На круги своя

Гурд

Я провожаю доктора до дверей, пожимаю ему руку, благодарю за помощь, а после, понизив голос, спрашиваю: ― Скажите, опасность и вправду миновала? ― Все хорошо, господин Гурд, ― поправляя очки, отвечает доктор. ― Хотя не скрою, поначалу я действительно опасался за нее, лихорадка была слишком сильной. Но теперь, заверяю вас, все в порядке, девушка быстро пойдет на поправку. Я облегченно вздыхаю, признаюсь, мне трудно даже представить, что могло случиться нечто страшное. Когда полгода назад я получил письмо от Орбод, то, буквально дара речи лишился. Больше двадцати лет я ничего не знал о ней да, честно говоря, лишний раз старался и не вспоминать. Несмотря на то, что с той поры, как мы расстались, произошло слишком много всего, та рана почти совсем зажила, но все равно, было слишком тяжело думать о прошлом. И вот теперь… Я, разумеется, написал, что она может приезжать незамедлительно ― этот дом ее, ведь некогда он принадлежал Алису, он сюда переехал сразу же, как занял пост главы правительства. Ну и меня, как своего секретаря и правую руку, взял с собой. Я занимал три комнаты на втором этаже, а первый этаж и пристройку не трогал. После гибели Алиса там жила его старшая сестра, тетушка Аксал, она, собственно, и вела дом, брату было некогда заниматься хозяйством. А больше трех лет назад, когда ее не стало, я запер эти помещения. Я знал, что Алис собирался завещать все, что у него было, своей племяннице, но, к сожалению, не успел. Я думал, что надо бы разыскать ее, но у меня попросту не было времени: меня арестовали, посадили в тюрьму, потом я вынужден был бежать за границу, а когда вернулся, пришлось вновь сражаться с врагами ради мира и благополучия… Потом, когда все наладилось я написал Орбод о том, что она имеет полное право распоряжаться имуществом, которое некогда принадлежало ее родственникам. К несчастью, мое письмо осталось без ответа: как выяснилось, она уехала из города, где прожила долгие годы. После нескольких тщетных попыток разыскать ее, я намеревался уже было отправиться лично в тот портовый город, но неожиданно она сама написала мне, и через несколько недель они с дочерью уже были здесь. Признаться, я ожидал этой встречи с некоторым трепетом, все же мы с Орбод не виделись много лет. Она переменилась, стала серьезнее, печальнее, немного располнела; ее волосы, некогда золотистые и блестящие потускнели, в них теперь было множество серебристых нитей; отчетливо стали видны две сухие складки на лице ― от носа к губам… Мне показалось даже, что эта женщина не имеет ничего общего с той девушкой с тонким, гибким станом, заветной мечтой которой было увидеть море, и которая так звонко и заразительно смеялась. Что это та самая девушка, на которую я готов был любоваться, затаив дыхание, дни напролет. Впрочем, подозреваю, что она тоже увидела во мне не того восемнадцатилетнего юношу, который однажды признался ей в любви по дороге с рынка домой, а совершенно другого человека. Я думал, мне будет больно вновь увидеть ее, что все вернется, но… единственное, что я почувствовал при встрече, была только щемящая тоска, но не от несбывшейся любви, а по большей части от осознания того, как же быстро пролетели годы, и как много осталось позади. Возможно, думал я, это еще и потому, что моя любовь к ней, детская, чистая и наивная, тоже осталась там, в прошлом. А вот дочка Орбод была точь-в-точь копия своей матери в юности: та же открытая улыбка, те же глаза, мечтательное выражение лица, на котором ясно читалась надежда на чудо. Вот только волосы у нее были медно-рыжие, а не золотистые. Правда, она показалась мне немного грустной, но я подумал, что это от усталости, все-таки они с матерью проделали долгий путь. На другое утро встревоженная Орбод постучалась ко мне и взволнованно сообщила, что у дочери всю ночь был очень сильный жар, и она до сих пор не может его сбить. Я немедленно послал за врачом, и когда он пришел и осмотрел Акбулог, то сильно встревожился; у девушки открылась сильная лихорадка. Врач оставил необходимые лекарства и сказал, что зайдет на другой день, а если вдруг, не дай боже, Акбулог станет хуже, велел звать его незамедлительно. Мы с Орбод по очереди весь день дежурили у ее постели. Ночью же Орбод велела мне отправляться спать, а сама осталась подле дочери. Хвала небу, к утру жар спал, девушке стало легче, в чем нас и заверил доктор, сказав, что опасность миновала, и теперь она пойдет на поправку. ― Тебе надо отдохнуть, ― говорю я Орбод. Она поправляет одеяло, нежно целует спящую дочь в лоб, а затем поворачивается ко мне. ― Тебе тоже. К тому же, у тебя, наверное, много дел, а мы доставляем тебе столько хлопот. ― Ну вот еще, ― возмущаюсь я, ― что ты выдумываешь? Главное, чтобы девушка поправилась. Мы выходим из комнаты, чтобы дать Акбулог отдохнуть и поднимаемся ко мне. Пока я распоряжаюсь насчет завтрака, Орбод осматривает мое жилище, а потом, коротко вздохнув, опускается в кресло. ― Ты живешь здесь один? ― спрашивает она после продолжительного молчания. ― Да, ― просто отвечаю я. ― Так странно, ― задумчиво произносит она, ― ты первый человек, как говорят, в правительстве, а живешь тут, словно обычный квартирант среднего достатка. ― Ну, достаток у меня и вправду средний, ― улыбаюсь я. ― Я же не сказочный король и даже не прежние наши министры. Ну а кроме того, мне ведь одному много и не надо. ― Что же, ― тихо спрашивает она ― так все эти годы и провел без хозяйки? ― Так уж сложилось, ― вздыхаю я. ― Неужели, ― грустно улыбается Орбод, ― за столько лет никто по сердцу так и не пришелся? ― Как тебе сказать? Сначала я думал, пока не время. А теперь ― уже не время, ― отшучиваюсь я. Орбод снова улыбается, и в этот самый миг я узнаю в ней ту девушку, с которой мы были так дружны много лет тому назад. ― Все отдал другим, да? ― И мне самому, ― подхватываю я, ― уже ничего не осталось, верно. ― Сейчас, я думаю, ― говорит она, ― ты мог бы без труда найти себе пару. Ты еще не стар, да и вообще, первый, считай, человек, в государстве. Любая за честь бы посчитала. ― Любая, ― отворачиваясь к окну, тихо произношу я, ― мне не нужна. ― А, понятно. Опять несчастная любовь? ― в тон мне отзывается Орбод. Я молча киваю. Не хочу об этом говорить. ― Кто она? ― спрашивает Орбод. Странно, в ее тоне мне чудится нечто, похожее на… ревность? ― Какая разница? Ее… нет. ― Ох, прости! ― она быстро встает и подходит ко мне. ― Я была бестактна. Прости, прошу, я не хотела тебя обидеть. Мне очень жаль! ― Нет, ― качаю я головой, ― ты, должно быть, не совсем верно поняла. Она жива, просто ее нет здесь, она живет очень далеко, и у нее своя семья. И я очень надеюсь, добавляю я про себя, что она счастлива. Хотя, учитывая последние события… Прошло уже несколько лет, но я все равно не переставал думать о женщине, с которой меня так причудливо свела судьба, и которая стала моей недостижимой мечтой. Когда я вернулся, я думал, что многие мили, которые нас разделяют, помогут мне если не забыть о ней, то, по крайней мере, хотя бы немного приглушат мои чувства. Но увы, ничего не вышло. Мне стало понятно, что неважно, сколько миль пролегло между нами, и как глубоко море, разделяющее нас. Я… ну, да, так просто, проще не бывает ― люблю ее! И совершено все равно, что она никогда не полюбит меня. Да и вообще, вряд ли я увижу ее когда-нибудь снова. Пока мы собирали силы, боролись с мерзавцем Ротаткидом, а потом исправляли изо всех сил все то, что он наделал (было безумно больно, обидно, но вместе с тем и возмутительно видеть, как он за столь короткое время чуть не разрушил все то, что мы строили годами), мне было, разумеется, не до собственных сердечных неурядиц. Когда потом мы вновь формировали правительство, вели мирные переговоры с Королевством Туманов, словом, исправляли все ошибки, мне тоже некогда было думать о себе. Но вот когда, наконец-то, наступил мир, и у меня изредка стало появляться свободное время, я все чаще вспоминал свои прошлые приключения, мое путешествие в Страну Теплых Морей и мало-помалу начал буквально сходить с ума. Сначала я хотел написать ей, но не решился. Потом, правда, я все же написал Кайту, поздравил его со свадьбой. Он ответил, что благодарит меня за письмо, и он просто счастлив. А еще у них двойная радость: их свадьба с Доу, и нашелся его родной отец. И была там еще приписка: «Матушка желает вам успехов в ваших начинаниях». Желает. Вам. Успехов. Я перечитывал потом эти слова много раз, повторял их про себя, говорю же ― вел себя, словно влюбившийся в первый раз в жизни подросток. Вслед за этим я вспомнил сторожа с Зеркальных Болот и представил, как он приезжает в ее дом, она выходит в холл и видит его, а потом он берет ее за руку, смотрит в ее необыкновенные глаза, и она улыбается ему сквозь слезы. Затем он целует ее ― крепко, страстно, чтобы теперь наверстать все долгие годы, прожитые вдали от нее. Я словно наяву грезил и видел, как он проводит рукой по ее щеке, стирая слезы, как она кладет голову ему на плечо, и у меня сердце сжималось. Я буквально умирал от ревности и клял себя за то, что отдал тогда Абажу ее перстень. Ведь так у меня была бы надежда… Вслед за этим на душе делалось очень гадко, и я умирал уже от стыда, утешаясь, впрочем, тем, что все сделал правильно. Потом Кайт написал мне, что родители сыграли свадьбу, и я понял, что все кончено: мечта так навеки и останется мечтой. Утешало одно: она счастлива. И вот тогда я подумал вдруг, что хотел бы иметь хоть что-то на память, того письма мне было мало. Мне нужно было что-то от нее, что было бы моей тайной, и я мог бы взять это в руки, рассматривать, и оно напоминало бы мне о ней. Вспомнилось вдруг, как некогда Орбод, когда мы еще были совсем детьми, читала какой-то глупый сентиментальный роман про разлученных влюбленных. И там молодой человек много лет хранил локон своей возлюбленной. Почему, думалось, я не вспомнил об этом раньше? Хотя, разумеется, это тоже была глупость: представляю себе лицо госпожи Серпент, попроси я у нее локон на память! Впрочем, это могла бы быть любая вещь, которой касалась ее рука, и вот тогда-то меня и осенило! Можно опять же представить себе лица советников и членов правительства, когда я объявил о своем решении закрыть тюрьму для политических заключенных. ― Совершенно излишне содержать это учреждение на государственные средства, ― говорил я. ― Кроме того, для этих целей вполне себе сгодится старая крепость, которая испокон веков служила для этих целей. А замок… мы позже обязательно решим, что с ним следует делать. Возможно, впоследствии мы перестроим его, откроем там, скажем, очередную закрытую школу-пансион, или, может быть, разместим военный гарнизон. Место вполне подходящее. То, что я лично приехал в замок, некогда принадлежавший министру Нушроку, тоже мало кого удивило. Надо же было проследить за тем, как исполняются распоряжения главы правительства. Я же только того и ждал. Я шел по пустым коридорам и анфиладам и не чувствовал ничего, кроме досады. Сам не знал, что я хочу тут найти, и опять-таки, разве это не абсурд? Прошло почти тридцать лет, здесь давно уже все разрушили, чего я, собственно, ожидал? Правда, одно крыло было заколочено, судя по всему, на эту половину замка давно никто не заходил. Я распорядился открыть двери, вошел туда и замер: там было практически ничего не тронуто, наверное, поначалу разобрать все здесь и сделать, к примеру, подсобные помещения не было времени, а потом и вовсе ни к чему. Мои шаги гулко отдавались под сводчатым потолком, когда я вошел в большую комнату, в которой было довольно темно: свет проникал лишь сквозь узкие щели заколоченных досками окон. В углу были свалены обрывки старых, запыленных, почти истлевших гобеленов, у самого окна валялась дубовая дверца, судя по всему от шкафа, два стула с отломанными спинками, ржавая кочерга, сиротливо лежавшая у камина, и пустой альков; кровать, видимо, вытащили или, может быть, разломали. Дальше по коридору была еще одна спальня, там, на удивление, осталась кровать, почему-то перевернутая вверх дном, такие же стулья, точнее, здесь от них остались одни только спинки, они были свалены в кучу около полуразвалившегося камина. И вот тут в запыленном углу я и увидел небольшую бронзовую статуэтку лошади, вставшей на дыбы. В памяти вдруг ожил тот миг, когда я по ошибке зашел в комнату госпожи Серпент. На каминной полке у нее, рядом с подсвечником, стояла точно такая же. Я поднял ее, повертел в руках, смахнул пыль и паутину и положил в карман. Потом я поставил ее у себя в кабинете на столе и говорил всем, кто, случалось, интересовался, где мне удалось приобрести такую изысканную антикварную вещицу, что это, мол, подарок старого друга. Мне приятно было думать, что, возможно, когда-то она стояла у нее в комнате. Ребячество, если подумать. А потом она написала мне сама. Я бы обрадовался, да вот только поводов для радости было мало: бедняжка Доу умерла родами, осиротив маленькую дочку, а Кайт, как оказалось, уехал из дома. «Он прожил какое-то время в Королевстве Голубых Озер, ― писала госпожа Серпент, ― а потом решил поехать к вам. Сказал, что ему любопытно будет посмотреть на родину своих предков. Я, понимаю, господин Гурд, что вам, быть может, это доставит лишние хлопоты, и потому прошу заранее простить меня. Но дело в том, что кроме вас у моего сына никого нет в вашем городе, потому-то я и пишу вам по его просьбе. Не будете ли вы столь любезны принять его у себя, как только он доберется в столицу? Кайт писал вам лично, но, очевидно, письмо не дошло, либо же запоздало, и он не получил его, так как вынужден был переезжать. Посему он и отписал мне, чтобы я, на всякий случай, вновь обратилась к вам с просьбой от его имени. С уважением…» Я, разумеется, ответил, что Кайт в любое время может приехать и жить у меня сколько потребуется. А ее письмо вновь убрал в конверт и спрятал в стол. Теперь я был поистине богат: у меня была величайшая ценность из всех, что можно было представить… ― Просто она не любила тебя, ― возвращает меня из воспоминаний голос Орбод. ― Да,― отзываюсь я, ― она живет очень далеко, у нее там своя жизнь. И она действительно… любит другого. ― Ясно. А знаешь, ― добавляет вдруг Орбод, ― у меня бывали моменты, когда я думала о том, а не совершила ли я ошибку? ― Вот как? ― удивленно смотрю я на нее. ― Да, ― кивает она. ― Собственно… мне было тогда семнадцать лет. Я встретила тебя, и ты говорил: «Я люблю». А еще ты говорил, что все будет хорошо, как только мы построим наше светлое будущее, когда все бедные и обездоленные будут счастливы. А он пришел… я его знала с детских лет! И тогда он тоже радовался этим переменам. Говорил, вот теперь-то, наконец, настали новые времена, и у нас будет свой дом, много детей, они будут смеяться и играть во дворе в блестящие камушки, как мы когда-то. А потом мы построим свой корабль, и все вместе поедем странствовать по свету. И я пошла с ним! Дядя меня учил: «Слушай свое сердце, дочка!» И я послушала. Я не хотела этого вашего равенства и счастья для всех. Я хотела его сначала для себя; хотела дом, семью и детей. И белый корабль, который понесет нас по свету! Я не хотела ждать, пока все бедняки станут счастливыми, это, думала я, слишком долго! И что же? ― она смахнула злые слезы. ― Где же оно, это ваше счастье? Неужели прошло мало времени? ― Мы очень многого добились, ― мягко говорю я. ― Не смеши меня! ― раздраженно бросает она. ― Что раньше на господина спину гнули, что нынче ― на это ваше новое правительство. Никакой разницы! Муж вот тоже мне говорил, денег накопим и уедем. Все мечтал, что за границей будет лучше, хотя, думаю, везде одно и то же. А потом случился тот пожар, и выгнали его, будто бы он все подстроил, а разве он был виноват? И это его сломало. Он больше ни во что не верил, понимаешь, словно тот огонь и его самого до тла спалил. Он совсем другим стал, говорил, что все глупости, все зря, и ничего у нас уже не будет. Еще говорил, что при прежнем, дескать, хозяине такого не случилось бы, и эту вашу революцию ругал последними словами. Мне же оставалось только слезы глотать, да окна и двери запирать на все засовы, чтоб никто не услышал. А потом… ― она обреченно махнула рукой и всхлипнула. ― Твой муж потерял работу? ― Да. И больше его никуда не брали. А он без своих кораблей жить не мог. Стал пить… Тяжело, знаешь, ― она взяла протянутый мной платок и промокнула глаза, ― с ним, таким, было, но и жалко его, ведь он же не виноват ни в чем! И дочка… он так любил ее! «Птичка моя, ― говорил, ― не грусти, все будет хорошо». А потом… ― закрыла лицо ладонями, и ее плечи вновь затряслись от рыданий. Я обнял ее за плечи. ― Не плачь, Орбод, все уже позади. Она вновь всхлипнула. ― Вот тогда я и подумала, ― говорит она, поднимая на меня заплаканные глаза, ― а может быть, мне и впрямь нужно было тогда выбрать тебя? ― Ты это серьезно? ― изумлению моему нет предела. ― Но я, ты знаешь, ― продолжает Орбод, ― подумала, не справлюсь. Испугалась, что не смогу быть тебе верной подругой. Не сумею жить этими твоими идеалами! ― Ты знаешь, ― усмехаюсь я, ― она… ну, та женщина, сказала мне то же самое при расставании. ― Значит, ― Орбод улыбается сквозь слезы, ― она умная женщина. Впрочем, в дуру ты бы ни за что не влюбился! Мы переглядываемся, смотрим какое-то время друг другу в глаза и вдруг начинаем громко смеяться. ― Прости, ― говорит она, ― все это, что я наговорила ― я просто слишком вымотана. Еще болезнь дочери. ― Я понимаю, ― улыбаюсь я. ― Тебе просто надо отдохнуть. Ступай, поспи, с Акбулог все будет хорошо. Она вздыхает, потом вновь благодарит меня и идет к себе. Я же направляюсь в свой кабинет и собираюсь заняться разбором корреспонденции, коей за два дня накопилось предостаточно. А к обеду надо будет отправляться во Дворец Правительства: дел за эти дни тоже скопилось немало. Но не успеваю я сесть за стол и взять в руки деловые бумаги, как звонок колокольчика в прихожей возвещает приход нежданного визитера.