколько меня не радовало. Моя тоска по Михаилу росла прямо пропорционально сроку, проведённому в одиночестве. Сначала, я считал дни, потом стал считать недели, а когда год стал подходить к концу, я бросил это угнетающее занятие, оставив его для тех, кто обожает страдать напоказ. Среди людей я был счастливым и жизнерадостным, но как только за мной закрывалась входная дверь моей комнаты, притворная маска сваливалась с моего лица. Когда же было совсем невыносимо тоскливо, я громко включал музыку и криком подпевал, напрягая изо всех сил лёгкие, словно я мог вытолкнуть всю грусть дыханием. Да, мне и, правда, становилось легче, но ненадолго, и чтобы продлить этот эффект, я с головой погрузился в учёбу, растворяясь в ней со всеми переживаниями и тоской, как рафинад в кипятке.       Время, которое мне пришлось провести в разлуке, я не стал терять даром, проводя его с пользой для себя. Хоть я и был подавлен сложившейся ситуацией, не стал лишний раз трепать себе нервы. Михаил и раньше уезжал на пару недель, и я спокойно дожидался его возвращения. Но в этот раз разлука была ощутимее, чем раньше. Месяц подходил к концу. Завтра наступит новый год, а я проведу его в одиночестве.       Хоть учёба и занимала у меня всё мое время, не было минуты, когда я не думал о любимом. За месяц я заметно осунулся, из-за того, что практически перестал есть. Друзья подбадривали меня каждый день, за что я им безумно благодарен. Без их поддержки и внимания, я вряд ли смог протянуть ещё хотя бы день. Киррил практически каждый день возвращался после учёбы ко мне домой под предлогом совместного выполнения домашних заданий, а потом, ближе к полночи покидал меня. Я знал, что он и сам бы мог со всем справиться, поэтому только делал вид, что ничего не понимает, чтобы вызвать у меня интерес. Я специально велся на его уловку, мне и, правда, нравилось это.       Вечером, за день до нового года, мы с Киррилом посидели за домашними заданиями, а потом сообразили поздний ужин из того, что нашлось в холодильнике. Продуктов в нём нашлось не много. В основном то, что я забрал от Михаила, чтобы оно не испортилось до его возвращения, но этого нам вполне хватило на двоих. Пустота в холодильнике как бы намекала мне, что завтра мне при любом раскладе придётся идти в магазин. Отложив в миску котам нашего варева, мы сами принялись ужинать, убедившись, что коты не побрезговали угощением. Когда с ужином было покончено, Киррил стал собираться домой. У самых дверей он спросил у меня: «Чем планируешь заняться в новогоднюю ночь? — не зная, что ответить, я пожал плечами. — Ну, раз ты ничего не запланировал, приходи ко мне, мы всей группой собираемся встречать новый год у меня. Но ты же знаешь, опять все не соберутся, поэтому приходи обязательно, мы тебя будем ждать». Я пообещал, что приду к нему ближе к вечеру и, попрощавшись, закрыл за ним дверь. Вот я и остался один. Делать ничего не хотелось, поэтому я сразу же лёг спать.       Снилась мне редкостная ерунда. Периодически я просыпался от приливов жара, но потом сразу же засыпал. Очередной причиной для пробуждения стала резкая боль в животе. Ощутив подкатывающую тошноту, я резко подскочил с кровати и не смог удержаться на ногах. Глубоко вздохнув, я поднялся на ноги и торопливым шагом направился в ванную. Как только я успел дойти до раковины, я тут же попрощался со съеденным ужином. Но мой желудок не сдавался, раз от раза пытаясь вывернуться наизнанку, прилично меня этим измотав. В итоге, всю ночь я провел в ванной, не отходя от раковины. Живот по прежнему болел, и во рту стояла невыносимая сухость, и горечь от гонимой желудком желчи. К утру я был полностью истощён. У меня не было сил даже на то, чтобы добраться до телефона.       По всей видимости, от истощения я уснул, а очнулся в белой комнате с ослепляющими лампами. Белые видения роились вокруг меня, то и дело, ускользая от моего взгляда. Ощущение колкой боли в области локтей отпустило так же быстро, как и началось. Я почувствовал, как по жилам на руках понеслась бодрящая прохлада, и я опять закрыл глаза, исчерпав свои силы. В очередной раз сознание ко мне вернулось, когда руку в области плеча до боли сдавило. Открыв глаза, я понял, что это тонометр. Зрение стало более чётким, что позволило мне разглядеть окружение, в котором я внезапно для себя оказался. Белый потолок — первое, что явилось моему взору. Металлические штативы с капельными системами возвышались надо мной с обеих сторон словно пальмы, подавая в мои вены невиданные мне препараты. Стены в белый кафель, такие же светлые жестяные шкафчики, и строгий халатик медсестры: всё это словно специально было подобрано к интерьеру, создающему ощущение холодной отчужденности и строгой стерильности всего, на что попадал взгляд. Я оглядел медсестру, измеряющую мой пульс, и, не обнаружив бейджа на её халате, не понял, как к ней корректно обратиться, поэтому сказал, что первое пришло в голову. — Сестричка, — проговорил я, пытаясь обратить на себя внимание, учитывая, что по внешнему виду она не могла быть намного старше меня, — где я и как здесь оказался? — Вы были без сознания, когда ваша домработница обнаружила вас в ванной вчера утром. Она вызвала бригаду скорой помощи, и вас госпитализировали сюда, в реанимационное отделение, где вы находитесь вторые сутки, — звонким голосом без запинки объяснила девушка, одаряя меня нежной улыбкой.       Я был счастлив, что остался жив после того, что со мной творилось вчера. Я не стал спрашивать у неё, что со мной случилось, ведь и сам понимал, что отравился своим последним ужином. Судя по всему, уже было первое января, и новый год я встретил без сознания, употребляя не долгожданное игристое шампанское, а гипертонические растворы, поставляемые в меня пассивно. Под рукой, из локтя которой торчал катетер, напряженно вибрировал телефон. В этот момент я понял, что моя домработница ответственно подошла к моему спасению, за что я был безумно ей благодарен.       Телефон разрывался от вопрошающих сообщений о моём местонахождении вперемешку с поздравлениями. Одногруппники атаковали мой телефон, желая, по всей видимости, разрядить мне аккумулятор. Киррил же начал свои попытки дозвониться до меня ещё со вчерашнего дня. Я быстро написал ему, что нахожусь в больнице и извиняюсь, что не пришёл на праздник. Продолжив читать сообщения, я нашёл даже от мамы с папой скупое «С новым годом», а тот, от кого я больше всего ждал поздравление, словно забыл обо мне. Пусть я не был через чур ранимым, но это меня сильно задело за живое, и по щеке скатилась скупая слеза. — Всё будет хорошо. Не расстраивайтесь. У вас будет ещё множество лет, которые вы сможете отпраздновать, — прозвучал ободряющий голос медсестры рядом с моей кроватью. Она заполняла какие-то бумаги, сидя за столом, периодически поправляя выбивающиеся из-под белой шапочки вьющиеся светлые локоны. Её слова, словно специально звучали во множественном лице, будто она, чувствовала в тот момент тоже самое, что и я, а, может быть, каким-то образом прочитала мои мысли. — Завтра, если всё будет хорошо, вас переведут в обычную палату. А для этого надо перестать расстраиваться по пустякам, не просто ж так мы столько времени пополняли водный баланс, чтобы тратить теперь его впустую. Надо быть сильным, а иначе любой трудности будет под силу вас сломить.       От её слов мне стало обидно за то, что я не в силах выдержать даже такую малость, как огорчение, и очередная слеза бесшумно скатилась по щеке. Медсестра ещё раз проверила мои капельницы и вышла в коридор, оставив меня наедине с самим собой. Бороться со сном не было смысла, поэтому я тихонько растворился в сновидении.       Я упал в непроглядную бездну, плавно опускаясь вниз. Пространство вокруг словно дышало, то расширяясь, то снова сжимаясь, пропуская в себя свет сквозь рваные щели, раскрывавшиеся при расширении пространства. Я не мог разглядеть что было там, за пределами этой рваной темноты, в которой я продвигался словно по трубе, с каждым мигом набирая скорость. Когда я достиг скоростного предела, белые щели, сливаясь при движении, образовали одну единую ослепляюще белую пустоту, в которой взгляду не было за что зацепиться. Вскоре я перестал понимать где верх, где низ, расслабившись, поддался незримому потоку, несущему меня в неизвестность. Я смотрел в слепящую даль, не стараясь хоть что-то разглядеть в ней, и случайно заметил проплывающий мимо силуэт, потом ещё один, и ещё. Потом их стало неисчислимо много, они роились вокруг меня, мельтеша перед глазами, сбиваясь в непроглядно черную пелену. Я снова хотел увидеть свет и попытался воскликнуть, но голоса не прозвучало. Тьма стала редеть, наполняясь красками, и, через некоторое время, я понял, что лежу посреди гостиной в квартире, на мягком ковре, перед креслом. Обстоятельства были до боли знакомы мне, но я не мог понять, чего не хватало в этот момент, ведь определенно же должно было быть что-то ещё.       Пространство вокруг стало искажаться, краски перемешались, выстраиваясь в другую картинку. В этот раз я очутился в самолёте. Рядом со мной спала сестра, а третье место было пустым. Краски снова перемешались, выстраивая иную картинку. Я сидел на полу в подсобке университета, на потолке горела блеклая лампочка, периодически мерцая. Я чувствовал, что это место как-то связано со мной, но я не мог вспомнить, что я раньше мог делать здесь, и кто был со мной рядом в тот момент, и был ли хоть кто-то вообще. Краски резко померкли, словно в коморке кто-то выключил свет, но потом я увидел впереди туннель, освещаемый холодной белой пустотой за его пределами. Я заметил, как сквозь меня прошла полупрозрачная тень, направляющаяся к выходу из темного туннеля. Силуэт был настолько знакомым, что я хотел позвать его по имени, но не мог вспомнить ничего, что рвалось из моей памяти наружу. Тень уплотнилась, став практически непроглядной, у самого выхода из туннеля, она повернулась ко мне, качнув длинным черным хвостом из волос, зацепленных на затылке, посмотрела на меня сверкающе белыми глазами и жестом руки позвала за собой. Я хотел побежать за ней следом, но ноги словно приросли к полу, не позволяя мне сделать даже малейший шаг. Я пытался кричать, но голоса снова не было слышно. Тень не стала дожидаться меня и вновь направилась к выходу. По туннелю пронеслось гулкое «прощай», отразившись от каменных стен эхом. Знакомый голос, словно ножом, прошёлся по ушам, вырвав из моей памяти имя. «Михаил!» — прокричал я, но было поздно, тень уже растворилась в белой пустоте.       Я проснулся резко. За окном было темно. На звук моего глубокого, прерывистого дыхания прибежали медсёстры. Знакомая мне медсестра замерила моё давление, температуру и пульс, а две другие проверили капельницы и поставили мне какой-то укол. Жар моего тела стал потихоньку спадать, и я трезвее взглянул на тех, кто находился вокруг. — Вы кричали во сне. Наверное, сильно скучаете по кому-то? — поинтересовалась медсестра. — Да, можно и так сказать, — прошептал я, отвернувшись к окну. — А что делать, если кто-то уходит от нас, будто насовсем, обещая вернуться, а потом медленно забывает дорогу обратно? — продолжил я, немного погодя. — Скорее всего, их надо догнать и остановить раньше, чем они смогут скрыться из поля зрения, ведь если ты это не сделаешь, возможно, будет слишком поздно, чтобы пытаться вернуть всё на свои места. Всему своё время, а если настал час разлуки, нужно остановить тех, кто хочет уйти, и если только действительно нет смысла пытаться что-то менять и бороться за что-то, то лучше отпустить их. Свобода позволяет нам ясно мыслить, но даже она не гарантирует нам найти в итоге единственно правильный ответ, ведь правильного ответа нет, а если бы он и был, то явно не один. — Почему-то мне кажется, что я говорю не с человеком, а с совестью. — Не преувеличивайте, в моих словах нет ничего, что могло бы оказаться в новинку. Ведь так? — Это действительно так, но то, как всё это звучит в вашей интерпретации, честно говоря, берет за живое. — Я рада, что вы меня поняли. А теперь вам нужно отдохнуть. Завтра ответственный день. — Хорошо. Спасибо.       Когда я в очередной раз остался в одиночестве, пытаясь ни о чём не думать, мысли, как назло, лезли мне в голову. Например, зачем задумываться о смысле жизни дольше пяти секунд? Ведь, если за менее короткий срок ответ так и не придёт в голову, то либо начнёшь копаться в себе, либо впадёшь в депрессию. А всё это чревато в пустую потраченными нервными клетками, а для кого-то и клетками печени. Или, например, зачем жирафу рога? Я пытался заставить свой мозг уснуть, но его сны не интересовали, важнее было, заставить меня мучиться во время обдумывания всяческих исключительно несуразных вопросов. Но, в конечном итоге, отогнав прочь лишние мысли, я всё же смог спокойно расслабиться и задремать.