Я с тобой... II

(POV Аллан)       Я лежал на полу. Первым, кто предстал у меня перед глазами, оказался Влас, пытавшийся привести меня в чувства, и как только ему это удалось, он помог мне подняться. Он не стал ничего у меня спрашивать, лишь молча смотрел на меня. Я был ему за это благодарен, но в это же время это навело меня на мысль, что он и сам по какой-то причине уже всё знал. Я не хотел, чтобы кто-то вмешивался, жалел меня и предлагал помощь. Я ничего не хотел говорить и объяснять, поэтому, если бы даже он что-либо спросил, я бы не ответил ему. Его молчание спасло нас от конфликта, но и не решило проблемы.       Влас помог мне выйти из здания. На протяжении всего времени, пока мы добирались до выхода, мне казалось, что за нами кто-то наблюдает, но мне уже было всё равно, пусть это был даже Михаил. Не задумываясь, я взял Власа под руку и вышел вместе с ним на улицу. Проводив меня до машины, парень помог мне сесть внутрь и закрыл за мной дверь. Как только зашумел мотор, я закрыл глаза и провалился в сон.       Открыл глаза я, будучи дома у дяди, на своей кровати. Вечерело. Дома было тихо. Казалось, что мне был жизненно необходим этот покой, но это оказалось лишь иллюзией. Страх сдавил мне горло подступающими слезами, словно пытался задушить меня. Цепляясь за жизнь, я обрывисто вскрикнул, что привлекло внимание тех, кто был дома. Влас мгновенно появился в дверном проёме и, бросившись ко мне, крепко обнял, прося меня успокоиться.       Утро следующего дня приготовило мне множество пыток. Влас принёс завтрак в постель, но я не смог оценить его готовку. Вся пища казалась мне чёрствой и безвкусной. До обеда я не смог даже подняться с кровати, а после обеда меня одолела жуткая тошнота, и рвота продолжалась до самого вечера, основательно изнурив меня. Ян и Влас не знали, что со мной делать. Они посменно следили за мной, не давая мне оставаться одному, ведь как только я оставался один, приступ паники возобновлялся вновь, трудно поддаваясь контролю.       Ночью появился жар. Дядя помогал мне справиться с лихорадкой различными методами, но этого хватало ненадолго. Утром, измученный, он отправился на работу, оставив меня на попечение своего друга. Влас попытался меня покормить, но у него ничего не получилось. Я вообще не прикоснулся к еде и весь день пролежал голодным. Аппетита не просто не было, у меня появилось отвращение к пище, подпитываемое не желанием за зря переводить продукты на тот случай, если меня опять начнёт тошнить.       Так прошло две недели, хотя я не мог с точностью до дня вспомнить, сколько времени прошло, ведь потерял его счёт ровно с тех пор, как пучок чёрных волос оказался в моих руках. Со мной возились, как с безжизненной куклой, принося еду, относя меня в ванную комнату и принося обратно. Я заметно осунулся и ослаб, глаза потускнели, а волосы потеряли свой цвет и начали предательски выпадать. Каждый раз, когда Влас их расчёсывал, он говорил, что с такими темпами я рискую и вовсе остаться лысым, но мне было безразлично, что с ними будет.       В очередной раз заплетая меня на ночь у зеркала, Влас спросил: «Что же с тобой происходит? Ты не ешь, практически не пьёшь и вообще не разговариваешь. Что же с тобой на самом деле произошло? Что привело тебя ко всему этому? Может быть, у тебя что-то болит?» — я поднял на его отражение безучастный взгляд и поднял руку, положив её на грудь. Влас замолк, крепко сжал губы и, медленно опустившись ко мне, обнял со спины. Я чувствовал его тепло, силу рук и желание помочь, слышал его дыхание: глубокое, грубое, шумное с нотками истинного человеческого сочувствия. Я устал сидеть перед зеркалом и навалился на Власа, позволив ему делать со мной всё, что вздумается.       Он подхватил моё бренное тело на руки и отнёс на кровать. Укрыв одеялом, он сел на кресло, стоявшее рядом с кроватью, и попросил меня поспать. Сон долго не шёл. Не было сил даже ворочаться, потому я продолжал находиться в том положении, в котором меня оставил Влас. Я ощущал себя тряпичной куклой, не способной даже говорить. Среди ночи Влас несколько раз будил меня, чтобы понять, жив я ещё или уже нет, ибо не было понятно, дышу ли я вообще.       Периодически Влас фотографировал меня телефоном, как он объяснил, чтобы «отследить динамику в моём самочувствии». На самом деле, только одному ему было известно, для чего он их делал. Ян тоже заинтересовался моими фотографиями и попросил Власа скопировать их ему на ноутбук. На каждом снимке мое лицо нисколько не выражало каких-либо эмоций, по крайней мере, пока я смотрел в объектив, а когда спал, оно искажалось в истошном крике или плаче.       В хорошую погоду меня выводили на прогулку. Я не мог долго стоять или ходить, поэтому практически всё время, проведенное на улице, я сидел на скамье. Наблюдая за тем, как живёт, дышит и развивается вокруг меня природа, мне становилось легче. Вспоминалась моя семья: мама, папа и сестрёнка, даже бабушка всегда была со мной в моих воспоминаниях. Каждый раз, когда память уводила меня в дебри сознания, я невольно дотрагивался до кулона дракона, вечно висящего у меня на шее, как память о том доме, который я навсегда потерял. Так же мне вспомнилось и то, каким образом я лично связан с драконом.       Интерес родился во мне, когда я разглядывал прозрачный камушек в глазнице дракона-кулона. Я всегда олицетворял его с мужеством, силой, верностью и целеустремлённостью, именно поэтому я даже не пытался отыскать ещё какой-то тайный смысл в этом маленьком изваянии. Но однажды что-то дёрнуло меня забраться на просторы интернета и поинтересоваться тем, что ещё он может обозначать. Кроме всех тех же сравнений, что ранее приходили мне в голову, я не мог ничего найти, пока не наткнулся на китайский календарь. Символ дракона относился к тем, кто родился в апреле, и принесёт удачу тем, кто им обладает. — Ещё только начало марта, но шестое апреля уже совсем близко. Дракон, подари мне, пожалуйста, удачу на мой день рождения. — Аллан, ты что-то сказал? — поинтересовался Влас. — Нет. Думаю вслух. Интересно, как там мои друзья? Конец учебного года на носу, а я совершенно не готов к экзаменам. — Вижу, ты начинаешь приходить в себя, раз тебя начинает что-то интересовать. Думаю, скоро ты полностью поправишься, нужно лишь немного потерпеть, — вдохновлено проговорил Влас и положил мне на ладонь маленький белый цветочек. — Всё будет хорошо. Вот увидишь.       Когда Влас отвел меня домой, он сразу же удалился в спальню и закрылся там, судя по звуку защёлки. Я ждал его у себя, пытаясь снять верхнюю одежду, но у меня ничего не получалось из-за общей слабости и истощённости. В итоге, я лёг на кровать в чём был, утомившись возиться с замками и пуговицами. После затяжного отсутствия Влас вернулся и, обнаружив меня на том же месте, на котором оставил, проговорил: «Ты ж моя куколка». Помогая мне с одеждой, он сказал, что мне звонил какой-то Матвей и хотел, чтобы я куда-то с ним съездил мол, дело серьёзное.       Я давно знал, что моим телефоном заведовал Влас, и был не против этого, но впервые меня возмутило, что разговор, который предназначался только мне, я услышал через посредника. Я поднял на него глаза и с прищуром спросил: — И что ты ему ответил?       Влас спокойно посмотрел на меня, оценил мой пронзительный взгляд и сел рядом. Он ещё бы пытал меня своим молчанием, если бы я не повторил свой вопрос: — Что же ты ему ответил?       После недолгой паузы он открыл рот, чтобы изречь что-то, как вдруг раздался наиотвратительнейший звонок в дверь. Влас мгновенно передумал мне что-либо объяснять и направился прямиком к входной двери. Я затаил на него обиду, но тут же успокоился и простил его, когда в дверном проёме моей спальни показался Матвей собственной персоной и Влас, махнувший мне из-за его спины и удалившийся дальше по коридору, оставив нас наедине.       Я был безумно рад увидеть друга, да и он, к слову, тоже сильно соскучился. Набросившись, он повалил меня на кровать и крепко обнял, после чего, наконец, заговорил: — У меня к тебе есть дело. Очень серьёзное. Нет времени объяснять. Поехали со мной, — проговорил Матвей, впившись мне в глаза серьёзным, непреклонным взглядом, и потянул за руку, чтоб поднять меня с кровати. Обратив внимание на мою болезненную неторопливость, он посмотрел на меня так, словно спросил: «Что с тобой произошло?» Я заметил немой вопрос в его глазах, но лишь пожал плечами ему в ответ, ведь предпочёл не вспоминать истинной причины своего состояния, которое ввело меня в ужасающую, продолжительную депрессию. — Так, может быть, ты мне расскажешь, куда мы поедем? — Нет. Это будет сюрприз.       Влас не пытался меня остановить, но предостерёг на будущее, если что-то случится, пусть Матвей позвонит ему. После он помог мне спуститься вниз по лестнице и выйти на улицу. У самого подъезда нас ожидала знакомая машина. Как только меня посадили в салон, меня поприветствовал знакомый мужчина, знакомство с которым больше не рождало противоречий во мне или хоть каких-либо сторонних чувств. Я спокойно ответил на его приветствие и посмотрел на друзей, беседующих на улице, недалеко от машины. Их разговор не был мне доступен, ибо стекло полностью блокировало внешние звуки. Мужчина, сидевший на водительском месте, сам решил разбавить неловкую тишину: — Я слышал, что Матвей позвал вас, чтобы вы помогли ему в очень важном деле. Меня он, к сожалению, не посвятил в свои планы, поэтому никак не смогу прокомментировать его рвение в назначении вас значимым помощником. Хочу лишь попросить вас присмотреть за ним на этот раз, чтобы он не сделал какую-либо глупость, из-за которой потом будет сожалеть.       Его голос звучал монотонно и непринуждённо, но то, как он говорил, заставило меня проговорить про себя: «Да, сэр! Всё будет в лучшем виде!» Наша беседа не продлилась долго, ибо Матвей сел в машину, тем самым прервав наш разговор. Нас довезли до торгового центра и оставили там. Последнее, что я получил на прощание от отца Матвея, был тяжёлый, строгий, но при этом умоляющий взгляд настоящего отца, который доверил мне своего сына. По правде сказать, ему лучше не знать, что по логике мне доверились оба его сына, вот только старший не оправдал моих ожиданий и теперь он для меня не больше, чем просто персонаж из старого фильма, который периодически крутится в памяти перед сном и становится раз от раза всё тускнее и тускнее.       Бродя по торговому центру, Матвей выискивал что-то, но на мой вполне уместный интерес к происходящему, ничего не отвечал, лишь водил меня за собой, как поводырь. Вскоре я утомился и попросил его дать мне отдохнуть, на что он сразу согласился и посадил меня на скамью напротив очередного бутика. Сам же он тоже присел рядом, но слишком близко, как мне показалось. Через некоторое время мне очень даже пригодилась его нечаянная близость. Я навалился на него сбоку, отвернувшись, чтобы он не видел моего лица. Смущение переполняло меня. Казалось, что люди странно смотрели на нас, шептались, и это ещё больше вгоняло меня в краску. Я был старше него, выше сантиметров на пять-десять и совершенно не был похож на брата, чтобы сойти за родственника. Матвей каким-то образом заметил мою неловкость и взял за руку, тихо прошептав: «Всё нормально. Просто отдохни».       Мне казалось, что будь у меня свобода выбора, то я бы задремал, но у Матвея были иные планы. Он ясно дал мне понять, что не собирается терять зря время. Растормошив меня, он помог мне подняться и повёл за собой, держа меня за руку, чтобы я не отстал. Выглядело это странно, но его настойчивость придавала мне уверенности. Я добродушно усмехнулся, глядя на его спину, и продолжил смиренно следовать за ним, еле поспевая за его спешным шагом.       Вот уж чего я не ожидал увидеть, так это открытой передо мной двери в тату-салон. Я несмело шагнул внутрь и словно попал в другое измерение. После пёстрого и ультрамодного торгового центра, сверкающего дорогущими новинками знаменитых брендов, тёмный узкий коридор, стены которого были выкрашены в грязно-бардовый цвет, словно говорил мне, что я попал в нужное место. Таинственная атмосфера и сумрак, в который я погрузился, полностью поглотили меня, и я последовал за манящей, еле слышимой музыкой, раздававшейся откуда-то из темноты. По мере продвижения я совсем было расслабился, но меня мгновенно вернул в тонус душераздирающий крик маленькой девочки. Я вздрогнул, но Матвею это не показалось устрашающим. Он повернулся ко мне и прыснул со смеха. Мне стало обидно, но я не подал виду.       Матвей открыл дверь в комнату, из которой доносились крики. Я не ожидал увидеть в кресле здоровенного мужика, которому хрупкая девушка делала тату на внутренней поверхности бедра. Я мог только представить, как это больно. Она подняла глаза, посмотрев на нас поверх очков, и взглядом указала сесть на диванчик, продолжив работать. Матвей молча сел, усадив меня рядом с собой. Изредка он подёргивал то ногой, то рукой, чем через некоторое время начал меня раздражать. Когда девушка закончила мучить мужика, она поздоровалась с нами и спросила, что нас привело. Матвей сбивчиво объяснял девушке, что хотел сделать тату, но так и не смог определиться, какая бы пошла именно ему. Девушка развела руками, пояснив, что её работа не предлагать, а выполнять пожелание заказчика. Тогда я спросил у Матвея, какие у него его варианты и попросил у девушки прощения за то, что отвлекли её глупыми речами. Она пожала плечами и взялась обрабатывать аппаратуру и рабочие поверхности.       Матвей вытащил из кармана свёрнутый лист бумаги и развернул его передо мной. На нём было напечатано пять картинок в чёрно-белом цвете. Я вгляделся и подумал, что дракон и разбитые часы точно будут не в тему. Разъярённый тушканчик и переплетающиеся линии, подобно пламени, так же, как и предыдущие вряд ли подошли бы этому голубоволосому парню. Да и что подумают люди, увидев у него такую тату, когда он в образе Ханты Китсуне? Последний вариант понравился мне больше всего, что я увидел. Даже мне захотелось себе такую тату, как символ моей свободы. — Может быть, крылья? — предложил я. Он поднял на меня глаза, и тихо прошептал: «Ты гений. У меня будут крылья. А ты хочешь что-нибудь набить себе?» Я вдруг понял, что тоже хочу тату. Когда-то один человек запретил мне даже думать о нательной живописи, но сейчас меня никто не сможет остановить. И я сказал Матвею, что тоже не против набить что-нибудь, благо знаю что.       Когда мастер вновь обратилась к нам, мы уже были готовы к предстоящей работе. Она посмотрела на рисунок, потом на Матвея и сказала, что может сделать гораздо круче, чем нарисовано и прямо на коже моего друга маркером нарисовала свою идею. Матвей подошёл к зеркалу и восторженно воскликнул: «Крутяк!» Вот только он не подозревал, что за один раз мастер не успеет сделать весь рисунок.       Матвей уже сидел в кресле полуголый, пока мастер готовилась к работе. В его глазах я видел страх, волнение и дикое желание поскорее начать. Когда она прикоснулась к нему инструментом, он кротко вздрогнул и изо всех сил зажмурился. Мастер предупредила, что если он продолжит так вздрагивать, то она ничего путного сделать не сможет, на что Матвей пообещал ей держать себя в руках. К слову сказать, обещание он держал до самого конца. Столько боли и отчаяния в его глазах я ещё никогда не видел. В конце экзекуции, когда мастер сказала, что на сегодня достаточно, Матвей встал, подошёл к зеркалу и облегчённо выдохнул. Его крылья, а точнее пока только их контур, смотрелись здорово. Начиная от лопаток, переходя на плечи и обхватывая его ребра, они смотрелись эффектно. С вопросом цены и последующих явок он договорился сразу же. Мастер, посмотрев на часы, спросила, что я хотел бы набить себе. Я как можно более подробно попытался объяснить ей свою задумку. В это же время она пыталась нарисовать это на листе бумаги, а потом залезла в интернет, посмотреть другие варианты похожих тату. — Чёрный змей на старом дереве. Могу сделать другую вариацию, но как это будет смотреться, я не знаю. Есть обычный татуаж, а есть такой, который светится при ультрафиолете. Мне кажется, что тебе такое бы подошло больше, чем обычный рисунок чернилами, но он и стоит дороже, — предложила мастер и попросила меня раздеться.       То, что она нарисовала на мне маркером, отдалённо походило на то, что когда-то я сделал хной, но гораздо красивее. Змей всё так же смотрел с моего плеча, готовый остаться на мне навечно. Когда пришёл черёд набивать контур, Матвей пожелал мне удачи, дружески похлопав по плечу. В тот же момент всё моё спокойствие куда-то исчезло и я начал паниковать, вспомнив мучение Матвея с десяток минут ранее. Первое прикосновение инструментом действительно было очень болезненно, но потом я попросту привык и перестал обращать на это внимание. Я расслабился и окунулся в собственные мысли, когда меня вывели из дум, оказалось, что всё было готово. Я был счастлив увидеть этого чёрного змея на своём теле, потому мысленно поздоровался со своим нарисованным соседом.       По пути домой, я чувствовал некоторое покалывание в области тату и невероятную лёгкость вперемешку с ощущением, будто начал совершенно новую жизнь. А, может быть, это была моя прошла жизнь, от которой я отрёкся когда-то? По крайней мере, что-то во мне было радо возвращению настоящего меня. Во мне не было столько физических сил, чтобы реализовать весь поток желаний, обрушившихся на меня. Я был ещё слишком слаб, но уже ощущал, вновь разгоревшийся, огонёк в моей груди. Как же я раньше развлекался со своими старыми друзьями? Я смог это вспомнить и пожалеть, что уехал, оставив их где-то там, за горизонтом. Где же мои безбашенные годы, потерянные за время игры в притворную любовь? О чём я только думал?       Мне никогда не дышалось так легко, как сейчас. Матвей настаивал на такси, но мне хотелось пройтись по городу самостоятельно. Он пообещал меня проводить, поэтому не отставал ни на шаг. Меня поддерживало небывалое чувство и вело за собой по лабиринту улиц. Если бы меня попросили описать его или сравнить с чем-либо, то я бы сказал, что это словно тебе долго предлагали конфетку под названием «Свобода», ты долго сопротивлялся и сжимал губы, но как только ты всё же попробовал её и раскусил, то будто бы родился заново. Всё, что было до этого важно, казалось мне полной ерундой. Но, не смотря на весь этот винегрет ощущений, мне казалось, что последняя бомба всё ещё летит в моём направлении. Принесёт она мне очередную порцию разрушений или же прекратит смятение в моей душе? Даже я не мог ответить на этот вопрос. Так пусть ответ на него останется для меня сюрпризом.       С передышками, но я смог добраться до дома. Я был утомлён, но не лишён решимости начать новую жизнь, как только я открою дверь в подъезд. Не успела моя рука лечь на панель домофона, как дверь сама распахнулась. Влас вышел нас встретить. Что-то мне подсказывало, что он всё это время непрерывно дежурил на балконе, высматривая нас. — Я удивлён. Думал, что ты не сможешь добраться сам, и мне придётся тебя забирать откуда-нибудь, — открыв настежь дверь, придержал он её, пропуская меня в подъезд. За моей спиной Влас пошептался о чём-то с Матвеем, после чего они разошлись. В тот момент я уже успел подняться на девятую ступеньку, и как только я приготовился осилить десятую, Влас взял меня на руки и с лёгкостью донёс до квартиры.       Вечер медленно превращался в сумерки, а я из безжизненной куклы в человека. Влас и дядя наблюдали за моим передвижением по квартире, словно были в первом ряду у арены цирка. Сначала я по собственной инициативе бродил по комнатам, а потом парни сами стали меня посылать что-нибудь сделать или принести.       Изо дня в день, выполняя несложную работу по дому, я начал приходить в себя. Я чувствовал, как ко мне возвращаются силы, и не желал останавливаться на достигнутом. К концу месяца я полностью восстановился, да и обзавёлся полноценной тату на пол тела. Начиная с голени левой стопы, обвивая ногу по бедру и плавно переходя с ягодицы на живот, расположился чёрный змей, бросивший свои петли на голую ветку дерева, взявшая своё начало в левой подвздошной области и, раскинувшись по рёбрам и лопаткам, удерживала змея, положившего голову на правое плечо, нежно обвив меня со стороны спины. Его взгляд был настолько выразительным, что я сразу прочёл в нём желание показать всем, что он тут собственник, словно моё тело принадлежало ему, а не наоборот.       В то время как Матвей красовался своими шикарными крыльями на публике, мой змей только скромно выглядывал из-за воротника майки. Дядя Ян и Влас не придавали особо значения моей тату, но некий интерес они всё же испытывали. Вероятно, им было интересно увидеть тату целиком, но я не мог им позволить оценить её полностью. К дяде у меня вопросов не было, а вот Влас доверия не внушал. Мне не хотелось показывать ему своё тело даже чтобы просто показать рисунок. Его хищный взгляд периодически падал на меня, заставляя вздрогнуть, но я научился не обращать на него внимания. Игнорирование всех проявлений интереса ко мне сделало меня менее дёрганным и уравновешенным. Любая его попытка задеть меня за живое или заставить краснеть терпела неудачу, ибо я был холоден и рассудителен. Сам себе удивлялся, как у меня не получалось быть таким же хладнокровным, как сейчас. Мне бы это очень пригодилось в некоторых ситуациях.       Влас в прошлом не раз давал мне понять, что не готов стать мне другом. Его заботило быть гораздо ближе, чем есть на данный момент. Я всегда сторонился его и с недоверием поглядывал в его сторону. Но как бы я не желал отдалиться от него, что-то всё время притягивало меня к нему. Сказать сразу, он был зверски мужественен, и, вероятнее всего, именно это было его козырем. Лев знал, как использовать свою сильную сторону и всякий раз, когда ему было нужно, пользовался ей, чем вводил меня в некое подобие кратковременного транса. Не столько я любовался им, сколько завидовал его выдающейся внешности. Признавать тот факт, что я никогда не стану таким же высоким и атлетичным, было неприятно, но я не уставал тешить себя мыслью, что когда-нибудь и на моём небе взойдёт счастливая звезда.