На круги своя

Акбулог

Мне вновь приснился папа. Я вообще очень часто вижу его во сне, и всякий раз потом, просыпаясь, понимаю, что все же, несмотря ни на что, я очень по нему соскучилась. И я радуюсь, что он снится мне таким, каким я хочу его помнить, но… практически не помню. Мой папа любил море. А еще он любил корабли. Он сажал меня к себе на плечи и говорил: «Видишь, птичка, какой большой и красивый корабль, скоро он выйдет в открытое море и отправится в плавание к дальним берегам, где много-много красивых цветов». А я хлопала в ладоши и смотрела во все глаза на корабль, казавшийся мне таким огромным. В лицо дул соленый ветер, он трепал мои волосы, они лезли в глаза, но мне было весело, ведь я была вместе с папой. «Вот вырастешь большая, ― говорил он, ― мы построим такой же корабль, но он будет только наш. И поедем с тобой в далекие края». «Только маму надо будет взять», ― добавляла я, и он утвердительно кивал головой. Я представляла себе большой белый корабль на всех парусах, мы стоим на палубе, а вокруг ― синее-синее море. Но, увы, и море, и корабли, и папа, который ласково улыбался мне, остались только в моих снах. Мама рассказывала, что все началось в тот черный для нас день, когда случился пожар на верфи. Страшный пожар, говорила она, зарево такое, что ночью в городе было светло, как днем. И корабли, которые строил мой отец, и которые он так любил, погибли… А моего отца обвинили в том, что доки загорелись по его вине. Недосмотрел вроде бы, что-то не проверил… И его выгнали с работы. Мама плакала, но говорила, что это даже хорошо, что так все обошлось, ведь папу могли бы и под арест посадить, а то и что похуже. С той поры папа постоянно был дома; он сидел за столом, грустно улыбался и вертел в руках стакан, доверху наполненный вином. Оно было красное, как кровь. Больше он не рассказывал мне про далекие страны, где много красивых цветов. Он либо молчал, либо говорил, чтобы я убиралась вон и не путалась у него под ногами. А когда мама выговаривала ему, что, дескать, разве можно вот так губить свою жизнь, зря он опустил руки, и всегда можно найти выход, принимался кричать на нее: «Ты ничего не понимаешь, тебе вот только бы кубышка полная была! А раз я в дом ничего не приношу, так плохой стал! А то, что вся жизнь моя под откос, тебе все равно! Лучше уйди с глаз моих, дура!» И именно таким я запомнила его… Мама плакала, а отец, раздражаясь еще больше, поднимался и нетвердой походкой шел к двери. Возвращался он поздно ночью, будил нас с мамой, со слезами на глазах просил прощения. Мама обнимала его, гладила по голове, говорила, что все обойдется, надо только подождать. А я целовала его в щеку и повторяла мамины слова, добавляя, что обязательно придет тот день, когда мы с ним взойдем на наш белый корабль. Однажды мой папа не вернулся. Вместо него пришли какие-то люди, о чем-то долго говорили с мамой, после чего она громко закричала и без чувств упала на пол. Потом уже она рассказала мне, что вместе со своими приятелями, которыми он обзавелся в портовых кабаках, папа в ту ночь отправился к докам. Там он и его новые приятели схлестнулись с рабочими, которые не хотели их пускать, кто-то выхватил нож… Мне было тогда десять лет. Вскоре после похорон отца к маме приехал ее родной дядюшка Алис. Он привез мне в подарок несколько книг, новое платье и куклу. Они с мамой о чем-то долго говорили, а потом позвали меня и спросили, не хочу ли я поехать к дядюшке в столицу. Но я не хотела оставлять маму, поэтому вцепилась в нее что было сил и заявила, что я уж лучше дядюшке отдам все его подарки и еще всех моих кукол сверх того, но пусть он не забирает меня. И мама отказалась. ― Ничего, дядя, пусть нам будет нелегко, но зато мы будем вместе, ― вздохнула она. ― Ну, смотри, дорогая, как знаешь. Но в любом случае, я тебя не оставлю, ― сказал дядюшка, погладив меня по голове, ― можешь на меня рассчитывать. Потом я узнала, что дядюшка мамин ― настоящий герой, что вместе с другими такими же смелыми людьми он долго боролся за то, чтобы бедняки получили свободу, и с властью лжи и подлости было навек покончено. Дядюшка уехал, но каждый месяц присылал нам деньги, и мама не уставала благодарить его и желать ему мира и процветания на долгие годы. И это были, пожалуй, самые счастливые времена в нашей жизни. А потом матушка вновь облачилась в траур: дядюшка Алис погиб, и мы, как она сказала, остались совсем одни. Чтобы сводить концы с концами мать нанялась на поденную работу. Я, а мне сравнялось тогда уже четырнадцать лет, хотела помогать ей, но мать воспротивилась, она заявила, что у нее достаточно отложено на черный день, и она позаботится о моем будущем. Так я оказалась в пансионе, где провела почти пять лет. Поначалу я безумно скучала по маме, по нашему дому, порту и большим кораблям, но постепенно привыкла и к длинным гулким коридорам, и к строгой директрисе, к прогулкам в саду, к игре в мяч. Со временем мне стало казаться, что моя жизнь всегда была такой, лишь изредка мне вспоминались дни, проведенные в родном городе, порт, корабли и папины сказки про дальние страны. Тем не менее, когда подошел к концу срок моего пребывания в пансионе, мама написала, что заберет меня, и мы поедем жить в столицу, чему я несказанно обрадовалась. Мне казалось, что очень скоро моя жизнь изменится и непременно к лучшему. Мама разделяла мою радость, говорила, что я права. «Мы и впрямь слишком долго страдали, дочка, теперь все должно сложиться счастливо», ― повторяла она. Я с нетерпением ждала, когда мама приедет за мной, дела задержали ее, и она смогла добраться на два дня позже, чем планировала. Оказалось, что на почтовой станции ей не дали лошадей, и пришлось воспользоваться каретой попутчика, который был настолько добр, что согласился подвезти ее. Господин Кайт мне тоже очень понравился, отчего-то сразу показалось, что он добрый человек. А еще я думала, что у него скорее всего случилось какое-то горе, потому что даже когда он рассказывал нам что-либо веселое, глаза его оставались печальными. Интересно, что у него произошло? Он потерял друга? Или близкого родственника? А может быть, он просто скучает по своей семье, которая осталась в Стране Теплых Морей? Мне бы хотелось увидеть, как радостно блестят его глаза. Наверняка от этого он сделался бы еще более красивым. В детстве я любила придумывать разные сказки и играть в них, представляла себе, будто все, что я сочинила, происходит наяву. И одним из героев моих сказок был заколдованный королевич. Расколдовать его могла принцесса, если вовремя доберется к нему в замок, и поможет пробудиться от зачарованного сна. Разумеется, я, ну, то есть, принцесса, всегда успевала вовремя. И тот королевич всегда мне представлялся похожим на господина Кайта… Впрочем, возможно, это теперь мне так кажется, и я опять слишком уж размечталась. После завтрака, женщина, которая приютила нас вчера, говорит, что с каретой, как видно, придется еще повозиться. Мама вздыхает: придется задержаться здесь, а господина Кайта наверняка ждут дела. ― Ничего, госпожа Орбод, не волнуйтесь, я не тороплюсь, ― говорит он. ― С удовольствием задержусь в этих краях еще на один день. Если, конечно, ― добавляет он, обращаясь к хозяйке, ― госпожа Асырк не против предоставить нам свой кров. ― Да что вы, господин, право слово, стоит ли говорить о таком! ― отвечает та. Странно, мне кажется, что она рада этому. Да и вообще, с наступлением утра эта женщина сильно переменилась. Вчера она и говорить-то с нами не хотела, произнесла лишь несколько слов, словно через силу, будто не по душе ей наше пребывание в ее доме. А сегодня она, улыбаясь, накрыла на стол, позвала нас с мамой завтракать, пожелала нам приятного аппетита и доброго дня. А еще постоянно подкладывала господину Кайту на тарелку чудесные блинчики (стоит признаться, она расстаралась, и они удались ей на славу), без конца повторяя, что мы можем оставаться тут сколько понадобится, и никакого беспокойства она не испытывает. Вчера она мне совершенно не понравилась, показалась сварливой и недоброй. А вот сегодня, словно по волшебству, она кажется милой и сердечной. ― Просто она слишком долго жила одна, и как видно, просто стосковалась по человеческому обществу, ― говорит господин Кайт, когда я сообщаю ему о своих наблюдениях. Покончив с завтраком, мы отправляемся с ним побродить по окрестностям. Вернее, он сказал, что хочет посмотреть здешние места, так как давно об этом мечтал, и спросил, не составлю ли ему компанию. Я с радостью согласилась. Во-первых, мне было чрезвычайно любопытно посмотреть на старый замок хотя бы издали. А во-вторых, я была рада побыть с господином Кайтом. ― Нет, ― говорю я, ― именно вы сумели задобрить эту женщину. Видимо, ваши манеры и ваше обхождение расположили ее к себе. Вы были к ней добры. А она, судя по всему, в своей жизни мало видела добра. Он улыбается, и мои губы сами собой тоже растягиваются в улыбке. Мы идем по узкой горной тропинке вдоль ущелья, и я рассказываю ему о пансионе, о подругах, оставленных там, а еще ― о своих снах, о белых кораблях и о папе. Удивительно, но раньше, я никому об этом не рассказывала, даже маме. А этому человеку я смогла так легко доверить свою тайну. Но я уверена, что он обязательно поймет меня, и ни за что не выдаст. ― Наверное, ― добавляю я, ― вам все это кажется глупостью. И я, должно быть, тоже выгляжу глупой в ваших глазах. Извините меня! ― Напротив, ― он снова улыбается, качая головой, ― госпожа Акбулог, в том, чтобы поведать о своих переживаниях, нет ничего глупого. Кроме того, мой отец любит повторять, что если ты поделишься ими с близкими, это принесет тебе облегчение. ― Он прав, иногда очень важно, чтобы был кто-то, кому ты можешь рассказать о своих печалях, ― я смотрю на него, надеясь, что он понял: он может мне доверять. Но господин Кайт молчит. ― Смотрите! ― вдруг восклицает он, показывая мне на весело скачущую по сосновым ветвям белку. Я смеюсь, глядя, как она перепрыгивает с ветки на ветку, а потом замирает, держа в лапках орех, словно раздумывает, не пора ли приняться за трапезу. ― Здесь так красиво, ― говорю я. ― Я даже не подозревал, насколько, ― задумчиво отзывается он. Мы идем дальше, я продолжаю болтать о каких-то пустяках, а когда, мы наконец, огибаем ущелье, то останавливаемся посреди прямой, ровной и укатанной дороге и по-детски восторженно восклицаем хором: «Ух, ты!» Старый замок совсем рядом ― буквально в двух шагах, и к любопытству и восторгу примешивается нечто вроде затаенного страха. ― Подумать только, ― тихо говорю я, запрокинув голову, чтобы получше рассмотреть остроконечные башни, ― он жил здесь совсем один! ― Кто? ― спрашивает господин Кайт. ― Бывший первый министр нашего последнего короля, ― отвечаю я. ― Наверное, ему было… одиноко здесь. ― Ну почему же один? ― задумчиво произносит господин Кайт. ―Просто, ― вспоминаю я рассказы нашей директрисы, ― он был слишком жестоким и бессердечным человеком. Он не знал жалости и сострадания к несчастным беднякам, которые трудились на него в поте лица. А он только и думал о том, чтобы заполучить побольше золота. Вполне понятно, почему никто на свете его не любил. ― Вы так думаете? ― грустно и серьезно спрашивает он. ― Ну, ― отчего-то я смущаюсь, когда он так смотрит на меня, ― так, по крайней мере, нам рассказывали в пансионе. Знаете, наша директриса говорила, что ее покойный муж подорвал здоровье в зеркальных мастерских, которые принадлежали господину главному министру. А ведь все эти зеркала ― это был сплошной обман! И получается, этот человек строил свою жизнь на лжи. За что и поплатился. ― Наверное, ― все так же задумчиво отзывается господин Кайт, ― доля правды в этом, безусловно, есть. С другой стороны, это ведь была та жизнь, которую вели в течение долгих лет и до него. Традиция... ― Но эту вредную и опасную традицию нужно было менять! ― Я с этим и не спорю, ― кивает господин Кайт. ― Скорее всего, так и есть. Но все же… прежде всего он был просто человеком. И конечно же, как и все люди, совершал ошибки, но вместе с тем он… жил здесь, любил, страдал, радовался, выезжал вот из этих ворот на эту дорогу… Как странно, ― прибавил он что-то совсем непонятное, ― столько раз слышать это и вот теперь ― все словно наяву. ― Наверное, ― соглашаюсь я, ― вы правы. Сложно не испытывать страданий, если знаешь, что все ненавидят тебя, и никто не любит. ― Почему же никто? ― улыбается господин Кайт. ― Вот хотя бы наша вчерашняя хозяйка, которая много лет проработала здесь. Вы разве не заметили, что она, мягко говоря, не испытывала ненависти, когда говорила о нем? Ну и еще есть по крайней мере один человек, который очень любил господина министра. Точнее сказать, любит его до сих пор. ― Ну, ― поистине он удивляет меня все больше и больше, ― если у него были друзья среди его круга… ― Не только. Была семья,― говорит он и все так же грустно улыбаясь и закрыв глаза, проводит рукой по темной кирпичной кладке стены. Так нежно, будто котенка гладит. И тут я вспоминаю не только слова нашей директрисы, но и рассказы госпожи Авос, нашей, как она любила себя называть, мадам привратницы. На самом деле в ее обязанности входило прибираться в классах после занятий и следить, чтобы посетители к воспитанницам приходили в строго отведенное для этого время, а также за тем, чтобы мы не выходили за ворота и особенно ― не вздумали перелезать через забор на улицу (что мы частенько, стоит сказать, проделывали). Так вот. Раньше госпожа Авос была самой настоящей аристократкой, придворной дамой. Она много лет прожила в столице и часто бывала при дворе короля. Наш пансион, кстати сказать, был когда-то ее родовым имением. Вечерами, когда нам удавалось улизнуть от классной дамы, мы приходили в ее комнату во флигеле, и она рассказывала нам о своей прежней жизни. И мы потом играли не только в чудесное спасение несчастного зеркальщика из Башни Смерти, но и в дам и кавалеров, которые любят танцевать на балах. ― Верно, ― вспоминаю я один из ее рассказов, ― кажется, у господина министра была дочь. Подумайте только, она тоже жила здесь, словно в заточении, в этом мрачном замке. ― Она считает его лучшим местом на земле. Ведь именно здесь она родилась,― тихо говорит господин Кайт. ― А знаете, ― подхватываю я, ― все же мне, если подумать, тоже хотелось бы жить в старинном замке. И чтобы у меня были роскошные платья, как на портрете госпожи Авос. И я бы тоже ездила на балы и танцевала там с… кем-нибудь. Хотя, конечно, я не такая уж и красивая. ― Вы само очарование, госпожа Акбулог, ― тепло улыбается мне господин Кайт. ― Но рассказывают, дочь господина министра была просто ослепительной красавицей. И, ― припоминаю я слова госпожи Авос, ― не только в столице, во всем королевстве не было равных госпоже… госпоже… забыла имя! ― Анидаг, ― подсказывает господин Кайт. ― Правильно! ― киваю я. ― Значит, вы тоже слышали? ― Или, как ее называют у нас, госпожа Серпент. Правда, она говорит, что терпеть не могла придворные балы. Скука смертная. ― Так вы ее знали? ― удивленно восклицаю я. ― Очень хорошо, ― кивает господин Кайт. ― Знаю и очень люблю. Это моя мать. Господин Нушрок ― так звали господина первого министра… это и мое настоящее имя. Я получил его в честь своего деда по материнской линии. Я раскрываю рот от удивления, несколько минут удивленно смотрю на него, и только тогда до меня доходит, что именно он только что сказал. ― Вот это да! ― выдыхаю я и вслед за этим, вспомнив, что я только что ему наговорила, краснею как вареный рак. ― Ох, господин Кайт, простите меня! Я… не хотела обидеть вас, и все, что я сказала… ― Не извиняйтесь, ― он берет меня за руку и нежно проводит ладонью по моим пальцам. ― Вы не сказали ничего обидного, дело в том, что мы все разные, и с разных сторон представляемся друг другу. Знаете, у меня со вчерашнего дня такое странное чувство, ― признается вдруг он, ― с той самой минуты, как я попал сюда. ― Понимаю, ― киваю я, ― когда я вижу море и корабли… думаю, что чувствую то же самое. Мы трогаемся в обратный путь и идем той же дорогой. Теперь черед господина Кайта рассказывать мне о своем детстве, о доме с розовым садом, о родителях, которые были разлучены друг с другом в течение долгих лет; о том, как его отец нашел их, спустя долгие годы… Как только мы подходим к ущелью, небо над нами моментально заволакивает темная туча, и начинается проливной дождь. Мы громко смеемся, а потом господин Кайт берет меня за руку, крепко сжимает мою ладонь, и мы со всех ног бежим к дому. Мама и госпожа Асырк горестно вздыхают: не стоило уходить так далеко. После обеда вновь выглядывает солнце, а вскоре приходит наш кучер с сообщением, что карету починили, и мы можем ехать. Матушка благодарит гостеприимную хозяйку и идет собирать вещи. Неожиданно господин Кайт говорит, что решил остаться еще на день-другой. ― Разумеется, если вы, сударыня, ― обращается он к хозяйке, ― не против. ― Да я же с превеликой радостью, ― отвечает госпожа Асырк. ― Оставайтесь, сколько вам нужно! Я понимаю, ему хочется еще немного побыть здесь. ― Вы, разумеется, поедете в карете, сударыня, ― говорит он моей матери. А я потом доберусь до столицы верхом. Или кто-нибудь из местных довезет меня. ― Благодарю, сударь, ― матушка пожимает ему руку, ― вы нас так выручили! ― Рад был помочь, госпожа Орбод. Госпожа Акбулог, ― оборачивается он ко мне, ― всего вам хорошего! Очень рад был познакомиться с вами. ― Вам, ― чувствуя, как дрожит голос, ― отзываюсь я, ― тоже, господин Кайт, всего самого лучшего! И я… тоже рада, что узнала вас. Спасибо вам… за эту чудесную прогулку. Он кивает и вновь целует мне руку. С трудом проглотив ком в горле, я поднимаю взгляд, смотрю в его глаза и отчетливо понимаю, что не хочу уезжать! Но матушка уже берет меня под руку, и мы идем к карете. Мы выезжаем на дорогу, и карета резко набирает скорость, унося меня все дальше и дальше… от него. Мама что-то говорит мне, но я не слушаю, лишь рассеянно киваю в ответ. Мне плохо. Но чтобы мама ничего не заметила, я отворачиваюсь к окну и бездумно смотрю на дорогу. У меня очень сильно болит голова, и слезы сами собой текут из глаз.