Хвосты

      Изуна задумчиво гладит Тобираму по затылку, чуть массирует и радуется, что тут нет сквозняка, им, мокрым или вспотевшим, не простыть. Шиноби на почве моральных терзаний заболеть легче, чем на почве пары кунаев в теле.       Сенджу неуверенно шевелится, обхватывает его руками, снова прижимает к себе, дышит в плечо. И это — важно. Важно пригреваться в чужих руках, не убегая, не думая о том, что даже без чакры так обняв, можно свернуть шею. И важно — согреть своим теплом.       Обнять, удержать, помочь разобраться в себе. Изуна пропускает отросшие пряди сквозь пальцы. Те длинные, прямые, скользкие, и под прикосновениями Сенджу успокаивается даже быстрее, чем сам по себе. Честно говоря, Изуна всегда подозревал обратное. Но он сам сказал, что бой и секс, как бы прекрасны они ни были, не всё, что есть. И он начинает рассказывать.       — Я очень рано понял, что пытаться нагнать брата как стихийника — смысла нет. Он старше, он сильнее, и это останется неизменным. Сенсей говорил нам, что каждый должен развивать свои собственные таланты, выбирать свой путь, и я выбрал. Сенсорика, иллюзии, социальные взаимодействия — то, что не давалось брату, зато давалось мне. А он понял. И оценил. Не сразу, но после. Я всегда видел себя как поддержку для брата. Дипломат, аналитик — если говорить о делах клана. И у меня получалось. Отцу это не нравилось. И когда была возможность послать нас на разные миссии, он так делал. В чём-то я ему за это благодарен — именно там я научился никому не доверять и командовать законченными кретинами, даже если они старше меня вдвое. И такие миссии порой заканчивались плохо. Я попадал в плен дважды, просто потому, что кретинам под командованием было плевать на предупреждения сенсора и указания малолетнего командира. Оба раза меня вытаскивал брат. Ещё до того, как наши глаза эволюционировали в мангекью. Я не знаю, как он узнавал об этом. Как успевал вытащить живым и даже не слепым. Я никогда не говорил ему, что оба раза уже ни на что не надеялся.       Учиха ненадолго замолк, собираясь с мыслями. Даже не о том, что можно рассказать. О том, как рассказать. Подбирая подходящие слова, вспоминая, как это было, и радуясь — что прошло. Что сейчас он сидит в обнимку с одним из самых близких людей и рассказывает о важном, о том, что тот так или иначе знает — про иллюзии, дипломатию, но совершенно не окрашено личным. А теперь будет. Без масок, клыков и когтей.       — Чтобы пережить это, я стирал себе память. Шаринган на это способен, воспоминания вернулись, но сильно приглушёнными. Я думал, что те эмоции совсем ушли, но лента на руках напомнила. А отец после смерти матери передал нам клан и ушёл в последний бой. Я только разобрав его бумаги и вещи понял, что это был его третий путь. И что он всегда предостерегал брата от своей ошибки. Потому в качестве наказания за то, что предупредил Хашираму, брат выслушивал от Норико-баа о тонкостях и сложностях управления деревней даже одного клана. Я не знаю, кого отец надеялся встретить за гранью, когда понял, что может передать клан нам и это не станет гибелью Учиха... Но я рад, что старшие смогли обойтись без такого радикализма.       По спине медленно движется ладонь, в какой момент среагировал Тобирама, неясно. И сам Изуна не знает, чего больше в его рассказе, затаенного ужаса, с коим даже глаза демонов не справились, или желания найти третий путь. Это страшно, вспоминает он идеальный порядок в вещах отца, что сознательно готовился умереть, что вёл всю свою жизнь к этому моменту, как к наибольшему счастью. Как потерять даже надежду на что-то важное и жить — по инерции. И он не хотел такого пути своим детям, сделал всё для этого. И — недописанный договор.       Изуна гладит Тобираму по голове и заканчивает:       — Я хочу третий путь, для себя, для тебя, для наших братьев. Хочу не вспоминать ленты, верёвки, проволоку. Это моё хочу не во вред клану. А если оно встретится с таким же желанием с другой стороны…       Он так и не договаривает. Он и сам не знает, что будет, если так. Но вот узнать — хочет. И это желание слишком хрупкое, слишком искреннее, чтоб можно было просто показать или повторять раз за разом. Он бы поверил Хашираме, если бы мог. Но не может. А выскажет это Тобирама?       Даже если не выскажет — услышит. Может быть — подумает и что-то для себя поймёт. Что-то важное, что-то ценное.       Тут не о чём гадать. Тут можно только ждать. Так, как ждут старшие перемен. И можно сколько угодно мечтать, что этим толчком послужат они с Тобирамой, нашедшие тот третий путь, поднявшие старый договор, подготовившие новый. Но для этого ему нужен хотя бы шаг навстречу. Он не вынесет всё бремя в одиночку.       Тобирама молчит, гладит тихо по спине. Разбирается со своими эмоциями. Неловкость от того, что заставил вспомнить настолько неприятное, просто тепло — от этого искреннего «я хочу третий путь». Это сложно — принять и понять, что «хочу» может быть не во вред. Но, может быть, действительно так и надо?       Позволить мыслям соскользнуть на «хочу». На желание обнимать, желание покормить — сплошные кости, и как только удары блокировал, на голой чакре что ли? И смутное желание проверить — а это вообще точно Учиха? Изуна, сидящий в руках, задумчиво оглаживающий его волосы, спокойно рассказывающий о себе, был настолько далёк от привычного яростно-сумасшедшего Учихи, что даже сомнения возникали — а это вообще один человек или как? И готов ли он принять и такого Учиху?       — Что ещё... Не стоит делать тут? — не в бою, не в переговорах, а тут, где их — двое. Где он его всё-таки покормит и подставит голову под чужие руки. Он и не знал, что когда трогают с лаской — так приятно.       — Ограничивать подвижность. Смотреть в глаза, если без этой печати или чем ты там ограничил применение техник: я заметил, у тебя очень странная реакция на гендзюцу, а контроль над додзюцу на пике эмоций может падать. Рефлекторные гендзюцу, проецирующие испытываемые эмоции на цель, обычно не мешают удовольствию, но если у тебя реакция на гендзюцу в принципе — это совсем другой разговор, — уточнил Учиха. — И, ответный вопрос: что мне не стоит делать тут?       — Я не знаю, — под руками Изуны поднимаются и опускаются плечи. Он и правда не знает, и от этого неловко, настолько, что Тобирама ловит чужое запястье и гладит, извиняясь.       Изуна тихо улыбается, легко целует гладящие запястье пальцы.       — Если поймаешь реакцию — говори, хорошо? Это — важно.       Ему легко принять новое, легко изменить привычный шаблон — он уже это сделал и делает по мере открытия новых моментов. Но сейчас лучше подумать о том, что вот так сидеть — хорошо.       — Что именно и какую реакцию? — занудливо уточняет Тобирама, старательно игнорируя тепло, ощущающееся от места прикосновения чужих губ. И это лучше чем что иное говорит Изуне, что Сенджу приходит в себя.       — Важно знать, что что-то, что в моём восприятии обыденно и нормально, тебя может чем-то задеть. То, что не стоит делать тут, — Учиха улыбается. То, что Тобирама начал занудничать — это хороший знак. Приходит в себя, возвращает душевное равновесие. Это — хорошо. Это — правильно.       — И что в твоём восприятии обыденно? — фыркает на очевидность Тобирама. Изуна не отвечает, поднимает его подбородок и целует. Они не настолько разные, чтоб не понять друг друга.       Сенджу тихо фыркает в поцелуй, не получив ответа словами, но отвечает.       Всё это ещё слишком непонятно, непривычно, но оно стоит того, чтобы попробовать. И, если уж на то пошло, у него ещё много нереализованных «хочу», связанных с сидящим в его руках Учихой. Для их реализации он попробует просто сказать об этом. Нет значит нет, а да...       Тобирама крепче сжимает руки, прижимаясь к тёплому Изуне. Тот улыбается с безмятежностью, кладёт голову на плечо. Его волосы щекочут шею и спину, рассыпаются легко, гладкие, длинные.       Тобирама уже знает, что сохранит те несколько отрезанных прядей, и ему любопытно, сохранил ли Учиха те пряди из отстриженного хвоста. И даже если нет — как он среагирует на хулиганскую выходку — сплести косичку из белых и чёрных волос да, связав бантиком, подарить?       Изуна задумчиво смотрит на светлый затылок, на то, как красные уши вновь сияют белизной. И цапает зубами Сенджу за плечо.       — Мы так и будем сидеть или потрахаемся?       — А что мешает совместить?       — Ничего? — фыркает Учиха, примериваясь, чтобы ещё куснуть. На белой коже следы зубов так ярко заметны, что оставлять следы особенно приятно.       — Ну, в идеале, ещё то, что ты не высказал, чего хочешь, — откидывает волосы с шеи Тобирама, — обниматься тоже хорошо.       — Вообще-то высказал... Но могу повторить, и даже раскрыть сказанное, — тихий, необидный смешок. — Я хочу тебя. Хочу почувствовать твой член в себе, хочу вылизать его и взять в рот целиком. Хочу в этот момент ощутить твою руку в волосах, — голос Учихи опять сбивается на вкрадчивое мурлыканье, которое почти завораживает.       Тобирама вздрагивает и замирает, резко прекращает дышать, и Изуну окатывает изнутри волной довольства. Он, его Сенджу, хочет его не меньше, чем он сам. Или не надеялся на ответную любезность?       Сенджу вкусно облизывался. Изуна хотел попробовать его на вкус, потому легко выскользнул из объятий и опустился на колени. Свернулся почти в клубочек, чтобы удобно дотянуться, поймал ладонью чужой член, чтобы сперва полюбоваться, облизнуть, пробуя, оценить форму. Красивый, вкусный, чуть изогнутый — это точно будет интересно прочувствовать на себе. Так думает Изуна, прежде чем медленно, позволяя Сенджу прочувствовать это, обхватывает губами головку и ведёт сжатыми губами до самого основания члена. К его волосам нерешительно прикасаются чужие пальцы, и Изуна пытается продлить прикосновение, намекая: ну же, увереннее! Но Тобирама не спешит, гладит кончиками пальцев от затылка по плечам, касается уха, смотрит завороженно. Лёгкими прикосновениями хорошо дразнить, Изуна это знает и часто пользуется сам, но то, что Тобирама просто изучает, пробует, не пытаясь дразнить намеренно, даёт как бы не больший эффект.       Но он терпеливый, да, и он покажет, как ему нравится то, что он делает. Изуна касается чужого члена осторожно, медленно, давая распробовать и привыкнуть к ощущениям. Вот это — язык, это поцелуй, а тут тихонько подули. Прижаться щекой, потереться, лизнуть головку, так, да, мой хороший, думает Учиха, чувствуя чужие пальцы, осторожно массирующие его затылок. Пусть распробует, поймёт, что ему больше нравится, пусть потом расскажет, что больше по нраву, что меньше. А он пока покажет, что и как любит делать сам.       Тобирама наблюдает, и это красиво — компактно свернувшийся Изуна, липнущие к его спине и соскальзывающие с боков длинные черные пряди, прядки покороче — у затылка, пушащиеся, гладкие, которые так приятно ощущать под пальцами. Совсем короткие — на макушке, создающие ощущение вечной растрёпанности и небрежности. Учиха льнет к руке затылком, как кот, и ластится, давая прочувствовать каждое движение и прикосновение, следит за реакцией, кажется, даже методично выясняет рамки чувствительности к прикосновениям.       Всё вместе оставляет ощущение нереалистичности, того-чего-не-бывает, но все ощущения — реальны, согласованы, как не бывает ни в одной иллюзии.       Рука Сенджу всё увереннее. Гладит, греет кожу головы приятной тяжестью, уверенностью в себе. Даже в такой ситуации Тобирама был уверен, как тот, кто давно берёт ответственность на себя, и Изуна не сомневался — так тут и есть. Всё, что он сделает, он предусмотрел. Всё, что навредит, — залечит. Что не залечит — заживёт меткой. А в отношение того, что будет с ним ответственность на... Изуне? Доверяет. Даёт ему, и, даже если он перегнёт — не заметит.       Тобирама. Белый-белый, пушистый, ручной Сенджу. Такой жёсткий и колючий кроме его рук, под его губами отзывчивый и гнущийся, подставляющийся под поцелуи и прикосновения. Сложно заметить, как он чуть дёргается, следуя за прикосновениями губ Изуны, стремясь продлить контакт, но вот Учиха это всё ощущает отчётливо. И ждёт, когда ладонь в волосах сожмётся, надавит, направляя. Покажет ему, как именно его хотят.       И дожидается.       Расслабляет горло, когда его притягивают ближе, тянется облизать языком член полностью, прикрывает глаза, чуть сжимает губы у основания, ловя и лёгкую дрожь, и судорожный вздох, и чуть сильнее сжавшиеся пальцы в волосах.       Давай, покажи, сделай. Изуна не против, если это будет несколько грубо, если о нём не смогут думать, будучи погружённым в собственное «хочу». Он хочет открыть, показать это «хочу» для Тобирамы, каждый раз, когда тот будет это вспоминать, чтоб у него вставало и перед глазами был сам Изуна.       И Тобирама делает. Сначала осторожно, пробуя — точно ли не против? Точно ли можно? Но видя лишь согласие, он позволяет себе всё больше. Сжать руку, толкнуться в горло, прижмуриться, концентрируясь на ощущениях и желаниях. И снова открыть глаза, потому что хочется не только чувствовать, но и видеть.       Удержать за затылок, намекая втянуть щёки, повести языком. Сделать пару быстрых, глубоких фрикций, упереться в головкой в щёку, чтоб увидеть, как сквозь кожу выступают очертания члена.       Это было не просто, он ни разу не почувствовал зубов, хотя и подозревал, что требует непростых навыков, и тем удивительнее было выражение искреннего довольства на лице Изуны.       Тот не просто позволял делать это с собой — ему это нравилось. И высказанное им «хочу» было не шуткой и не уступкой, а именно выражением желания.       Это и удивляло, и возбуждало ещё сильнее. Подталкивало всё больше и больше отпускать контроль над своими собственными желаниями.       Потом Тобираме обязательно будет стыдно. За волосы, которые он чуть не выдрал, заставляя Изуну чуть ли не горлом натягиваться на его член, утыкаться носом в паховые волосы и судорожно сопеть, за грубость, за почти-насилие, когда за попытку отстраниться Сенджу просто рыкнул и повелительно дёрнул на себя. Больше. Глубже.       Но это будет потом. А сейчас ему было более чем хорошо, во всех смыслах этого слова — от того, что наконец-то можно было делать так, как он хотел. Без оговорок и компромиссов, ведь Изуна сам на это согласился.       Оторвавшийся от члена Изуна — иллюстрация к слову «похоть». Тёмные шалые глаза, ниточка слюны, раскрасневшиеся губы, судорожное дыхание, и сдержаться совершенно невозможно.       Тобирама подхватывает его за плечи, затаскивает себе на колени, кусает за мякоть плеча, заставляя раскрыться, подтаскивает ближе и своей рукой поверх его заставляет обхватить его член. Но так неправильно, неудобно, и, вскинув колено, он перетаскивает Изуну поближе на себя и заставляет обхватить оба их члена. Когда тот догадывается, чего от него хотят, Сенджу подаётся вперёд, заводит руки ему за спину. Он почти на голову выше, руки у него длиннее и он этим пользуется, мнёт ягодицы Учихи, дышит жарко ему в шею.       — Я этого так хотел, — горячо, сбивчиво.       — Расскажи мне! — выдыхает Изуна, никак не может выровнять дыхание, чуть наклоняется вперед, прижимаясь плечами и грудью. — Чего ты хочешь сейчас?       Он облизывает губы, выдыхает шумно, уткнувшись в плечо Тобираме.       — Я... ха-а...— выдыхает Сенджу, почувствовав особенно остро обнимающую головку его члена ладонь, — хочу узнать, как ты готовился, — трогает он чистого Учиху, ногти коротко обрезаны, не заденет, можно гладить и давить пальцами, ощущая, как подаётся плоть, — как растягивал, смазывал себя... что представлял, когда засовывал в себя, — Изуна придвигается ещё ближе, вжимаясь неожиданно алым лицом в белое плечо, — какой ты... мягкий, тёплый... нежный прямо, — с удивлением выдыхает Тобирама, оглаживая Изуну уже изнутри.       — Я брал масло, выбирая то, что без запаха. Предназначенное для подобных вещей. Из тех, что используют в борделях. Обмакивал в него кончики пальцев и гладил себя, — Изуна говорит короткими предложениями, резко вдыхая между ними. — Не торопясь. Медленно. Двумя пальцами. Кончики, одна фаланга, две. Пальцы целиком, — чуть судорожно сжавшаяся ладонь, выдающая преодолеваемое смущение. — Я гладил свободной рукой пряди твоих волос. Которые срезал тогда. И сохранил. Жмурился, думая о том, х-ха, как это будет с тобой.       Тобирама резко вздыхает под эти слова. Масло, что в борделях, трогал волосы. И повторяет, оглаживает двумя пальцами чуть глубже фаланги, он не очень аккуратен, ибо в голове мутится, но очень осторожен, щупает откровенно, изучает, разводит чуть пальцы, гладит, чуть выходит и снова внутрь.       — Ты чуть влажный... интересно, как тебе бегать и драться, ощущая в себе смазку? К-ками, как по ней скользить-то я буду у тебя внутри.. А однажды всё равно пощупаю чисто тебя, разве что по слюне, ведь какой же ты гладенький там... — две фаланги, и крепче прижать Учиху к себе, — такой горя-а-ачий, податливый... туда поместится мой член?.. Полностью, до яиц?..       Учиха недолго молчит, прежде чем снова заговорить. Его речь в таком состоянии из привычно-плавной становится отрывистой, рубленые короткие фразы, даже отдельные слова, обрываемые вздохами.       — Легко. Отстраняясь от ощущений. Не думая, что там. Пощупаешь, — тут он срывается со вздоха на стон на особенно удачное движение пальцев, сжимает ладонь крепче. — П-поместится. Целиком, — вздрагивает, напрягаясь на мгновение всем телом, и снова расслабляется.       Тобирама проталкивает два пальца до конца, ощущая костяшками разведённые бёдра Изуны и восхищённо вздыхает:       — Ого, какой ты... глубоко и влажно! И такое... вязкий, как... ровный, но факту-урный, — заворожённо шепчет на ухо Учихе Тобирама, почти урчит, чуть сгибая пальцы, так странно — изнутри всё прогибается словно, хлюпает и обволакивает. — Тесно, тянется.. И полностью... разом, резко? Или постепенно, ощущая, как обхватываешь, мммм... а-а, крепче, чем губами, такое тепло... — чуть давит, массирует. Это так неожиданно приятно, и весь Учиха в его руках, всё тело ощущается полностью, как влажное меж пальцев масло.       — П-постепенно. Чтобы прочувствовать. Прочувствовать его це-еликом, — резкий выдох, нервно прикушенная губа. От таких разговоров кажется, что чувствительность обостряется, каждое мелкое движение ощущается четко-четко. Он честно пытается не напрягаться, но подавлять рефлексы с каждым моментом всё сложнее.       Тобирама выводит кончиками пальцев круги, разводит их в сторону, ощупывает. Где-то там, если аккуратно, методично ощупать, можно найти место, от стимуляции которого Изуна будет хотеть ещё. И просить. Уха Изуны касается лёгкое дыхание, быстрое влажное прикосновение — и Тобирама проникает пальцами в него глубже, чтобы снова чуть вытащить и продолжить изучать       — Ты такой честный, такой красивый и открытый, Изу-у-уна, тебя так хочется, вот прямо тут, разложить, закинуть твои красивые ноги себе на плечи и войти в тебя. Выебать, до слёз в твоих красных глазках, до соплей, чтоб ты извивался, чувствовал всё и не разбирал, чего просить, ещё или хватит.       — Но сперва ты хочешь ещё подразниться? — смешок вместо очередного стона, укус в плечо, и пусть от таких слов внутри всё сжимается от желания получить именно это. Может быть, даже попросить, но не сейчас.       — Я хочу сперва тебя узнать так, — дует ему на висок Тобирама. Связно говорить, что-то отвечать откровенно сложно, Изуна в руках слишком готовый, — хочу сделать, как ты хочешь. Хочу изучить пальцами каждый кусочек тебя, что обычно скрыт, а-а, мммм, — судорожно стонет Тобирама, совсем неудобно выворачивая кисть, и прижимаясь ещё ближе. Изу-у-уна, мелкий, терпеливый, кусачий, льнёт к руками, осторожно гладит их члены. — Хочу, чтобы ты сам этого хотел. Чтобы оно тебе было нужно, чтобы ты сам ластился, Изу-у-уна...       — Я хочу дождаться, пока тебе не изменит выдержка, — вкрадчиво шепчет Учиха, понемногу привыкая к обостренной чувствительности, снова кусает, там где шея переходит в плечо. — Хочу посмотреть, как это будет выглядеть, когда ты не сможешь больше выжидать и терпеть. Мутнеют ли у тебя глаза? Сжимаешь ли ты пальцы, кусаешься ли, стонешь ли в голос? Хочу узнать, как будет ощущаться этот лёгкий изгиб твоего члена. И мне нравится, как ты произносишь моё имя, — ему жарко, и не будь печати, температура в комнате бы резко поднялась от непроизвольных выбросов чакры.       — Хааа, выдержка? — легко целует в кончик уха Изуну Тобирама. — Сжать тебе горло, согнуть раком и выебать, этого? Выкрутив руки и уткнув носом в пол, нээ? — и знает, что не стонать не сможет. Он... отвратительно не тихий.       — М-м-м, ты уже срывался, раз знаешь, как это будет? — с искренним любопытством, на миг даже перебивающим ощущения, интересуется Изуна, ради такого аж лицо от плеча подняв.       Это странно — ненавидеть ограничение подвижности, но находить такие предложения вдохновляющими, но... Это Тобирама. Его Сенджу. Тот, кому можно позволить всё — и даже такое.       С каменным лицом Сенджу вытаскивает пальцы из Изуны и не возвращает, лишь чуть приподнимает брови:       — Я знаю, чего хочу.       — Это хорошо, — Изуна улыбается, смотрит внимательно, чуть склонив голову набок. Его глаза ещё чёрные, глянцево поблескивающие. И он умеет выжидать и добиваться своего.       Просто попросить можно было бы. Но выжидание имело свой особенный вкус, который тоже хотелось прочувствовать до конца. Тобирама легко, круговыми движениями гладил ногу Изуны — это всё, что он мог позволить себе в этой ситуации. Страх сделать что-то не так снова взял верх, а ведь Учиха говорил, что не любит ограничения подвижности... Всё-таки не стоило озвучивать свои пожелания.       — Я хочу, чтобы ты сделал всё сам, — вкрадчивый шёпот ввинчивается в уши. — И сделал так, как ты этого хочешь, — сжавшаяся на члене чужая ладонь, — так, как ты рассказал, — прижавшееся вплотную горячее тело, рука, сжавшаяся в светлых волосах. — Потому что я доверяю тебе, Тобира-ама, — чуть растянутая гласная в имени, взгляд глаза в глаза, поцелуй — жёсткий, Учиха прикусывает губы, не отрывая взгляда, и только рука перестаёт сжимать волосы, просто оглаживая их.       Тобирама смотрит на Изуну со странным выражением в глазах. То ли непонимание, то ли удивление, и сам он застыл. Изуна гладит его по волосам и ждёт, представляя, как Сенджу сейчас сорвётся, скрутит его, вдавит в пол и таки сделает, что обещал. Тобирама это может, Учиха знает, им понравится.       Но сначала тот медлит, потом пауза затягивается, и когда пауза затягивается совсем неприлично, Изуна понимает, что что-то не так. Тобирама не меняет выражение лица и на осторожное поглаживание по щеке не реагирует.       — Тобирама? — осторожно интересуется Учиха. Где он умудрился напороться на то самое «не знаю» Сенджу, он понять не может.       — То есть ты хочешь, чтобы я сделал то, что я хочу? — тихо и очень медленно спрашивает Тобирама. — Ты же не хочешь, чтобы я делал то, что сказал. Что ты хочешь, чтобы сделал я? — непонимающе, а в глазах чуть ли не крупными знаками «издеваешься?».       Изуна прикинул, каков шанс, что Сенджу сейчас издевается над ним. Шанс вышел небольшой.       — Тобирама, я серьёзно, — он смотрит на Сенджу непонимающим взглядом. Ладно, тот мог просто так не верить, но после того, как ему прямым текстом сказали? Насколько же Тобирама привык не думать о себе? — Я хочу, чтобы ты сделал именно то, что озвучил как своё желание.       — Просто сделать озвученное? — облегчённо выдыхает Тобирама. Всё оказалось не так странно, как повисло раньше. Ключ — вербально озвученное, и всё.       — Я хочу, чтобы ты сделал то, чего хочешь сейчас, — медленно, чуть ли не по слогам, повторил Изуна. — Ты же смог озвучить своё желание. В чём проблема его выполнить?       — А... может просто... обнять? — и взгляд, Ками побери, виноватый. Изуне очень, очень захотелось постучать его головой о ближайшую стенку. Но вместо этого он обнял покрепче этого глупого Сенджу, прижался лбом ко лбу.       — Так в чём проблема-то? Ты говорил, что знаешь, чего хочешь. Я тебе уже десятый раз повторяю, что ничего не имею против, — и погладить его, тихо, осторожно, легонько почесать за ухом.       Ками-сама, какой же он недолюбленный!       — Я знаю, чего хочу я. Что можно сделать, — очень тихо и медленно продолжает Тобирама, — с тем, чьё мнение не учитывается. Если начинает существовать иное, то так нельзя, — выводит наконец и качает головой, — а если ты не против моих порывов, это не значит, что их надо воплощать, так? Я же потому и спрашиваю.       Тобирама в собственной коже неуютно ежится и смотрит “чего ты от меня хочешь, я не понимаю!” взглядом.       — Гм, то есть, ты полагаешь, что твоё желание ты можешь выполнить только с тем, на чьё мнение тебе плевать? — Изуна, откровенно говоря, в логике Сенджу запутался и пока не до конца понимал, какой именно таракан мешает тому просто взять, блядь, и сделать то, чего они оба хотят.       — Потому что так они не помешают, — согласно кивает Тобирама. Это сложнее, чем Большой Водный Дракон без печатей, но почему-то кажется важным. Потому что, может, правда «делай, что хочешь» значит что-то кроме «делай список выданного с правом сначала взять то, что тебе нравится больше».       — «Не против твоих порывов» означает именно то, что они мне не помешают, и даже наоборот, я с ними согласен, — терпеливо поясняет Учиха, думая о том, что они умудряются вкладывать в одни и те же слова настолько разный смысл, что впору словарь составлять. — Так почему не надо воплощать?       — Потому что... — начинает тот и сам теряется, — так я буду делать что надо? — осторожно уточняет. Он же шиноби. Он должен поступать верно.       — Ты вообще в курсе значения слова «хочу»? — осторожно уточняет Изуна. Что он там думал, тараканы в голове Сенджу? Да там как бы не семихвостый!       — Побудительное действие, которое заставляет вашу цель совершать определённые поступки, — задумчиво прячет взгляд Тобирама.       Тяжелый вздох был ему ответом. Изуна уже даже не знал, то ли бесится от того, что нужно объяснять Тобираме прописные истины, то ли от того, что Сенджу Буцума уже мёртв и убить его ещё разок не выйдет. Ну, кто-то же должен был вот настолько забить человека до попытки сделаться големом, стихийным клоном с вложенной программой? Он же живой!       — Хотеть, требовать и просить — три разные вещи, Тобирама. «Хотеть» — это описание того, что чувствуешь ты. «Требовать» — это выражать мнение, что другой обязан исполнить твоё пожелание. «Просить» — это выражать желание того, чтобы другой исполнил некое твоё пожелание. И, ещё раз: вот ты чего-то хочешь. Вот ты высказал, чего ты хочешь. Ты получил разрешение это сделать. Получил подтверждение, что исполнение твоего желания не помешает. Что именно мешает тебе исполнить своё желание?       — Высказывая желание, я не имею в виду его исполнение или реализацию, — крепче обнимает Изуну Тобирама. Так легче, и даже получается немного думать, не отвлекаясь на эмоционально-логические противоречия, — это... мои слова, лишь нечто вроде игры. Послушать. Если я хочу их воплощения — я должен следующим шагом громко и твёрдо этого требовать, — с этими словами он устраивает подбородок на плече Учихи и прикрывает глаза.       — Но ты понимаешь, что следующий шаг — требование — нужен только там, где твоё желание не услышали или не разделили? — Изуна аккуратно зарывается пальцами в волосы. Тактильный контакт всегда успокаивает в такие моменты. Ну или в конце концов они действительно просто пообнимаются, если банальное «исполнить хотелку» сопряжено с такими психологическими трудностями.       На чужое прикосновение Тобирама протяжно и довольно выдыхает. Обнимать и когда тебя обнимают — приятно.       — Если ты ничего не делаешь, значит, не хочешь этого, так? А чем желания от этого отличаются? Хочешь — воплощаешь, сам. Не будет же кто-то за меня их воплощать.       — Не так, — качает головой Изуна. — Можно хотеть и не делать, можно делать, но не хотеть. Никогда не думал, что твои желания могут быть кому-то интересны, что кто-то может разделять их, что желания можно воплощать вместе?       — Я тебя не понимаю, — устало признает Тобирама, — если ты заставил кого-то воплощать твоё желание — это вместе? А интересны... Ну, это повод их узнать, да?       — Заставил — тоже «вместе», но это не то. Если есть два человека и оба хотят одного и того же — это и есть «разделить желание». Если двое разделяют одно желание, и оно воплотимо технически — они могут выполнить его вместе. Ко взаимному удовольствию. Да, интерес к чужим желаниям — это повод узнать их, спросить, например, — Изуна уже устал поражаться и просто объяснял — как ребёнку, максимально просто и доступно.       — А зачем кому-то выполнять мои желания, если я согласен выполнить его? — спрашивает Тобирама, чувствуя, как пылают уши. Он же получил что думал-хотел от Изуны? Не всё, Учиха оказался много лучше, чем он думал, и воплощать всё было бы крайне неправильно, но обниматься и быть рядом было так тепло, что Сенджу просто решил, что если ради этого стоит выполнить чужие «хочу», то это будет почти тем, чего он хотел, и немного больше. Да, это похоже на сдаться. Но нет, ничего в этом страшного нет. Кто-то же должен, если он хочет, чтобы они так остались.       — Потому что выполнять чьё-то желание — само по себе может быть желанием, — абсолютно серьёзно ответил Учиха.       — Это как хотеть умереть за чужое счастье, — фыркает Тобирама, — очень сказочно, но слишком маловероятно.       «И уж точно не мне» он проглатывает.       — Очень и очень многие умирали за чужое счастье, — пожимает плечами Учиха. — Но, к счастью, твои желания не требуют сегодня таких жертв, если, конечно, ты озвучил именно свои желания в ответ на вопрос. И я хочу их исполнить, — о том, в какой раз он это повторяет, Изуна предпочитает не задумываться. Ну, в какой-то же момент он должен, наконец, понять и поверить?       — Зачем тебе это? — не сдерживается Тобирама. Ведь дело не в банальном «хочу чужой член», будь так — Учиха бы не постеснялся сказать прямо.       — Тебе все причины перечислить? — осведомляется Изуна, несколько скептически смотрит на Сенджу. Но тот кивает, и Изуна дополняет:       — Тогда, пожалуйста, выслушай меня и не подвергай сомнению мои слова только потому, что тебе кажется это «сказочным» или «маловероятным». Я не стану лгать.       — Я слушаю, — тихо говорит Тобирама. Надо же хотя бы понять, почему его сразу не заткнули. Уйти и извиниться он успеет.       — Ты всегда был мне интересен. Как враг, как соперник, как личность. Я собирал картину твоей личности из деталей, случайно увиденных кусочков, где-то подсмотренных, где-то подслушанных. И чем больше я узнавал, тем отчётливее понимал, что ты как личность мне нравишься. Я хотел узнать тебя, узнать, что тебе нравится, узнать, как текут твои мысли, что движет тобой в жизни. И две мирных встречи дали мне больше, чем многие годы войны. И мне всё так же нравится то, что я вижу. Но, вместе с тем, я хочу — и пытаюсь — показать тебе, как вижу мир я. Ты спросил о моих желаниях, и я честно рассказал о них. Ты сделал то, чего хотел бы я, а теперь я хочу сделать то, чего хотел бы ты. Это часть процесса узнавания друг друга.       «Но так не делается», — хочется заорать Тобираме. Так никто не делает, узнать ведь достаточно, зачем делать, так же не бывает, крутится у него в голове. Но он обещал не сомневаться и попробовать понять. Еще подумать. Зачем это надо Изуне? Почему?       — Помнишь, что я говорил о третьем пути? — тихо дополняет Учиха, отводя взгляд. — Это — часть его поисков. Взаимопонимание. Сначала — меж двумя, после — меж семьями, после — меж кланами.       — Если тебе это надо... — устало соглашается Тобирама. Взаимопонимание же такого никогда не требовало.       Он чувствует, что где-то ошибается, но найти где — не может. Значит, надо постараться не испортить все своим непониманием.       — Мне — да. А тебе? Я вижу, что тебя что-то смущает. Что-то не так. Что?       — Взаимопонимание требует услышать о чужих желаниях. Не воплощать. Да не знаю я, зачем тебе это! Слышал, что ты сказал. Не сомневаюсь. Но не понимаю. Если тебе понравилась описанная картина — давай сделаем? Это хорошо, да.       — Мы с тобой разговариваем уже немало, и ты ещё ни разу не отметил, что под одними словами мы зачастую понимаем разное? — улыбнулся Изуна. — Услышать — мало. Увидеть, воплотить, убедиться, что понял верно. Даже в такой мелочи, как секс.       — Тогда объясни, пожалуйста, что ты под этим подразумеваешь. Потом я извинюсь за собственную тупоумность, расскажу, как снять печать, и больше не буду пытаться понять то, чего мне не дано, — огрызнулся Тобирама.       — Я подразумеваю ровно то, что сказал. Слова не передают достаточно смысла для взаимопонимания. И воплощать желания не менее важно, чем слушать о них. Но за что ты собираешься извиняться? За то, что никто не пытался понять тебя? Разве ж виноваты в этом ты или я? — Учиха, кажется, и не заметил попытки огрызнуться.       Тобирама скрипит зубами, словно каменеет, подбирается. Это всего лишь слова.       — Ты ничего не знаешь, чтобы судить. Извини, что притащил сюда.       — Тогда расскажи мне, — пожимает плечами тот. — Как я пытаюсь рассказать тебе в меру своего понимания. И если ты сейчас подумал о клане, то вспомни, что мы говорили. То, что здесь, — отдельно от клановых дел.       — И ты, конечно, будешь судить, да? — привычно усмехается, почти скалится Тобирама. Знакомая и привычная шкура садится без доспехов и воротника, и теплый Учиха на руках кажется лишним. Сенджу спешит от него избавиться, но тот вцепляется в плечи, выворачивается — зачем, спрашивается, развязывал, повёлся на «хороший мой»? Да какой он хороший, право слово. — Пригрел выродка, да, думаешь послушать забавные истории, нэ-э?       Учиха сощурился. В глазах полыхнуло алое марево, а печать совсем не помешала усилить удар чакрой. Приподняться, кулаком под челюсть, отшвырнуть, текуче шагнуть ближе, сжать шею, снова приложив затылком об пол.       Сенджу в ответных движениях запаздывал. Чуть-чуть, но будь он в порядке — реагировал бы без труда, в конце концов Изуна с восьми лет скрещивает с ним клинки!       И никакое возбуждение ему не оправданием, давно прошло.       — Да с чего тебе вообще в голову такое пришло! — рявкает прямо в лицо, в сощуренные алые глаза, — словно, блядь, тебя каждый стремится осудить и оборжать, тебя...— осекается, глядя в широко раскрытые глаза Тобирамы над пальцами, сжавшими его шею. Но он же сын главы клана, с сильной же матерью, с братьями, с Хаширамой, талантливый, красивый, его Сенджу, не могли же..?       — Или да? — выдыхает Учиха, не скрывая искреннего, глубокого удивления. — Да быть того не может! Твоих родителей боялись две трети страны Огня, против твоего брата вообще никто кроме нии-сана выйти не смеет, ты сам лишь немногим слабее, как вообще на тебя пасть-то разевают, чтоб осудить да осмеять?!       — С-смешно? — шипяще выдыхает одними губами Сенджу, а глаза огромные, застывшие, отчаянные. Словно он уже понимает, что сейчас ударят, а мгновение перед этим надеется, что нет. Он ответит потом, а в застывший момент он снова и снова в каждом из тех моментов, когда... «Да что ты знаешь»       — Не смешно, — жестко, как отрезав, но уже не повышая голоса реагирует Изуна и разжимает ладонь на горле. — Я только не понимаю, как, блядь? Почему ты допускаешь, чтобы к тебе относились так?       — Никак, блядь, не относятся, делают, что им сказано, не то что некоторые, — отмахивается Тобирама, пытается выкрутиться. Не о клане, да? — То, что я делаю для клана, не допускает отношений или личностей, я, блядь, шиноби!       — Каким образом дела клана мешают нормально общаться, строить нормальные, человеческие взаимоотношения? Друзья, приятели, женщины? Даже у моего асоциального брата есть Хаширама и полное взаимопонимание, — Изуна совершенно искренне не мог даже вообразить такого.       — Хаширама — мой брат! — рявкает в ответ Тобирама, выворачивается из-под Учихи, откатывается, прижимаясь к земле в давно знакомой позе. Только сейчас на нём нет ни доспехов, ни меча в руках.       — И, блядь, что? Только не говори, что твоему брату его отношения с моим мешают нормально общаться с тобой! — возмущается Изуна, стремительным броском снова сбивая его на пол, когда он пытается подняться, снова бьёт затылком об пол. — Ты. Второй по силе в клане. Максимум четвертый — в стране Огня. Сын Белой Волчицы, на которую не заглядывался только последний самурай, пошедший внешностью в мать. Занимающийся исследованиями чакры — и не спрашивай, откуда я знаю, я твои техники видел в подробностях, там от стандартного исполнения одно название! Какого ж биджу ты считаешь себя хрен пойми кем, не годным ни на что, кроме исполнения долга? Ты, мать твою так, не стихийный клон со вбитой программой, ты живой человек! — и для верности приложить ещё разок затылком об пол. Может, хоть так мозги включатся? — Живой, понимаешь? С чувствами, эмоциями, желаниями! Слабо хоть раз в жизни побыть честным, а?!       — Прости меня, ладно?.. — тихо шепчет Тобирама куда-то в сторону и прежде чем Изуна успевает ещё раз приложить тупого Сенджу головой, обхватывает его руками и перекатывается. Ребра Учихи откровенно трещат в чужой хватке, волосы лежат душным покрывалом, но Изуне всё равно, он давит счастливый смех, пока Тобирама пятнает его шею поцелуями, трогает не осторожно, игриво, но сжимает до синяков бока, разваливается всем весом, прижимает коленом бедро, мешая двигаться. Это больно, но Тобираме так страшно упустить этого Учиху из рук, что он игнорирует это знание.       Он перехватывает литые, красивые запястья, ухватывает и удерживает их одной рукой над головой Изуны и бесцеремонно целует того, не надеясь на ответ.       Изуна многое мог бы сказать и на это «прости», и на прочее — в основном о том, какой же Сенджу придурок, и как до него невыносимо долго доходят такие банальные вещи, что его аж головой об пол побить приходится, чтоб в мозгах прояснилось... Но, в конце концов, какое это имеет значение, если таки дошло?       Тобирама в человеческих отношениях — невозможный идиот, но он — его идиот. Которого Изуна никому не отдаст. Сам поймал, сам нашёл, сам выдернул и выкопал, сам поимел в мозг и, кажется, зачал-таки там что-то важное. То, что помогло Сенджу сообразить, наконец, что такое честность.       И её намного больше в таких ласках, чем в попытках вызнать, что же сделать, или скрыться за привычными масками-доспехами, быть таким же программируемым, как всем удобно.       Изуна же хотел своего Сенджу. Того Тобираму, что вылизывает его грудь и старается не смотреть в глаза, прижимается, давно твёрдый, к его ноге и не сразу поймёт, что ответное возбуждение Изуны — не только физиология.       Это его Тобирама. Ему не может не нравиться то, что тот делает, ему действительно нравится, как он это делает, и, может, когда Тобирама сейчас снова вернётся к его губам, то разберёт и ответ.       Глупый Сенджу. Такой умный и дорогой, и такой глупый, так глубоко под кожу залезший. И он не отдаст его никому — ни врагам, ни друзьям, ни жене, ни шинигами.       — Мой, — выдыхает Изуна, когда Тобирама снова тянется поцеловать его. — И я хочу тебя именно таким, — он приподнимает голову, целует его сам, чтоб не успел начать снова думать глупости.       Но тот только выдыхает длинно, и снова целует, шепчет судорожно:       — Я так тебя хотел, мечтал, представлял. Что и ты этого будешь хотеть так же сильно, как и я, что скажешь это, что тоже хочешь. Я хотел в тебя, и я тебя возьму.       Изуна смотрит на него с улыбкой, но прижат к полу — не дёрнешься, и он может только смотреть и не пытаться вырвать ладони из хватки. Расслабляться, пусть Сенджу ласкает его, понимать, что раз это — то, что он хотел, значит, он хотел не просто его трахнуть.       Самодовольство? Нет. Его Сенджу не мог быть другим.       Выгнуться, следом за чужой рукой пару раз прошедшей по члену, развести ноги, давая Тобираме ощутить — готово, растянуто, не повредишь, ну же!       А тому мало. Изуна — он тёплый, он рядом, у него на сбитых костяшках его кровь, на руках — вырванные волосы и его накрывает волной неописуемой нежности к Учихе. Маленькому, личному Учихе, он извинился перед ним, ему будет стыдно позже, а пока Тобирама осторожно, придерживая себя, не очень уверенно и наверняка неловко пытается войти в него. Там, где мягко, где Учиха чуть скользкий, а за столько времени?.. Вопрос “как” впервые не приходит в голову Сенджу. Он дышит чужим запахом, слизывает с чужой кожи вкус другой личности и по кусочку теряется.       Изуна тихо выдыхает, расслабляется, осторожно подаваясь навстречу. Он хотел этого, давно хотел, и тоже ждал. Убил кучу времени на то, чтобы доказать и объяснить, что да, тоже хочет — и добиться своего. Того, что ему наконец-то поверили.       И Сенджу делает — то, что хотел Изуна. Медленно проникает, удерживая его руки, продолжая судорожно целовать всё, что попадётся, но совершенно иначе, чем описывал или ждал Учиха. И Изуна осторожно гладит большим пальцев сжавшиеся на его запястьях руки. Ему не надо просить словами, они у них с Сенджу настолько разные, что просто действовать получается лучше, вторя движению партнёра. Тобирама отпускает его мгновенно, и Изуна его обнимает, обхватывает за плечи, скользит ладонями по спине, упирается пятками в пол и чуть изгибается — так, как ему самому удобно, чтобы получить удовольствие.       Неопытность партнера заметна, но это — часть столь желанной честности, и Изуна не пытается привычно перехватить контроль над процессом, разве что гнётся в спине так, чтобы сохранять удобный угол, и гладит плечи и спину под руками широкими, лёгкими жестами, не пытаясь надавить. Ему хорошо — не столько от ласк, сколько от самого ощущения близости, одной рукой снова гладит волосы, пропуская пряди меж пальцев, и, кажется, от одного этого растечётся довольной лужей, теплой-теплой.       В какой-то момент под спину скользит ладонь, Тобирама опирается на локоть и чуть смещается, поддерживая Изуну в принятой им позе, целует, не разбирая, лицо, шею, пока Учиха не ловит его и не целует в губы. В ответ Сенджу протяжно стонет, второй рукой стараясь прижать Изуну за бедро ближе очень собственническим жестом, от которого по черной радужке пробегают алые искры. Изуна тихо, жадно урчит, не разрывая поцелуя, давит ладонью на мягкий, белый затылок, прижимая ближе.       Хочется большего, этой ласки мало, она не отражает нарастающих эмоций в полной мере, и Учиха жмётся сам,закидывает освобождённую ранее ногу на талию Тобирамы, требовательно бьёт пяткой.Тобирама выдыхает, следуя этой выраженной движением просьбе. Всё оказывается куда проще, чем казалось, интуитивно понятно, что и как, а жесты и действия выражают желания просто и точно.       И от этого легко-легко на душе и действительно можно всё, что хочется ему, что хочется Изуне, и действительно легко совместить в одно то, чего хотят они оба.       Тобирама действительно громко стонет и смущается этого. Изуна ничего не смущается, но мило краснеет, и пытается вжаться ещё крепче, когда кончает от помощи Тобирамы. Им хорошо.