На круги своя

Асырк

Видимо, ― проносится у меня в голове, ― вот так и сходят с ума. Ну а чего ты хотела, дряхлая развалина, чересчур загостившаяся на этом свете? Я разглядываю этого молодого человека, наверное, слишком пристально, отчего юноша как-то смущенно отводит взгляд, и вслед за этим наваждение рассеивается. Нет, просто похож немного. Потому что, во-первых, уж он-то ни за что не опустил бы глаз: не имел такой привычки. Во всяком случае, не передо мной. А во-вторых, старая ты дура, опять ругаю я себя, могла бы сообразить, что даже если и остался он тогда жив, то лет-то ему сейчас было бы никак не меньше, чем тебе. А этот совсем еще юнец. Не в сыновья даже, а во внуки ему годится. Какая-то смутная догадка зарождается в голове, стоило мне подумать об этом, но я облегченно вздыхаю и пропускаю их всех в свое убогое жилище. ― Ладно уж, раз вам некуда деться, то располагайтесь. Не гнать же вас на ночь глядя, еще хуже заплутаете. Простите уж, сударь, ― поворачиваюсь я к нему, ― я просто… спутала вас с другим человеком. Он пожимает плечами, переглядывается со своими спутницами и, чуть улыбнувшись, говорит: ― Да ничего, всякое случается, сударыня. Еще раз извините нас за то, что мы так ворвались к вам в дом. Он снимает шляпу и небрежным жестом отбрасывает со лба непослушную прядь черных, чуть вьющихся волос. И опять что-то смутно знакомое чудится мне в этом жесте. «Осторожней, помнешь! ― недовольно ворчала молодая госпожа, пока я возилась с застежками на ее новом платье. ― Опять она все перепутала и сшила совсем не то, что я просила! Или как тебе кажется, сойдет? ― она поворачивалась ко мне и вот так же, отбрасывала со лба непослушные пряди». «Вам очень идет, госпожа», ― отвечала я, и она довольно улыбалась. Впрочем, не время сейчас предаваться воспоминаниям, какой в том прок? Я провожаю их кучера к соседу, кузнецу, чтобы тот помог им с каретой. Они решают заняться ею прямо сейчас, чтобы не терять зря времени. Я помогаю женщинам разместиться в моей крохотной спальне, правда, там всего одна кровать, ну да, думаю, им не привыкать. Все лучше, чем на голой-то земле. ― Ну а вам, сударь мой, ― говорю я молодому человеку, ― придется уж тут, на стуле, или вот, если хотите, на лавках. Он молча кивает и отходит к окну. ― Если желаете, ― продолжаю я, ― поужинать соберу, не побрезгуйте уж, чем бог послал! ― Благодарю, сударыня, ― кивает он. За ужином девица трещит без умолку, восхищаясь абсолютно всем, включая мою нехитрую стряпню. Судя по всему, ей в первый раз довелось уехать из дома так далеко, и она абсолютно ничего еще в своей жизни не видела. Мать пытается делать ей замечания, но сопровождающий их юноша улыбается ей и говорит, что ничего страшного, мол, в поведении его подружки нет. Я же так и не могу понять, кем им приходится этот человек? То, что он не сын этой женщины ― абсолютно точно; девица величает его «сударем», а не братом или просто по имени. Да и вообще, его явно воспитывали так, как было принято раньше в домах аристократов. Уж у меня-то глаз наметан. Может, муж или жених этой девицы? Все может быть… ― Так вы тут постоянно живете? ― спрашивает неугомонная девчонка. ― Ну, как, красавица, ― отвечаю я, ― почитай, всю мою жизнь. ― Вы там… прислуживали? ― не унимается она, произнося слово «прислуживали» так, будто лягушку проглотила. Понимала бы что, дуреха! Я ничего не отвечаю, киваю моча. ― Но потом вас, слава богу, освободили! ― восклицает она, и мне хочется сплюнуть от досады. ― Да уж, ― усмехаюсь я, ― освободили, так что, считай, совсем безо всего оставили. То хоть крыша над головой была, да жалование хозяин мне платил исправно. И комната была не чета вот этой халупе. А как свободу эту вашу дали, так мы и не знали, куда ее девать. Идти-то некуда было, а тут оставаться… ну, да, пришлось в прачки идти в эту их новую тюрьму. А потом вот, пожалуйте, из милости в этой дыре поселили. ― Но вас же… с вами там жестоко обращались! Всячески унижали, ― качает головой девица, ― а так вы стали сами себе хозяйка! ― Да уж, по правде сказать, солдатня, что тут поселилась вместо покойных моих хозяев заключенных охранять, обращалась с нами хуже, чем с собаками. Вот когда мы унижений-то хлебнули! ― Но ведь… ― Акбулог, перестань! ― одергивает ее мать. Она замолкает и остаток ужина проходит в молчании. Я украдкой смотрю на их спутника, он по-прежнему молчалив и, кажется, чем-то озабочен. ― Вы не обиделись на девушку, сударыня? ― спрашивает он меня, когда девица с матерью, поблагодарив за ужин, отправляются спать. ― Нет, ― отзываюсь я, собирая со стола грязную посуду. ― Вы бы, сударь, тоже ложились, а то не отдохнете до завтра. Он ничего не отвечает, все так же смотрит в окно. ― Так значит, вы в том замке служили? ― спрашивает он вдруг. Я киваю. ― Больше двадцати лет. Приехала вместе с прежней моей госпожой, когда она за хозяина замуж вышла. Я ее компаньонкой была, ну а когда она умерла, то я все равно осталась с хозяином и молодой госпожой. Двадцать с лишним лет, как уже сказала, экономкой у них служила. А потом, как ваша подружка выразилась, свободу всем дали. ― Господин Нушрок? ― тихо спрашивает он. ― Что? ― от неожиданности я роняю чайные ложки, и они с громким стуком падают на пол. ― Так звали вашего хозяина? ― Да, ― отвечаю я, ― нетрудно догадаться, всем известно, кому некогда принадлежал этот замок. ― И дочь его знали, ― не то спрашивает, не то утверждает он. Я снова киваю. ― Так значит, вы, ― он замолкает на несколько секунд, словно припоминая, ― судя по всему, госпожа Асырк? Я вздрагиваю и опускаюсь на стул, очень кстати оказавшийся рядом, поскольку иначе я загремела бы прямо на пол. Этого просто не может быть! ― Верно. А вы… ― Да, конечно, я не выжила из ума, и с первого взгляда поняла все правильно! ― Мама мне много рассказывала о своем доме, обо всех… и о своем отце, разумеется. Вот уж не думал, что когда-нибудь воочию увижу эти места. И знаете, мне все тут кажется удивительно знакомым. ― Моя маленькая госпожа! ― я чувствую, что сейчас расплачусь, как сопливая девчонка. ― Вы ее сын. Кто бы мог подумать! Сын госпожи Анидаг. Его внук. Я считала, что мне выпал счастливый билет, когда меня взяли в дом господина Ноипрокса старшей горничной. У меня не было рекомендаций от прежних хозяев, поскольку я приехала в столицу из родной своей деревни после смерти родителей. Думала, там я найду хорошее место, и как в воду глядела. Мне несказанно повезло, потому что это была почтенная и уважаемая семья, а я попала туда буквально с улицы. И, естественно, я старалась изо всех сил, работала, не покладая рук. ― А ты молодец, старательная! ― бросила раз госпожа Афэ, дочь хозяина, когда однажды ей пришлось по душе, как я выгладила ее платья. Так она приблизила меня к себе и время от времени я выполняла различные мелкие поручения, тем самым дав ей понять, что она меня можно положиться. Вскоре с моей хозяйкой случилось то, что однажды случается с каждой молодой девицей: она без памяти влюбилась ни много ни мало в жениха своей сестрицы. Ну, строго говоря, госпожу Акбулог (надо же, эту молодую девицу, которую судьба занесла ко мне в дом, зовут так же, как прежнюю мою хозяйку, и она столь же восторженна и назойлива, будто вместе с именем человек получает и характер) все считали воспитанницей хозяина. Хотя, разумеется, нужно было быть слепым и глухим, чтобы не понимать, кем именно она ему приходится. Честно признаться, я немного завидовала этой девушке. Она была одних лет со мной, тоже родилась в бедности, но вот ― ей не приходилось работать от зари до зари. А тут еще и жениха себе нашла знатного да богатого. Старшая сестра ее, как видно, считала точно так же. ― Ты подумай, ― делилась она со мной, ― что же это такое? Почему, скажи мне, такая несправедливость? Ведь я же и по положению своему ему больше подхожу, и я красивее наконец! Честно сказать, я не понимала, чего она так убивается. Ну, да, знатный, богатый, не последний человек в обществе, при дворе принят, но… свет-то клином не сошелся на нем. Таких сколько угодно, и госпоже было из кого выбирать. Но раз уж ей что в голову вступило, она не привыкла отступать. А почему бы и нет, думала тогда и я. Правда, ради этого ей пришлось оболгать свою сводную сестрицу, выставить ее перед женихом расчетливой, бездушной особой, к тому же еще изменницей. Помогли письма к другу детства, которые я же сама у госпожи Акбулог и выкрала по приказу хозяйки. Словом, отбила госпожа Афэ у сестры жениха. Я не могла и не имела права осуждать ее. Дело хозяйское. А потом, в любви, как на войне, все средства хороши. Госпожа Афэ вышла за господина Нушрока, и вот тогда-то мы и переехали жить сюда. Поначалу господа были счастливы, во всяком случае, казались таковыми. Хозяин, когда дома бывал, возил хозяйку на прогулки, показывал ей окрестности, к соседям они ездили с визитами, изредка приемы устраивали. Правда, когда он уезжал, мне всегда казалось, что это приносит ему облегчение. А вот она напротив, без мужа делалась просто невыносимой. От ее плохого настроения, придирок и скандалов в доме просто житья никому не было. Но стоило господину вернуться, как хозяйка словно расцветала, делалась милой и покладистой. Один раз я зашла к нему, что-то мне понадобилось убрать там, а ко всему, по приказу хозяйки сообщить, что она ждет его в саду. Хозяин сидел за столом и бездумно вертел что-то в руках. На мои слова он, кивнул, молча встал из-за стола и ушел. Я же, снедаемая любопытством, посмотрела, что он небрежно на стол бросил, перед тем, как выйти. Это был перстень с красивыми зелеными и красными драгоценными камнями, сделанный в форме цветка. Я вспомнила: он его госпоже Акбулог подарил в день обручения, а когда помолвку расторг, она ему то кольцо вернула. И тут я поняла, что на самом деле он очень несчастен. Ни минуты покоя не знал, как с прежней невестой своей расстался, а уж после того, как госпожа Акублог погибла, она с собой покончила, люди говорили, позора не вынесла, ― тем более. Вот тогда я и подумала, что, может, зря мы все это затеяли. Но госпоже, разумеется, ничего не говорила, какое я имею право делать ей замечания? Да и жизнь моя мне дорога, знаете ли. А потом они поссорились. Хотя что уж там: крепко разругались. Как оказалось, господин Нушрок каким-то образом все узнал. Страшный скандал был. Господин Нушрок с моей хозяйкой с того дня и разговаривать перестал. Выгнал бы взашей, сам не раз говорил, да она к тому времени уже в тягости была. ― Рожу ребенка и уеду, ― плакала она, ― раз уж он меня видеть не хочет. ― Да что вы, госпожа, ― утешала я ее. ― Вот увидите, все образуется. Время лечит, как старики говорят, и что ж теперь сделаешь-то, прошлого не вернуть. Но через несколько дней после рождения молодой хозяйки, госпожа Афэ умерла от горячки, и господина совсем не узнать стало, теперь он даже чуть-чуть счастливым и то не выглядел. Но потом, как дочка подросла, словно оттаял, девочку он обожал, ни в чем ей не отказывал. Ради принцессы своей, как он ее звал, был на все готов. Что бы она не просила, все делал. И именно тогда я поняла, почему госпожа Афэ так его любила. Думаю, во многом именно потому, что он был стойким, верным себе человеком, способным на сильные чувства… Ну а барышня наша росла, понятное дело, как настоящая принцесса. Да и то, не всякую даже и королевскую дочь, я думаю, так холили и лелеяли. И отец в ней души не чаял, и тетка его, старая хозяйка, которая тогда всем в доме и заправляла, и слуги. Я тоже любила ее, несмотря на то, что иной раз барышня была слишком уж капризной, если уж что не по ее ― лучше под горячую руку не попадать. А вместе с тем жалко ее было: сирота же, без матери росла. Время шло, молодая хозяйка росла, взрослела, стала очень красивой девушкой, жизнь в общем-то, как говорится, шла своим чередом. Хозяин вот, вспоминаю, все чаще отлучался в город, подолгу отсутствовал, а когда приезжал, то запирался у себя в кабинете, все что-то писал. Ну, мы слышали, конечно, что виной всему какие-то там неприятности в его зеркальных мастерских. Я, может, и хотела бы его хоть как-нибудь поддержать, но разве можно прийти к нему и прямо сказать, что… Да нет, глупости, конечно. Он решил бы, что я совсем спятила. Ведь где он, и где я! Давно известно всем: наше дело маленькое. ― Ох, простите, господин, я уже ухожу! ― поклонилась я. Я отпустила горничную, она с утра чувствовала себя плохо, видно, подхватила где-то заразу. Я сказала ей, что сама в хозяйских спальнях приберусь и сменю белье. ― Да нет, ничего, ― пожал он плечами. Он выглядел очень усталым, был бледнее, чем обычно. ― Может быть, господин, вы желаете чего-нибудь? ― Нет, можешь идти. Хотя, ― остановил он меня, ― постой. Дочь уже легла? ― Да, госпожа Анидаг ждала вас весь вечер, но вы задержались, и она ушла к себе. ― Понятно, ― он отвернулся и это было равносильно приказу удалиться. Однако я, сама удивляясь своей смелости, если не сказать наглости, подошла ближе и проговорила: ― Вы слишком много работаете, господин, это может… подорвать ваше здоровье. Господин Нушрок удивленно приподнял брови: ― Я ценю твою заботу, Асырк, но… ― хотел добавить еще что-то, но вдруг резко отвернулся и проговорил, словно не ко мне обращался, а сам с собой разговаривал, ― пропади оно все пропадом! Как же я устал от этого идиота! ― Его величество вам доставляет столько хлопот? ― А ты сообразительней, чем кажешься, ― его губы тронула улыбка. ― Разумеется, хозяин, ведь слуги столько лет живут с вами бок о бок, само собой, что ваши дела и ваши заботы нам хорошо известны. ― Ну, тогда ты должна понимать, ― усмехнулся он, ― сколько именно хлопот он мне доставляет. Я подошла ближе. ― Но вам, господин, я думаю, хорошо известно, как со всем этим справиться. А кроме того, я знаю, как вам трудно… одному. ― Да, вижу, ты и впрямь слишком хорошо все понимаешь, ― тихо произнес он, глядя на меня в упор. ― Ведь ты уже столько лет нам верно служишь… Я посмотрела ему в глаза и твердо произнесла: ― Это моя обязанность и мой долг, господин, всегда и во всем быть вам полезной. Простите. Мне… я должна идти, ― я вновь поклонилась и направилась к двери. ― Подожди! ― окликнул он меня, когда я уже взялась за ручку. ― Останься. С той поры это его «останься», произнесенное тихим и спокойным голосом, больше похожее на просьбу, я слышала много раз. И я оставалась. И он мог говорить со мной честно и откровенно обо всем, что занимало его мысли: о соперничестве и борьбе за власть с господином Абажем, о трудностях с зеркальщиками и все нарастающем народном бунте, о беспокойстве за судьбу дочери… ― Вы обязательно все устроите лучшим образом, ― заверяла я. Ведь разве могло быть иначе. И я хотела, очень хотела, чтобы все сложилось так, как он того желал: самым наилучшим образом. Я и сама отдала бы для этого все, что могла. Правда, и было-то у меня не очень много. Но, увы, видимо, я недостаточно молилась. Сначала зеркальщики все-таки подняли бунт, подосланные ими мальчишки, переодетые пажами его величества, похитили ключи от Башни Смерти, потом проникли в наш дом, видимо, чтобы разведать что-то, не знаю уж, что. А потом обезумевшая от ярости толпа ворвалась в замок. Они кричали какой-то вздор, что хозяев сбросят вниз с самой высокой башни, подожгут, задушат и тем самым, как они выразились, «отомстят за все». Мы прятались на кухне, заперев накрепко дверь, пока они бесчинствовали в хозяйских покоях. А я постоянно думала о том, как хорошо, что господ нет дома. Они, должно быть, в городе, а там уж господин Нушрок найдет надежное убежище, и ничего с ними не случится. Я тогда не могла знать, что в тот момент он уже был мертв. Молодая госпожа вернулась на следующее утро, когда почти все эти бандиты убрались восвояси. Она была совсем без сил… Кухарка, старая ключница Аклеб и Бар спрятали ее в кладовой, чтобы не дай бог те, кто еще хозяйничал в замке до нее не добрались. Она, казалось, постарела лет на десять разом, и у меня сердце разрывалось: бедная девочка, каково ей было лишиться разом всего, что у нее было. И главным образом ― отца, который был для нее единственным родным человеком. О себе я тогда совсем не думала. Если я и могла, имела право его оплакивать, то лишь тайком, про себя. Кто я такая в конце концов? Но все же… было безумно больно где-то там в левой стороне груди. Но плакать и жалеть себя было некогда, поскольку вместе с тем я понимала, что теперь наступают новые времена. И что нас ждет, мы не знали. Госпожа Анидаг в тот же день собрала все свои вещи и покинула замок. Она сказала, что уезжает как можно дальше отсюда. Видеть родной дом, где она родилась и выросла, оскверненным этими бандитами было свыше ее сил. Кроме того, еще ведь ничего не было кончено, и они могли вернуться за ней. ― Прощай, Асырк! ― сказала мне она. ― Ты была верным человеком, и всегда знала, как услужить мне. И отец, ― она зажмурилась на мгновение, словно ей было очень больно, ― знаю, он… очень ценил тебя. Возьми. Это тебе от меня. Она протянула мне кошель с золотом. ― Не взыщи уж, больше сейчас я не могу дать. ― Что вы, госпожа, ― я смахнула непрошенные слезы, ― право, не стоит! ― Бери, пригодится. Сама видишь, что сейчас тут делается. ― Спасибо вам, госпожа моя! Она кивнула и ушла. Больше я не видела ее, но не переставала надеяться, что у нее все сложится хорошо. А еще… потом много лет корила себя: как можно быть такой глупой, ну почему мне не пришло в голову попросить взять меня с собой? Все бы пригодилась. А тут… кому я теперь нужна? На другой день в замок опять явились какие-то незнакомые люди и заявили, что, дескать, в стране теперь новые порядки, мы все отныне свободны, и можем радоваться. А из замка велено было съезжать, так как теперь он принадлежит государству. И будет тут некое государственное учреждение. Часть челяди, у кого родня в городе была, уехали, разумеется, а те, кому, подобно мне и еще нескольким слугам, идти было некуда, остались. Пока силы были, служила прачкой в этой их тюрьме. А с годами стара стала, силы не те, глазами ослабла. А потом, когда очередной переворот какой-то (не разбираюсь я, все равно мне, что они там между собой делят) случился, то и тюрьму закрыли. Ну а меня поселили в моей нынешней лачуге. Деньги, все, что удалось кое-как скопить, ушли на обустройство. Что ж, и на том, как говорят, спасибо, все же крыша над головой есть. Что мне еще-то надо? Думала только иногда, а жива ли моя госпожа, вспоминала ее, все ж таки на руках у меня фактически выросла. Мечталось иной раз: вот узнать бы, где она да как. Потому что знаю, он бы хотел этого: чтоб у дочки все благополучно было. И вот ― услышал, видно, бог мои просьбы и молитвы. Я смотрю на этого молодого человека, так похожего на моих бывших господ, который сидит сейчас напротив меня и улыбаюсь. ― Думаю, ― говорю я ему, ― что теперь и помереть могу спокойно! ― Мама часто вспоминала о своей юности, проведенной здесь, об этом доме, ― говорит он. ― Тяжело вот так от сердца оторвать то, что было тебе дорого, ― говорю я. ― Ладно, сударь мой, спать вам пора. Время уже позднее. ― Спокойной ночи, сударыня! ― отзывается он и улыбается уголками губ. Точь-в-точь как его дед… Утром, пока их кучер с нашим кузнецом возятся с экипажем, госпожа Орбод (они не родственники с господином Кайтом, просто он, как оказалось, согласился подвезти их до столицы) помогает мне с обедом, а молодые люди решают пойти прогуляться. ― Только осторожнее, господа, ― говорю я, ― смотрите не заблудитесь! Я смотрю им вслед, как они рука об руку идут по тропинке, ведущей к небольшому ущелью (а если обогнуть его с восточной стороны, то можно прямиком к замку выйти), думаю о том, какие причудливые шутки играет с нами жизнь, и улыбаюсь.