Хвосты

      Они лежали уставшие, обнявшись. Изуна лениво прикидывал, сколько ещё времени до падения печати. Выходило около трёх часов, и его отчётливо начинало клонить в сон.       А вот засыпать ему совсем-совсем не хотелось, какое спать, когда рядом — такой восхитительный Тобирама, который лениво перебирает волосы и этак довольно улыбается?       Изуна эту улыбку запомнил и, вернувшись в деревню, обязательно её зарисует. На память.       — Сколько у нас ещё времени? — лениво поинтересовался он, прикидывая, что у него в запасе около суток, за которые вполне можно отдохнуть, найти что-нибудь перекусить и устроить второй раунд.       — Ещё часа три…       — Всего три? — удивляется Изуна.       — Потом мне надо будет уходить, а ты будешь свободен… чакра вернётся, — улыбается Тобирама и гладит Учиху по волосам, чешет меж лопаток, — печать спадёт, я же не буду тебя калечить…       — Ты же уходишь не потому что боишься, что я буду снова… боеспособен? — подозрительно щурится тот и на смущённо отведенные в сторону глаза Тобирамы бьётся головой об пол. — Тобирама, после всего, что между нами было, я, биджу тебя побери, чертовски благороден, что не заставляю на себе жениться! А невозможность применять техники не помешала мне хорошенько постучать тебя головой об пол, чтоб мозги на место встали…       И резко глотает окончание фразы. «Я обижусь, если ты уйдёшь вот так», — такое привычное, работающее на брате — но насколько оно уместно здесь? А есть ли Сенджу дело до его собственных чувств? Смущённо отводит взгляд в сторону и утыкается обратно лицом в шею Тобирамы. Они же пока тут. Три часа, но всё равно ведь Сенджу — только его, правда же?..       — А… ты бы хотел, чтобы я остался? — осторожно спрашивает тот, касаясь кончиками пальцев плеча Учихи. — Без того, что это — только насилие с моей стороны и печать?..       Учиха тратит целых два вдоха-выдоха на то, чтобы успокоиться.       — Да. Я хотел бы, чтобы ты остался. Я хотел бы разойтись мирно, когда нас обоих позовут дела кланов, а после встретиться снова, не сговариваясь, и на этот раз без прелюдии в виде ловушек и поединка. Просто прийти… отдохнуть.       Сложно не заметить его возмущение. К счастью, Сенджу никогда не был идиотом и поясняет свою странную логику:       — Сложно безоговорочно просто прийти. Страховка в виде печати, связывания и того подобного даёт полное право делать это без оглядки на клан, обязательства или «я должен». Потому что это просто свойства человеческой психики и, возможно, в том и смысл «отлавливания».       — А зачем она, эта страховка? — ворчит Учиха, устраиваясь поудобнее и поближе к тёплому Сенджу. — Мне что, отчитываться перед кем потом, где я был и что делал? В первый раз я тебя ловил потому, что просто так погладить ты б не дался. А во второй — хотел понять, будешь ли ты меня ловить, и если будешь — то зачем. А раз мы в этом разобрались… Уж себе я точно не стану врать в том, зачем пришёл. Надеюсь, что и ты тоже.       — Чтобы врать, надо сначала определить в чём, — грустно вздыхает Тобирама и снова обнимает Изуну покрепче, довольный его позой, — но это вопрос не лжи, а всё-таки комфорта и безопасности. Как та твоя нелюбовь к связыванию. Жаль, конечно, тебе шло, но позаботиться о таких вещах никогда не лишнее, нэ?       — На самом деле, это именно вопрос лжи, — вздыхает Учиха. — Потому что… Ну согласись, если б я хотел тебе навредить — у меня было предостаточно возможностей. А я не хочу. И оправдываться потом «я его не убил, потому что был связан, потому что печать, и вообще» — это ложь. Да и перед кем оправдываться, разве что перед собой. А вопросы комфорта и безопасности — это ходить осторожно, чтоб не выследили, и притащить нормальный футон, например. Но мне приятна твоя забота, — он улыбается снова, тихо гладит белые пряди.       — Вот если только этим и оправдываться, тогда ложь, — не соглашается Сенджу, — нормальный футон тут есть, я готовился, а вот если это — часть игры, что позволяет отвлечься от того, что есть в жизни, и более полно насладиться… отстранением от этого — то это просто… — «попытка сохранить разум», но Тобирама не признается. Всё же хорошо, да?       — Просто — что? — уточняет Изуна. Для него это естественно — следовать желаниям, а если позвал долг — то отринуть их, пусть и с сожалением. И так же естественно — обнимать и целовать сейчас, но точно знать — когда их пути снова пересекутся на поле боя, это не заставит его руку дрогнуть.       —… один из наиболее выгодных и полезных вариантов, — выкручивается Тобирама.       Учиха прижмуривается, он чует, что что-то не так, и, кажется, понимает, к чему клонит Сенджу.       — Попытка четко разграничить «здесь» и «там»? — уточняет он.       — Угу, — грустно вздыхает Тобирама, — потому что… меня переклинивает и будет переклинивать. Я, конечно, справлюсь, не волнуйся, но наличествующие психические отклонения и паранойю стараюсь учитывать всегда.       Изуна тихо фыркает, прижимает его к себе покрепче.       — Мне нет нужды разграничивать, но если тебе есть — можно разграничить и так. Это — важно. И я постараюсь быть рядом и помочь тебе справиться, хорошо?       — И я испытываю очередное желание сбежать, разбив тебе нос и большую часть костей, — издаёт нервный смешок Тобирама, — потому что, ну правда, Учиха, это же проблемы, предмет для насмешек, унижения и использования… и нет, я не хочу тебя задеть, я говорю, в чём возможные и уже наглядные проблемы.       — Проблемы, Сенджу, — это то, что надо решать, — фыркает Изуна, и чуть морщится, когда белые волосы щекочут его лицо. — Проговаривать, искать пути решения, способы компенсации и прочее. Я мог бы даже дать тебе слово не использовать это знание против тебя, если ты сможешь в него поверить.       — Я решаю свои проблемы, — шипит Тобирама и цапает зубами плечо Изуны. Тот только довольно жмурится, искренние эмоции Сенджу-какого-хуя-льдышки радуют его сами по себе, в отличие от того, какие и о чём они.       — А я думаю, что могу тебе в чём-то помочь с их решением. И, предупреждая вопли паранойи о том, зачем это мне: это сделает тебя сильнее, а наши отношения — и здесь, и там — интереснее, — и кусает за шею в ответ, почти игриво, но всё ж прокусив кожу.       — У меня сейчас опять встанет, — бурчит Тобирама, легко дёргая Изуну за прядь волос. — Интереснее там, тебе что, экстрима не хватает?       — Ну, до того, как я изловил тебя с целью погладить — определённо не хватало, но если его будет и ещё побольше — это будет любопытно! — Изуна тихо смеётся, прижимается ещё чуть ближе, понемножку наползая сверху.       — Будет слишком много — не будешь в состоянии сюда доползать, — логично качает головой Тобирама, подхватывая Учиху под ягодицы и подтягивая ровно так, чтобы их члены друг друга касались. Разница в росте не была особо удобной, но существенно грела самолюбие Тобирамы.       — Будет слишком много — будет лишний повод расти над собой, — серьёзно отвечает Изуна. — И всё равно доползать. В этом же и смысл достойного соперника.       Он приподнимает голову, смотрит внимательно — без шарингана, просто так. Сонливость пока удалось подавить, а силы понемногу восстанавливались, хотя на ещё один раунд сегодня он, скорее всего, чисто технически не готов.       А вот Тобирама явно более чем готов ещё, постепенно словно раскаляется, и даже не представляет, насколько в этом плане похож на Учих.       — Ты же… планируешь выжить? — очень тихо спрашивает Тобирама. Серьёзный, слишком важен для него этот вопрос.       — Я знаю, что однажды настанет день, когда я отдам брату больше, чем жизнь, — не менее серьёзно отвечает Учиха. — До этого я хотел бы успеть всё, что смогу. После же… Чисто технически, я, возможно, даже выживу.       Тобирама готов поклясться, что его сердце сбилось с ритма. Смертник, Ками-сама, за что, ну за какие грехи в прошлых жизнях, Ками-сама, хочется вопрошать.       — Вот как, — задумчиво говорит Тобирама, и руки сами собой тянутся к засечкам. Памяти. Обещанию.       «Выжить» технически — это когда просят удара милосердия.       — У меня ещё несколько лет в запасе, — смеётся Учиха. — Полно времени, на самом деле. И много, много шансов умереть раньше, — он легко гладит кончиками пальцев щеку Тобирамы и улыбается безмятежно и ровно. — И, в конечном итоге, есть шансы и на то, что мы найдём способ решить эту проблему иначе.       Несколько лет агонии на пути к смерти. Тобирама помнит, как отец оставил его прикрывать отряд с раненым Хаширамой, как велел увести. Как перед этим в камикадзе сыграл Каварама, давая шанс уйти ему с отцом, чтобы подошедшее подкрепление к Учиха не убило их всех. Учих было девятеро — и самым младшим из них был Изуна, а их было четверо, и взрослых — только отец. Решение пожертвовать одним, чтобы сохранить жизнь второго, было логичным и рациональным. Как Итама тоже остался прикрывать отход, давая шанс мелочи клана, ещё куная в руках не державшей, уйти с ним, легко и светло улыбаясь, пацанёнок пацанёнком, во имя клана. Как сам потом пытался скопировать его улыбку, понимая, что чисто технически он сможет выжить, если окажется везучим как семихвостый жук. Как выжил — чудом, как плакал Хаширама и как было важно думать, что его запомнят тем, кто сделал всё правильно. Так, как сказал Буцума-то-сан, так любивший и заботившийся о клане и них самих.       Метки на лице жжёт, но Тобирама улыбается, как когда-то в детстве, вспоминая мёртвого Итаму и желая спасти жизнь последнего из сыновей Буцумы. Он не может ничего сказать Изуне, это его брат, глава его клана, он уже смертник, он уже — умирает, хоть и лежит сейчас в его руках.       Улыбается, прижимается щекой к руке Изуны, ласково гладит того по плечу.       Можно же чуть-чуть нежности, да?       Учиха ловит эту улыбку, отражение своей, поднимает взгляд, смотрит в стену.       — Знаешь, я не боюсь того, что мне придётся сделать. Я боюсь реакций. Сможет ли брат жить дальше, зная, какова цена? Смогу ли я сам жить, чтобы не лишать его хотя бы слов и тепла? Кто встанет против тебя, когда я больше не смогу сражаться? Ведь это совсем, совсем не смертельно — я выживал и после более тяжелых ран. Когда мы узнали об этой проблеме, я сумел удержать брата в своём уме. Но сумеет ли хоть кто-то удержать меня?       Единственное, что может Тобирама — обнять Изуну и дать тому выговориться. Он не знает, что за проблема, не имеет права спросить, не имеет права заорать вопрос, какого ж тогда хуя Изуна пытался приручить его, если всё для себя давно решил и только обрекает на очередные потери. Не имеет права трясти того за плечи и орать, чтоб думать не смел и искал иные выходы. Только обнять, осторожно гладя по голове.       Всё, что ему остаётся.       И стараться, чтоб по лицу ничего не понял — «удержит меня», «смогу ли жить», ему тоже нужна помощь и поддержка. Какая-то. Тобирама не умеет, попробует.       А тихий звон в ушах легко игнорировать.       Изуна тихо выдыхает, закрывает глаза.       — Прости, что заговорил об этом. Я знаю, ты знаешь, каково это, когда близкие отдают жизнь за тебя. Я помню.       Изуна действительно помнит, что лично убил Кавараму, помнит, как и за что. И помнит отчаянный взгляд мелкого альбиноса. Им было восемь, и они видели друг друга впервые.       — Всем надо выговориться, — тихо гладит того по голове, легко целует в закрытые веки, — и ты не должен просить прощения за это. Я буду тебя слушать.       Глупый, глупый Учиха.       — Спасибо тебе, — благодарно кивает тот, снова склоняет голову на плечо любовника, не открывает глаз. Темнота пугает его только в одиночестве.       Изуна засыпает, пригревшийся в простом «буду слушать», найдя то, чего не ждал. Тобирама гладит его по спине ласково, и старые сны не находят к Учихе дороги. Сенджу смотрел, как тихо дрожат тёмные ресницы, как сопит стремящийся свернуться в комок Изуна, как двигаются его рёбра, как рассыпается печать и горько улыбался, не в силах последовать его примеру.       Немного погодя Тобирама всё-таки выталкивает себя из оцепенения. Он уже не ребёнок, и хоть иногда его выкидывает в прошлое, он должен его пережить и отпустить. Они шиноби, их рождение — это первый шаг на пути к смерти. И пусть некоторые вещи слишком болезненны — лучшее, что он может сделать, это всего лишь быть рядом. Попробуй кто его остановить от задания, где он открыл в себе сенсорику — да настолько мощную, что впервые в жизни его не нашли в чём упрекнуть — он бы бил в морды. Потому и сейчас — это лишь выбор Изуны.       Учиха… зачем, а?       Тобирама трясёт головой и думает срезать эти патлы к чертям. Заняться делами клана, чуть освободить Хашираму, дать тому время подлечиться, не дать — уйти в очередной запой. Он же хороший шиноби, почему его педантизм не даёт ему стать идеальным?       Учиха осторожно опускается им на татами, а Сенджу лёгкой тенью следует в уголок, где лежит футон. Забирает его, расправляет и переносит туда Изуну, укутывает в одеяло и целует в лоб. Легко встаёт, быстро одевается, оставляя вооружение напоследок.       И не может не подойти в последний раз.       Опускается на колени перед Учихой, смотрит, запоминая тонкое лицо, искусанные губы, следы поцелуев и засосов. Тянется убрать медтехникой, но останавливается. Склоняет голову к тому на грудь и замирает под биение чужого сердца.       Учиха, за что?       За что ты так?       И всё-таки застывает в окоченении, не в силах двинуться, моргнуть и уйти.       Больно, очень.       Учиха, будто во сне, тянется обнять, легко — только шевельнись и сбросишь руку.       На самом деле он проснулся ещё когда его переложили на татами, но виду не подал — он шиноби, и он мастер маскировки.       Ждал только одного — уйдёт Тобирама или нет. Значит ли что-нибудь его «я хотел бы, чтобы ты остался» или не значит.       Изуна не боится ни грани смерти, ни грани безумия. Он слишком часто бывал что там, что там. Когда выбирался он сам, когда вытаскивали его — если сил выбраться самому не было, оставалось лишь просить помощи.       Он действительно предпочёл бы, чтобы его кто-нибудь убил. Сильный, достойный противник. Тогда брат просто заберёт с его тела глаза и получит ещё немного времени в запас. Или хотел бы, чтобы он смог поверить в возможность мира сам. Тогда брат смог бы заключить этот договор, попросить о помощи своего друга без урона для чести.       У него ещё несколько лет на то, чтобы или умереть, или найти способ поверить тем, кто всегда были врагами.       Может ли он поверить до конца в значимость своих слов для Сенджу — хотя бы вот для этого, который — его? Поверить, что всё, что было между ними — не то, о чём можно просто забыть.       Тобирама чувствует чужое прикосновение, но не может пошевелиться. Внутри бьются эмоции, сами с собой. Логика берёт факты и делает с ними что-то противоестественное, бьёт и опровергает сама себя. Ему одновременно хочется проснуться в своей кровати под шум экстренного сбора и Хаширамово мрачное «Учихи. Нападение» и чтобы тянущиеся мгновения, пока он ещё здесь, не кончались.       Но он не может двинуться. Не может спросить, разбудить. Только слушать, окаменевшим болванчиком следуя за чужими руками.       Учиха перестаёт притворяться спящим, но не открывает глаз. Только находит, сжимает чужую руку. И шепчет на грани слышимости, не желая молчать и держать в себе.       — Есть столько способов ориентироваться в пространстве. Сенсорика, нюх, слух, тактильные ощущения. Есть шиноби, что сражались, не пользуясь зрением, и были сильны. Я тоже сенсор, это не зависит от того, вижу я или нет. Шаринган видит в темноте, мы никогда не бываем слепы, даже безлунной ночью. Я пытался закрывать глаза, и лежать ночью так, следить за тем, что происходит в деревне, и понял, что один я этого не переживу. С того дня, как мы узнали, какую цену возьмет наша сила. С того дня, как я понял, что мой брат ослепнет много раньше меня, и я не смогу лишить клан его главы. Не смогу не отдать моё зрение ему. Но когда я сделаю это — я не смогу видеть сам. Я останусь в темноте один. Брат не сможет меня удержать, мой сильный брат смог бы защитить меня в бою, но не сможет защитить меня от безумия. Много это или мало — человек, которому можно верить, который всего лишь не оставит меня одного даже в темноте?       Кажется, они лежали отдельно, Изуна в своём футоне, Тобирама одетый, просто, чуть касаясь, рядом. Но они сидят, крепко сцепившись, Учиха прячет лицо в складках чёрного косодэ, ощущая, как тяжело ему дышать — просто потому, что держат слишком крепко.       — Я не хочу, не смогу… остаться с темнотой один на один. Не смогу оставить с ней брата. Но я не хочу, мне страшно!       — Тихо, тихо, я рядом, — повторяет Тобирама, — мы тут, всё хорошо, ты не один, — он не помнит, как вытащил того из кокона, как сам смог дышать без тянущего ощущения неизбежности собственного сумасшествия и ходящей по кругу истории.       Чужой страх рядом важнее.       — Можно выжить, можно пережить и научиться новому, только не одному. С ума сходят только в одиночестве, Тобирама. Только поодиночке, — шепчет Учиха. — Я не хочу оставлять тех кто близок мне. Я не хочу оставлять ни тебя, ни брата. Только бы вы тоже не оставили меня, когда придёт время.       Нервный смех Тобирама давит с трудом.       — Глупый Учиха. Как ты представляешь то, что тебя оставили? — «и как ты мог думать… оставить всех?», но это нельзя озвучивать. Это… как бить в подставленное мягкое брюшко.       — Брат бы отошёл. Его вина сожрёт за принятый дар, сожжёт дотла. А я стану слаб. Не смогу снова выйти на поле боя. И сюда смог бы прийти только просто так, беззащитным, только заучив маршрут до автоматизма. Призыв провёл бы поначалу, но только если будет знать, куда.       — Неужели у тебя есть только брат? — мягко упрекает Тобирама, — и дойти… зачем сюда? Я могу приходить куда ты захочешь, если тут далеко. Ты можешь найти кого-то у себя, где не придётся доходить куда-то. Столько вариантов, Изуна.       Тобирама знает, как это — не видеть. Досиделся в своё время, только брат спас. Сам он не может такое лечить, он не Хаширама, но…       — А ещё это мало известно, но у сенсоров — любых! — после потери любого из органов чувств обостряется сенсорика в другом порядке. Как не добиться падением или ухудшением зрения. Ты не станешь слаб, — тихо шепчет тому в макушку.       — Из тех, кому я могу доверять, к кому пришёл бы слепым — брат, ты и подруга. Милая, умная — но она слишком важна там, где есть, далеко-далеко от деревни клана, куда не прийти слепцу. Больше никому нет доверия. Я разучился доверять, убив предавшего друга своей рукой. Сенсорика обострится, но мне придётся учиться заново всему. И жить, и сражаться.       Резкая боль прерывает речь Изуны. Его схватили за волосы, дёрнули, заставили поднять лицо и встретить холодный, отстранённый взгляд Тобирамы. От такого Сенджу мурашки шли по коже.       — А теперь заткнись. Я никогда не поверю, что ты поставил меня в один ряд с братом. Не приму, можешь и не стараться. Но я научусь лечить зрение, ничего, походишь пока с чужими глазами. Возможно, тебе хватит мозгов забрать глаза Мадары, рано или поздно ты ими будешь видеть, так или иначе. И ты должен дожить до этого момента без всех своих суицидальных «не буду обузой» порывов, ясно?       Учиха так и не открыл глаз. Не просто так — под веками три полосы, а печать больше не защитит от них Сенджу. Боль не страшна, и форма фразы — тоже. А он действительно пришёл бы — не за рукой во тьме так за смертью. Дожить, да? Должен?       — Значит буду должен, — слишком ровный тон. И то, что дожить может он только совсем психом, если Сенджу не справится — Учиха знают, что делать с психами. Выгонять в безнадёжный бой в направлении врагов и не приближаться, пока псих не сожжёт себя сам. По крайней мере, он уверен в том, против кого толкнут его и кого он заберет с собой в Чистый Мир.       На глаза опускается рука, покалывающая медчакрой, Сенджу дышит часто и громко. Он не может ничего добавить, сложно вывернуться наизнанку, если внутри больше ничего не осталось.       — Изуна…       Учиха легко треплет его по волосам. Его душащий страх отступает — не от чакры, от этого «должен дожить». И от того, что он сделает, если не сумеет дожить в своём уме.       — А ты не бойся. Связать судьбу легко — или доживём оба, или свихнемся и умрём вместе.       — Я тебя, суицидального фаталиста, сейчас свяжу, завяжу глаза, воткну кляп и выебу, — грозит Тобирама, ему отчаянно не хватает слов и в голове только бредовые идеи, — или переодену в бабу, притащу в клан, скажу, что ты моя невеста и попрошу Хашираму подлечить. По-моему, это намного проще, а?       Он понимает, что это пустые слова и только усталость. Но правильные, с действиями не дошли. И он на самом деле, захоти того Учиха, осуществит каждую из них.       Учиха смеётся, тихо, почти зловеще, садится резко, вырывая волосы из руки, и обнимает Тобираму, до чуть не хрустнувших под руками ребер. Сенджу… Сенджу-которому-можно-верить. Что бы сейчас ни случилось, он уже знает, что у него будет за что цепляться.       А ещё его Сенджу не знает, что переодеть Изуну девчонкой можно так, что сам Тобирама запутается и не узнает. Но это не то, что надо.       — А сделай. Первое. К Хашираме брата тащить надо, мои глаза ещё долго будут видеть хорошо. Пусть лучше всё это будет связано с тобой, чем с иным.       Тобирама гладит его по спине, находя пальцами чужие отметины стали и боли, и думает, сработает ли его ловушка, или для кого-то уровня Мадары ему придётся просить образец чакры у Изуны, а потом выпинывать брата в ночь, вооружив этой штукой. Или Хаширама намёков совсем не понимает, и в соответствии со старой шинобячьей шуткой их придётся запирать в неразрушимом бункере, облив обоих афродизиаком и наврав, что это яд, а противоядие придётся слизывать с тел друг друга.       Целует Изуну в висок, в шею легко. Он не будет оставлять следов. Он заставит забыть всё и запомнить его иначе.       Благо, лента лежит совсем недалеко, по-прежнему прикреплена к потолку и, стоит подать немного чакры, снова активируется.       — Руки, — тихо, но уверенно командует.       Изуна протягивает ему руки легко, складывает ладони одну на другую, так что запястья легко обмотать чем угодно.       Доверять Тобираме — не страшно, совсем не страшно после кошмаров о темноте, что уже настолько привычны, что не заставляют просыпаться со вскриком ужаса, они просто есть.       Протянутые ладони Тобирама целует, в запястье, ближе туда, где бьётся жилка пульса.       — За спиной.       У Сенджу страшный, даже наверное, жестокий план. «Мне никого не жалко. Ни себя, ни остальных», —сказал как-то Мадара брату, и Тобирама просто сделает всё верно. Изуне почти всё равно. У него есть его темнота — и есть не-одиночество. Он поймёт и примет любую его форму — но только от очень, очень немногих. А Сенджу может убить, но не сможет осмеять. Скрестить руки за спиной, дать себя обездвижить? Легко.       Суицидальный фаталист? Да. Это и помогает ему так принимать людей и помогать им, даёт возможность рисковать, не сожалея. Какая разница — сейчас или чуть позже?       Тобирама не сможет смириться. Но сможет принять.       А он попробует принять от его рук то, что самого Сенджу не пугает.       Лента ложится на руки, и Тобирама помогает ему встать. Первой ложится на глаза повязка, потом верёвки в коленях и локтях, захлёстывающие плечи и шею, и последним Тобирама очень осторожно затыкает ему рот комком чего-то и завязывает, судя по ощущениям, это всё бинтом на затылке.       А потом к абсолютной темноте добавляется резкая потеря сенсорики.       Кажется, его всё-таки убили. Как странно. Веревки почти не ощущаются, но, кажется, его что-то ещё касается.       Как странно.       Если это — смерть, она совсем не страшна. Как он всегда и думал. Значит, скоро его сознание угаснет, и смысла брыкаться нет — мёртвым уже всё равно, мёртвые ничего не изменят. И он просто расслабляется. Полностью. Конец наступил раньше, чем он ждал? Какая разница.       Тобирама кладёт ладонь Изуне на живот, другую на шею и заставляет сделать полшага назад, вжаться в него. Опускает голову ему на плечо и сожалеет, что до сих пор одет. Он дышит ровно, и Изуна наверняка слышит этот звук. Слух. И осязание.       Дыхание за спиной и что-то теплое. Кто мог бы встретить его за порогом Чистого мира? Отец? Братья? Мать?       Братья умерли детьми, тело за спиной выше него, мама была ниже. Отец? Или кто-то из предков, которых он не знал? Неважно. В пустоте этого нового мира у него есть якорь. Пока что. Но он ничего не знает о том, что здесь, и ничего не в силах изменить. Остается только верить.       Просто верить, что эти слабые, нечёткие ощущения не пропадут под давлением пустоты.       Ладони скользят выше, гладят живое, совсем не возбуждённое тело. Тобирама касается губами плеча Изуны, где косточки-крылья почти прорывают кожу, и чуть отходит, спешно разоблачаясь, касаясь того сначала губами, потом лбом у шеи, чтобы снова сделать шаг вперёд и обнять, касаясь всем телом.       Живого, здорового, молодого Учиху Изуну. Снова обнять, заключить в кольцо рук, прикоснутся губами к виску.       Учиха чувствует тепло. Оно пропадает и возвращается, становится ярче. Это настолько странно, что он даже не пытается думать и анализировать. Просто чувствует своё тело, верёвки, тепло, что-то твёрдое под ногами, дыхание.       Он здесь не один. Даже здесь. И от этого так спокойно, что можно не делать ничего. И ждать, пока его сознание не растворится.       А оно не хочет его покидать.       — Изуна, — выдыхает на ухо Учихе Тобирама. Ему нравится его имя, нравятся тёмные волосы, шрамы, голос и сам он, точёный клинок лучшей закалки.       Потому он гладит его, вспоминая балахоны-ножны, что скрывали это великолепие. Целует легко, в шею, в скулы, куда попадётся, касается пальцами, ладонью, не давит, не жмёт. Изуу-ууна, урчит довольное внутри. Сам дался. Сам пришёл. Изуу-ууна, его Учиха.       Знакомый голос звучит странно. Он не должен принадлежать мёртвому, но, быть может, время здесь течет иначе, и его Сенджу просто пришёл за ним после своей смерти? Интересно, сколько он провел там один? Как жаль, что ему вообще пришлось это делать, но он сам же его убил. И теперь нашел его даже здесь, за порогом. Он же знал, что может доверять своему Тобираме. И не ошибся. Его Сенджу будет рядом — теперь всегда, и внутри урчит довольно чувство собственничества. Его продолжают целовать легко, почти невинно, пока он сам не ловит чужие губы. Их ласкают, неторопливо, им некуда спешить, как случайным любовникам или шлюхам, стремящимся поскорее сделать то, за что заплатили, или стылым друг другу давно супругам. Он улыбается в этот поцелуй, у них впереди вечность, и спешить некуда и незачем. Пусть будет только это тепло. Руки, губы, тело за спиной. Его Тобирама. Но тот не хочет только целоваться, почти пропадает, и снова появляется — лицом к лицу, да?       Его руки связаны сзади, он не может обнять своего Сенджу, но может ощутить ладони на плечах и поцелуй в кончик носа и подбородок. Он чувствует тело чётче с течением времени. Верёвки, тёплое тело рядом, руки, губы — а он не может пошевелиться. Интересно, эти верёвки — условность его воображения? Отражение его желания удержаться вне пустоты?       А потом его рта что-то касается, привычно связывается на затылке, и Изуна понимает, что не может ни говорить, ни целовать. И… Кажется, он так и очнулся, а в какой-то момент оно пропало. Он не помнит, и это совсем не страшно. Здесь ведь всё — условность и плоды его воображения. Захотел поцеловать — оно пропало. Подумал о молчании снова — появилось. Кроме Сенджу, и Изуне кажется, он почти видит его в этой темноте. Бело-алого жёсткого Сенджу, что стоит, касается и непременно улыбается ему.       Он же будет улыбаться для него? Он видел, как он улыбается. Не так, как в бою, ухмыляясь врагу. Не пытаясь походить на старшего брата и не зеркальной улыбкой камикадзе. Кривовато, неуверенно, стесняясь. Он ему улыбался.       И в прикосновении к его шее под ухом он чувствует улыбку, чуть приподнятый уголок. И счастливо вздыхает, делая шаг к Сенджу, накрывают своей ступней его, но не опускаясь весом.       «Я очень счастлив, мой хороший, что мы здесь», — думает Учиха. Радуется, что они вместе, и в этой пустоте он не был один ни секунды. Тобирама всё-таки о нём позаботился. Он всё-таки был его собственным Учихой.       А чужие руки продолжали гулять по телу, не пропуская ни кусочка кожи. Лицо, шея, плечи, следом касались тёплые губы. Иногда звучало, какой он, Изуна, хороший, красивый, умный. Велели слушать только этот голос, чувствовать кожей.       Он и слушал. Не мог ни увидеть, ни ощутить сенсорикой, может быть, даже эти касания и голос — тоже шутки его подсознания, игра воображения, что может представить себе всё что угодно.       И если вместо бесконечного ужаса в темноте и пустоте его подсознания будет тепло и пусть даже воображаемый близкий — это хорошо. Очень, очень хорошо.       Хорошо, когда скользят ладонями по животу. Целуют косточку на запястье и старательно не щекочут рёбра. Отводят его собственные волосы, скользящие по спине и осторожно языком трогают соски. Гладят бёдра, нежно целуют щиколотки — сколько раз их выбивали, сам Тобирама в том числе, касаются пальцев на ногах. Тут, в его голове, нет ни ограничений, ни стеснений. Сенджу Тобирама любит его всего, полностью, и он чувствует это прикосновениями, везде.       И в какой-то момент ограничение на речь снова пропало — на этот раз он успел это осознать, и он шепчет — или просто думает:       — Я рад, что ты рядом даже здесь. Даже если всё это мне просто кажется, просто иллюзия для остатков сознания.       Внутри тепло. Так тепло, как не может быть тело, потому что нельзя отогреть всё его сразу, все уголки тела, все уголки сознания. Полное не-одиночество. И Тобирама рядом.       — Я рядом, — это точно голос его Сенджу, он звучит успокаивающе, хотя, казалось бы, куда ещё спокойнее, тем более здесь, в собственном воображении. Изуна просто поражается своей памяти — он и раньше знал, что способен воспроизвести любое ощущение на память — в том числе и тактильное, в конце концов, это основа основ искусства иллюзий, но никогда не думал, что сумеет обмануть ими даже себя.       Но этому обману так хорошо верить, что он льнет к чужим рукам так, будто они и в самом деле не кажутся.       — Если бы тогда у меня хватило времени и сил, ты бы был и там, правда? Когда мы были живы. Ты бы остался, правда? Я так не хотел просыпаться один.       Сенджу рядом замирает, обнимает крепче.       — Мы и живы, Изуна. Просто…— голос тёплый-тёплый, пушистый. Возможно, то ему и осталось, чего не хватало? Просто прикосновений, без бега к цели кончить или заставить кого-то разговориться, или ночь рядом провести. Слов в тишине, таких банальных, что смешно и глупо произносить в обычной жизни, сопли же какие-то.       — Я мёртв, но в остатках памяти и воображения все — живы, — обрывает его Учиха. — Я не вижу. Я не чувствую чакры вокруг. Я не ждал того, что ты останешься, того, что умерев, мне позволено будет дождаться тебя. Я не один. Я бы хотел взять твою руку…       Договорить ему не даёт удар пола об колени, сжавшаяся и опавшая на запястьях лента. А потом глаза режет свет и напротив злое, родное и привычное лицо Тобирамы. Со следами от его ударов и укусов. Такое, словно ничего не зажило. А сам Изуна в верёвках, узлы распускаются и опадают, а Учиха удивлённо моргает, стараясь привыкнуть к свету.       — Не чувствуешь. Ты так страшился потери времени, что я лишил тебя сенсорики, — Тобирама ухмыляется, — временно.       Изуна так и не деактивировал шаринган всё это время, и теперь, без повязки, он снова видел реальный мир, видел, но не чувствовал текущую чакру. Обмануть его чувства, заставить поверить в собственную смерть — вот так? Лишить сенсорики, того единственного, что действительно могло бы заменить ему зрение?       Выброс яки, парализующее гендзюцу поверх — из мощных, тех, что лишают ощущения тела, как и когда он оказался на ногах — и сам бы не сказал. Желание убить того, кто заставил его потерять контроль над ситуацией, захлестнуло с головой.       Изуна многое не любил, чего-то боялся, но осознанно мог преодолеть любой свой страх или нелюбовь. Но потеря контроля над ситуацией, ошибка в определении окружения и состояния, да ещё и по чьей-то воле, того, кто эту потерю контроля осознал и мог ей воспользоваться…       Убить.       Тобирама знал, на что шёл. Он был сенсором, однажды он полностью ослеп, со сбоящими органами чувств имел дело. Потому понять Изуну, у которого судя по всему этого не было, не мог. Не знал, каково это — иметь идеальное зрение или чувства, что не лгут, не отказывают при излишнем напряжении и не знакомы с регулярной болью. Но страшно — только первый раз, он знает. Осталось только выжить.       Кому из них ещё не хватало экстрима, успевает подумать Тобирама, прежде чем на него бетонной плитой падает страшный удар. Нервная система — его слабое место, и он подхватывает управление над телом почти вручную, инстинктивно, брат вбивал в него привычку лечить себя и регенерировать на подсознание.       Потому он падает на четвереньки, чудом отпрыгнув, откашливаясь кровью, ощущая тёплую влажность на шее и под носом. Но живым.       Учиха шагает ближе, вздёргивает его на ноги за волосы, смотрит в лицо, и всё же удерживается от того, чтобы добить. Медленно, методично загоняет свои эмоции под контроль. Заставляет себя считать про себя.       Раз. Он сам попросил о помощи. Сам не оговорил её рамок.       Два. Это же Тобирама, от него всегда жди сюрпризов и неожиданностей.       Три. Свои проблемы, чужие проблемы — это то, что надо решать. Станет ли он бояться всего лишь темноты после такого опыта? Навряд ли.       Четыре. У Сенджу нестандартная реакция на иллюзии. От паралича не кашляют кровью, не истекают ей из носа и ушей.       Пять. Снять иллюзию, помочь сесть, поддержать под спину.       — Кому ещё экстрима не хватает, лучше б сенсорику вернул, чем повязку сдирать, — тихо ворчит Учиха, окончательно совладав с собой.       — Прекращу, кха, распадаться на куски, верну, — шепчет Тобирама и утыкается лбом об пол. Прохладный. Вдох-выдох. Как брат показывал, сознательно замедляя технику, от микротравм к серьёзным повреждениям. И параллельно дышать. Давай, Тобирама, хоть дыши-то сам, не прибавляй брату работы, звучит в ушах голос Хаширамы. Медленно. Последовательно. В бою он бы даже совсем увернулся, а тут медлил почти до последнего.       Изуна нервно смеётся над всей абсурдностью ситуации.       Экстрима им не хватает. Один готов полностью доверять вчерашнему врагу, другой, имея уязвимость к иллюзиям, смотрит в мангекью… Одно слово — идиоты.       И хорошо бы они по итогам остались-таки живыми идиотами. Как-то не хочется во цвете лет объяснять Мадаре, зачем ему встреча с Хаширамой, причём вчера.       А Тобирама почти скорчился, дышал часто-часто. Раньше ему везло — или уклонялся от таких иллюзий, или вот так же падал, на что тут же прибегал его брат, а от Хаширамы младший Учиха старательно держался подальше, или свои же судорожно оттаскивали скрюченного братца Мокутон Сенджу.       А тут старшего нет, так что как Тобирама будет справляться — ещё большой вопрос. Он, Изуна, в медицине не понимает, и не умеет. И если в первую поимку Сенджу тот на лёгонькую параличку почти сутки провалялся в лихорадке, то тут — вот уж правда, выжил бы.       — Тебе может воды принести, или не надо? — тихо интересуется Изуна. Ну, такую мелочь он всё-таки может сделать, а если нет — то, пожалуй, пойдёт оденется.       — Закопать… или сжечь. Потом, — тихо шепчет Сенджу, складываясь кажется пополам, и ещё раз пополам, и вообще сворачивается внутрь себя, занимая поразительно мало места.       Тобирама тихонько собирает себя по кусочкам. Шутить в таком состоянии на удивление легко. Когда больно — за себя не страшно.       — И вот он ещё называл меня фаталистом-суицидником, — ворчит Изуна, отходя к своим вещам и одеваясь, отвлекаясь на это от мыслей о том, что Сенджу, возможно, и впрямь придётся потом сжечь и закопать. Ну вот какого биджу этот самоубийца решил убиться об него именно сейчас? Что он вообще может сделать? Призвать кота и послать его… А куда послать? Зачем? Он даже не знает, что такое стряслось с этим идиотом от иллюзии, какая именно нестандартная реакция вылезла.       Одевшись, Изуна снова садится рядом, едва касаясь Тобирамы. И молчит, не говоря ни единой из всех тех глупостей, что вертятся на языке.       Тобирама не разгибается достаточно долго, чтобы Изуна уже начинал прикидывать, куда послать призыв, но помощь усатых котов так и не потребовалась. Сенджу из болезненно сложенного комка раскидывается на спину. Лицо, шея, плечи, всё в потёках и почти сгустках крови. Но глаза живые.       Изуна всё же встаёт, молча приносит чистой, прохладной воды в давешней кадке, и кусок чистой тряпки — попутно бегло осмотрев, что ещё есть в этом убежище, и оценив запасливость Сенджу. И аккуратно отмывает того от его же собственной крови, на попытку дёрнуться реагируя приглушенным шипением и удерживая в лежачем положении ладонью. Волосы Тобирамы тоже все в крови, но Изуна не знает, где взять достаточно воды, чтобы вымыть их, и приходится оставить его как есть.       — А ведь какие планы были, — хрипло смеётся Тобирама, и тут же морщится, успокаиваясь, — какие-то несчастные сутки.       — Идиот, вот зачем, а?       — Тебе можно, а мне нет?.. Я не жалею, — отрезает Тобирама и закрывает глаза.       На его счастье, Учиха успел успокоиться достаточно, чтобы всё-таки промолчать. В конечном итоге, они всё равно два доверчивых идиота-самоубийцы. Поэтому он посидит с ним сейчас, пока Сенджу не придёт в себя окончательно, а потом, может быть, они всё-таки договорятся о новой встрече. А пока можно гладить серый хвост, выковыривая из него застывшие чешуйки крови, и решить, что хорошо, что они вот такие вот доверчивые рискованные экстремалы.       — Обнял бы, — тихо бурчит Тобирама.       — А тебе разве можно? Понял-понял, ирьенин сказал можно, — хихикает Изуна и помогает Сенджу устроится полулёжа на его плече, удерживает тяжёлое тело в кольце рук. Пусть отдыхает. И всё-таки надо что-то будет придумать с тем, чтобы последствия их любви к экстриму у них была возможность ликвидировать своими силами.       — Кажется, я сейчас выключусь, — бурчит Сенджу, не открывая глаз.       — Я буду рядом, — обещает Изуна. Заснуть, поспать, проснуться. Убрать колюще-режущее, — но сначала переберёмся в футон.       Футон был один, но они в нём поместятся. Вместе — теплее.       А ещё всё-таки надо попросить подругу дать пару уроков по ирьедзюцу, думает Изуна, укутывая уже спящего Тобираму в себя и в одеялко.