На круги своя

Кайт

За окном уже темнеет, скоро наступит ночь, но я не могу больше сидеть без дела, поэтому быстро собираюсь и выхожу из дома. Уже на пороге меня встречает госпожа Орбод. ― Что случилось? ― встревоженно спрашиваю я, мучимый нехорошим предчувствием. ― Она не вернулась! ― восклицает госпожа Орбод, подняв на меня заплаканные глаза. ― О боже! Что же могло случится? Она, должно быть, ушла погулять и заблудилась, ― я пытаюсь успокоить и встревоженную госпожу Орбод, и себя, ― она ведь совсем не знает города. Госпожа Орбод отрицательно качает головой. Пытаясь отдышаться и вытирая слезы, с трудом справившись с голосом она произносит: ― Нет, господин Кайт. И там… все, кажется, намного хуже, чем мы могли себе представить. ― Да что произошло? ― Гурд попросил, чтобы вы пришли, как можно скорее, господин Кайт, прошу вас! ― Разумеется, ― отвечаю я, ― какие могут быть разговоры, поспешим же, госпожа Орбод. Нельзя терять ни минуты. Мы выходим с ней на улицу и со всех ног направляемся к дому господина Гурда. Что же там могло произойти? ― эта мысль не дает мне покоя все время, пока мы идем. Впрочем, есть и еще одна, которая неотступно крутится в голове: это я один во всем виноват. Неужели я приношу несчастье всем, кто находится со мной рядом? Когда карета скрылась за поворотом, я еще долго не мог сдвинуться с места, стоял и смотрел, как пыль медленно оседала на дороге. ― Что, сударь, взяла вас за сердце эта молоденькая красавица? ― раздался позади меня чуть насмешливый голос. ― Так зря вы с ними не уехали, где вы теперь еще себе такую найдете? ― Мне просто захотелось побыть еще немного здесь, госпожа Асырк, ― отозвался я. ― А что до этой девушки, то… какая разница, ведь мы больше не увидимся, посему стоит ли говорить об этом? ― Почему же нет? ― спросила она меня уже поздно вечером, когда я вернулся с очередной прогулки по окрестностям, и она принялась накрывать на стол. ― Вы ей точно по сердцу пришлись. Уж я-то видела, как она на вас смотрела! ― Она слишком впечатлительна, ― улыбнулся я, ― а новых впечатлений сегодня было слишком много. ― Да уж, ― вздохнула госпожа Асырк, ― и не только у нее. Эта женщина обращалась со мной словно со старым знакомым или даже близким родственником, который вернулся вдруг домой после долгого отсутствия. Впрочем, я в тот момент именно так себя и чувствовал. ― Будь моя воля, ― признался я, ― вовсе не уезжал бы отсюда. ― Да разве пристало вам в этой глуши оставаться? ― недоумевала госпожа Асырк. ― Ну, ― пожал я плечами, ― а почему нет? Я построил бы тут дом, перевез сюда мать с отцом. Хотя… конечно, это совершенно несбыточная мечта. ― Не поедет она, ― покачала головой Асырк. ― Ваша матушка. И правильно сделает. Что она тут увидит? Эти руины? Уж если у меня сердце кровью всякий раз обливается, как вижу, то каково ей будет, даже и представить не берусь. Сами подумайте, что придете вы в свой дом, где родились, где были счастливы, а вместо него найдете пустое место. Я вздохнул; она была абсолютно права. ― Что уж и говорить, сударь, одно нам тут осталось: воспоминания и больше ничего! Бывает, сидишь вот так вечерами и ночами напролет, и все думаешь, думаешь, вспоминаешь, как все было… Эта девушка, что с вами приехала, все удивлялась, как же так, свободу, дескать, мы получили, а не радуемся? А я, знаете ли, честно признаюсь, что угодно бы сейчас отдала, кабы можно было хоть ненамного, на чуть-чуть хотя бы, вернуться туда, обратно. Чтоб он, дед ваш, да покоится он с миром, жив был… И я бы утром встала, проследила, чтобы завтрак вовремя подали, молодой госпоже платье приготовили, коня бы оседлали, если хозяин уезжать соберется… Он бы попрощался с молодой госпожой, она обняла его, сказала, что будет скучать и ждать вечером. Потом она сама на прогулку собралась бы, она ведь тоже обожала тут, по окрестностям, гулять, буквально днями напролет. Ну, как уж водится, отчитала бы нерадивых служанок, которые и с обедом что-нибудь напутали, и в гостиной прибрать забыли. Мне бы тоже досталось, уж будьте уверены, ваша матушка была строга, сами, небось, знаете. Вечером, когда хозяин вернулся, они бы с ним ужинали, а потом в малой гостиной сидели чуть не за полночь… Эх, сударь, знали бы вы, как я скучаю по тем временам! ― Я могу себе представить. Хотя, стоит признаться, очень многие возразили бы вам. ― Я понимаю, ― она нервно махнула рукой, ― о чем вы говорите. Да только человек всегда туда стремится, где ему хорошо, где он счастлив. А я, ежели, сударь мой, когда счастлива была, так именно в то время, когда служила здесь, у вашего деда и вашей матушки. И… не знаю, что вы могли здесь узнать и услышать, но… не думайте о нем плохо, господин Кайт! О вашем деде, я хочу сказать. Может быть, у него и в самом деле был не самый покладистый характер, и потому многие его боялись, даже ненавидели. Но в одном будьте уверены: он делал то, что должно, так, как считал нужным и правильным. И еще… ― ее голос становится совсем тихим, ― что бы там не сочиняли, он умел… любить. А уж ради своей семьи на все был готов. ― Я знаю, ― улыбнулся я, ― мама, сколько я себя помню, всегда говорила то же самое. ― Ну, конечно, можно не сомневаться, она ведь помнит… сколько бы лет не прошло. ― Вы любили их, ― киваю я. Она грустно улыбается и вздыхает в ответ. ― Вы мне лучше расскажите, господин, как там моя молодая госпожа теперь живет? Я рассказывал все, что мне было известно от матери и Бара о тех временах, когда они только-только приехали в Страну Теплых Морей, о том, что я сам помню, о своем детстве и юности, с самых давних времен, когда я был еще совсем мальчишкой, и мы с Доу обожали ловить привидений, до того дня, когда я взошел на корабль и отплыл из родной страны и перебрался сюда. Единственное, о чем я умолчал, это смерть Доу. Не могу! До сих пор не могу вспоминать об этом. Мы с госпожой Асырк проговорили почти всю ночь, а утром я принял решение. ― Я хочу, чтобы вы отправились со мной в город. Там вы бы жили в более приличествующих вам условиях, сударыня. ― Что вы, господин Кайт! ― всплеснула руками госпожа Асырк. ― Да куда уж мне, старухе, трогаться с места! ― Я просто уверен, что моя мать не позволила бы мне оставить вас тут одну. И будьте уверены, когда я напишу ей, она ответит мне то же самое. А если бы могла, то сказала бы это вам лично. ― Но все же… ― Ради нее, ― перебиваю я. ― И ради моего деда. И она сдалась. На другой день мы уже были в столице, я снял довольно сносную квартиру, устроился, разумеется, с помощью госпожи Асырк, которая заявила, что не собирается сидеть, сложа руки, и покуда она еще не совсем развалина, будет помогать по дому. ― Что бы там ни было, даром я хлеб никогда не ела, господин Кайт. Через несколько дней я решился, наконец, нанести визит господину Гурду, все же мы расстались с ним друзьями, и я по приезде написал ему, что обязательно приду с ним повидаться. Знаю, что мать тоже писала ему, чтобы я мог расположиться в его доме, но я посчитал, что это будет не совсем удобно, я же мог его стеснить, доставить неудобства. Он жил в доме, похожем на тот, что снял я сам. Я постучал в дверь и застыл, будто громом пораженный, поскольку мне открыла госпожа Ордод. ― Вы? ― изумленно спросил я. ― Господин Кайт! ― воскликнула она. ― Какими судьбами? Выяснилось, что они с господином Гурдом родственники, и поэтому тоже живут в этом доме. Я был поражен, но вместе с тем и бесконечно рад, поскольку понял, что безумно соскучился и по ней, и, самое главное, по Акбулог. Сам не знаю, почему, но не шла у меня из памяти наша с ней прогулка. Оказалось, что Акбулог была больна, несколько дней пролежала в лихорадке, но теперь, хвала богам, пошла на поправку. Я вошел к ней в комнату и сразу же почувствовал, как радостно и тепло стало на душе, стоило мне увидеть ее улыбку. Вообще, с этой девушкой было на удивление легко, она столь мила и непосредственна, что, конечно же, объясняется ее молодостью. Я навещал ее с тех пор каждый день; мы полюбили с ней прогулки в городском парке, она обожала рассказывать мне о детстве, о годах, проведенных в пансионе, о проделках, которые они обожали затевать там с подружками. Мне это напоминало собственное детство и наши игры с Доу. Но вот странно, вспоминая Доу, я не чувствовал больше той безысходной тоски, что поселилась у меня в душе со дня ее смерти. Вместо нее осталась только светлая и щемящая грусть. Я тоже рассказывал Акбулог о своих детских годах, правда, о Доу я не упоминал, не хотел лишний раз бередить все эти воспоминания, и огорчать девушку. У нее такое впечатлительное сердце и пылкое воображение, и она так живо на все реагировала… Особенно Акбулог полюбила рассказ о моих родителях, о том, как отец долгие годы считал мать погибшей, а спустя двадцать пять лет, благодаря господину Гурду, нашел ее. ― Это же так замечательно, ― восклицала она со слезами на глазах, ― так грустно, но вместе с тем и радостно, ведь все закончилось хорошо. Но вместе с тем, можно представить, как они страдали. А знаете, господин Кайт, ― потупившись добавила она, ― я бы, наверное, тоже никогда не смогла бы смириться с потерей любимого человека. Если бы я полюбила, то… это было бы навсегда, на всю оставшуюся жизнь. ― Да, ― вздохнул я, ― очень трудно терять свою любовь. Я посмотрел ей в глаза, но она вдруг покраснела и отвела взгляд, а после слишком поспешно засобиралась домой, говорила, что матушка ждет ее и будет беспокоиться. Я долго обдумывал все, что произошло, пытаясь разобраться в наших с ней взаимоотношениях. Акублог, безусловно, стала по-своему дорога мне. Она понимала меня, умела выслушать, искренне сострадать, и ей можно было доверять, как говорят, с закрытыми глазами. Конечно, это совсем не то, что я чувствовал к Доу, но Акбулог была мне не безразлична, и я был бы рад, если бы она всегда была бы рядом. Но вслед за этим я вспомнил и о том, что, так или иначе, но я не свободен, у меня ведь была семья, была Доу. Как бы там ни было, я не могу просто так взять и вычеркнуть из памяти долгие годы, прожитые вместе с ней. Рано или поздно мне нужно будет вернуться домой, взять, как говорила мать, на себя ответственность за свою семью и за воспитание дочери. Ведь родители не смогут заботиться о ней вечно, пусть мне и тяжело думать об этом, но это факт. Так имею ли я право взваливать такой груз на юную девушку, у которой есть все шансы найти свою судьбу рядом со своим ровесником, который сможет сделать ее счастливой? Примерно такие мысли витали в моей голове в одно прекрасное утро, когда я пришел к господину Гурду домой, как всегда, чтобы увидеться с Акбулог. Было еще слишком рано, и она была у себя в комнате, поэтому господин Гурд, сказав, что ему нужно о чем-то поговорить со мной, провел меня в свой кабинет наверху. ― Мне бы хотелось поговорить с тобой, дорогой Кайт, ― сказал он, ― если так можно выразиться, без свидетелей. ― Я весь внимание, ― улыбнулся я. ― Я вижу, вы подружились с Акбулог, ― начал он. ― Она очаровательная девушка, и я рад, что встретил здесь, на этой земле, такую подругу. ― Кайт, ― его взгляд был серьезным, а вместе с тем в голосе послышалось сочувствие или, может быть, сожаление, ― ты уверен, что это только дружба? ― Что вы хотите этим сказать? ― ответил я вопросом на вопрос. ― Ты же прекрасно меня понял. И я вижу это очень ясно, ведь я совсем не слепой. Речь идет не только о дружбе, во всяком случае, со стороны Акбулог, ведь она, кажется, действительно полюбила тебя. ― Господин Гурд, ― вздохнул я, ― право даже не знаю, что и сказать. ― Тебе нужно поговорить с Акбулог. ― Вам ведь хорошо известно, господин Гурд, я вряд ли смогу составить ее счастье. ― Она же любит тебя! Да, кажется, именно так: это и есть та самая правда, от которой я тщетно пытался отмахнуться. ― Как бы я хотел сказать то же самое, ― вздохнул я. ― Так в чем же дело? ― тихо спросил Гурд. ― Ведь прошло уже столько времени. ― Акбулог молода, ― еще раз глубоко вздохнув, начал я, ― она очень добрая и милая девушка, которая достойна лучшего. Я просто уверен, что она обязательно найдет свое счастье, но, боюсь, что не со мной. Подумайте сами, разве я нужен ей со всем моим грузом прошлого? К тому же, есть еще Рейвен, и я, как бы там ни было, не могу не думать о ней. В этот момент мне послышалось, как дверь в кабинет еле слышно скрипнула, а вслед за этим ― шорох в коридоре. Видимо, сквозняк. Господин Гурд, судя по всему, тоже услышал эти странные звуки, поэтому он встал и затворил окно, которое было раскрыто нараспашку, и прикрыл поплотнее дверь. ― А при чем здесь твоя дочь? ― продолжил он разговор. ― При том, что она ― есть, господин Гурд. И я просто обязан буду, рано или поздно, заняться ее воспитанием. Как говорит мой отец, вечно бегать от этого я не сумею. Хотя и не представляю, если честно, смогу ли когда-нибудь полюбить ее так, как отец должен любить свою дочь. ― Ну и какая здесь связь? ― он так и не понял. ― Мы говорили с тобой об Акбулог. ― Такая, господин Гурд! Вы сами подумайте, разве такое возможно: вместо того, чтобы сделать ее счастливой, дать ей семью и детей, я увезу ее за тридевять земель от матери, от этих мест, где она родилась, и которые ей дороги? А сверх этого я еще навяжу ей чужого ребенка. Зачем ей лишняя обуза? ― Но если она тебя любит, и если ты любишь ее… ― … это не имеет никакого значения, господин Груд, ― перебил я его. ― Я говорю сейчас не о любви, а о том, имею ли право губить чужую жизнь? ― Так значит, ты вот так просто взял сейчас и все решил. ― Я решил это давно, господин Гурд. ― Но дело в том, что ты решил не только за себя, Кайт, но и за нее! ― кажется, он стал выходить из себя. ― Просто потому, ― я тоже начал понемногу раздражаться, ― что мне прекрасно известно, как будет лучше для нее! ― Разбить ей сердце? ― грустно спросил он. ― Не позволить ей совершить самую большую ошибку. Моя жизнь уже разбита, господин Гурд, и я не хочу разбить еще одну. Акбулог этого не заслуживает. ― Но ведь она тебе нравится! ― повторил Гурд. Судя по всему, он не собирался сдаваться так просто. ― Я уже сказал, это не имеет никакого значения. У меня была семья, была женщина, которую я любил всем сердцем, а теперь ― все кончено! И если я приведу в дом новую жену, она всю жизнь будет чувствовать себя второй, понимаете? Я никогда не забуду Доу, Акбулог почувствует это, и никогда меня не простит. Я не хочу этого! ― Миллионы людей теряют любимых жен и мужей, а потом находят новых, ― господин Гурд не желал меня понять. ― Нельзя же ставить крест на своей судьбе, хоронить себя заживо. Тебе ведь не так много лет, Кайт, а ты рассуждаешь словно столетний старец! ― Так почему же вы сами сих пор живете холостяком? ― выпалил я. Господин Гурд удивленно моргнул. ― Что? ― За чем же дело стало, господин Гурд? ― я был уже слишком раздражен. ― Почему вы поставили на себе крест? Не смирились с тем, что та девушка давным-давно отвергла вас, или до сих пор не можете забыть мою мать? Он побледнел, отвернулся и надолго замолчал. ― Вижу теперь, ― глухо проговорил он наконец, ― что ты не зря носишь свое имя, Кайт. Ты умеешь быть жестоким. Он резко повернулся ко мне и, справившись с голосом, произнес: ― Поначалу, и тебе это прекрасно известно, мне попросту некогда было думать о делах сердечных. Сложно, знаешь ли, уделять время любви и своему семейству, когда каждый день ходишь по лезвию ножа. А что касается твоей матери, то если бы у меня была хоть малейшая надежда на взаимные чувства с ее стороны, можешь не сомневаться, я не сдался бы, как говорят, без боя! ― Неужели остались бы на чужбине, ― усмехнулся я, ― наплевав на все ваши идеалы? Так или иначе, но вы, мне казалось, тоже решили тогда все сразу за вас обоих. Так почему же вы теперь упрекаете в этом меня? ― Напротив, ― вновь отвернувшись от меня, проговорил господин Гурд, ― все решила именно она. Она сказала мне, что не сможет ничего изменить ни в своей жизни, ни в своем отношении ко мне. Именно тогда, когда я, можешь мне не верить, но это так, был готов на все. Даже на то, чтобы действительно навсегда остаться у вас. И если бы она даже не попросила, а просто подала мне знак, клянусь, я бы остался! А вот ты и мысли не допускаешь, чтобы предоставить Акбулог выбор, дать ей возможность решить самой! Удивленно взглянув на него, я вновь недоверчиво улыбнулся и покачал головой. ― Кайт, ― взохнул Гурд, ― прошу тебя, давай не будем ссориться. И знаешь, ― чуть вздрогнув, добавил он, ― не смотри так на меня, пожалуйста! Ты сейчас был так похож на… ― он вдруг осекся. ― Словом, это тебе не идет! ― Простите, ― смешался я, ― я не хотел вас обидеть. Но давайте прекратим этот разговор, он все равно ни к чему не приведет. Этот разговор, признаться, был мне, мягко говоря, не совсем приятен. А самое ужасное, что господину Гурду удалось зародить во мне сомнения в собственной правоте, и я не мог уже с уверенностью сказать, что знаю, как следует поступить. Так или иначе, я решил перво-наперво поговорить с Акбулог, рассказать ей всю правду о себе: о Доу, какое место она занимала и занимает в моей жизни, и о Рейвен. Я спустился вниз, постучал к Акбулог, но мне никто не ответил. ― Видимо, ― пожал плечами господин Гурд, ― она ушла на рынок вместе с матерью. Однако же госпожа Орбод вскоре вернулась домой одна. ― Ума не приложу, где она может быть, ― сказала она, ― когда я уходила, она еще спала. Может быть, пошла прогуляться? Я прождал все утро, но Акбулог так и не пришла, у меня были еще дела, поэтому я откланялся, попросив господина Гурда и госпожу Орбод послать за мной, как только Акбулог вернется. Я прождал до вечера, но никаких известий по-прежнему не было, и вот, когда уже начало темнеть, ко мне прибежала встревоженная до крайности госпожа Орбод. Мы со всех ног спешим обратно в дом господина Гурда; по дороге я пытаюсь расспросить госпожу Орбод, что же произошло, но она только горестно вздыхает и качает головой. ― Несчастье, господин Кайт! ― всхлипывает она. У меня внутри все холодеет: что же могло с ней случится? Почему-то мне вдруг вспоминается скрип и шорох в коридоре, когда мы утром беседовали с Гурдом. Почему? Я знаю, не могу понять, какая тут связь. Запыхавшись, мы приходим, наконец, в дом Гурда и госпожи Орбод, где нас встречает бледный и встревоженный господин Гурд. Он молча протягивает мне распечатанное письмо. Я пробегаю глазами по строчкам, и они плывут у меня перед глазами, а земля уходит из-под ног.