i'm worse than a bad boyfriend

Макс думает, что притворяться — это точно его. Можно притвориться, что отражение в зеркале не выглядит посеревшим и постаревшим на десяток. Можно притвориться, что работа устраивает, жизнь устраивает, все классно! Главное, почаще себе об этом напоминать. Да, глупое, идиотское сердце, у нас все классно, не перебивай, пожалуйста. Классно. Великолепно. Лучше всех. И еще десять раз, пока не попустит. А оно, почему-то, не отпускает почти никогда. Раз в месяц вот отпускает, до следующего раза. Отпускает только тогда, когда рядом воспаленное чужое тело, какое оно там, где перелом, переход, связка. Не вспоминается. Углов теперь стало меньше. Движения ладнее, точнее, на вечер ему выделено посчитанное количество. Расплатитесь потом, зацените наш кэшбек — всего-то десять процентов стыда перед семьей. Раньше было больше, что самое особенное, копите бонусы, за них можно выпить кофе, слетать в другой город и обмануть себя еще раз. А теперь проще как-то. Они даже не созваниваются, график уже организован. Никита по работе в Москве — два часа перед «Сапсаном», половина сигаретной пачки. На ночь никогда не остается, с вещами не приходит, даже не болтает почти — некогда. Первый раз, когда притащился, то глазами хлопал, как дурак. И докапывался еще, что с тобой, тебе нужна помощь? Может, позвонить в диспансер? Макс не понял еще, о чем речь вообще. А потом Орлов выдал, мол, выглядишь хуево. Да ты что. В следующий раз Никита приезжает с электробритвой в рюкзаке. Макс наклоняется над раковиной — на ее дно падают пережженные пряди. Потом Никита тянет в душ, и Макс позади, уткнувшись щекой в спину, щекочет ресницами. Никита потом гладит его по голове — оставил несколько миллиметров, чтобы тактильно было прикольнее. Макс думает — это наебка. Никита больше не остается. Не забирает его вещи. Не звонит в «Скайп» посреди ночи, потому что уснуть не может. А тут он вдруг здесь, нихуево такой взрослый, с щетиной и бритвой, спасает утопающих. А сердце орет, орет, не затыкается, вместе с телефоном — Макса все потеряли, его побегу уже второй день. Макс вплел себя тогда в Никиту-подростка, а теперь подросток перешагнул ему через голову. Разрыв поколений во всей красе. Подросток, кстати, иногда снова проклевывается. Редко, кусочками, по чуть-чуть. Никита, который шумно опускается ему на бедра — подросток, а Никита, который держит его за шею и челюсть — не подросток. Тут все просто, простая аналитика. Макс видит их в зеркало шкафа-купе и не узнает. Собственное тело двигается по инерции, отзывается легкими вспышками. Никиту это бесит и злит каждый раз, поэтому он вскакивает, как пружина, и начинает собирать свои шмотки по номеру. Орет что-то про то, нахуя Максу вообще это все нужно. Притворяться, если честно, заебывает. Один раз можно, один раз нужно и к стене придавить, отобрать комок вещей, бросить под ноги, засунуть в рот, накинуть на шею. А Никита скалится, будто только этого и ждал. Ничего не будет. Завтра Макс поедет домой, послезавтра на работу. Никита ничего не напишет из Питера. Через месяц все снова повторится. Макс согласен. Даже если это наебка, пранк, прикол года. Он согласен, это цена, которую он платит за разъебанное сердце. Открытым остается только вопрос о том, кому в конечном итоге это сердце принадлежит.