Выбор

      Награда звенит где-то за пазухой от однообразной тряски в седле. Её поделят дома, в гильдии, но путь до неё не близкий, пару недель езды. Охотники на своих лошадях скакали неровной вереницей, лениво перекидываясь фразами. Всем хотелось наесться и отдохнуть после изнурительных дней охоты, и не терпелось добраться до постоялого двора, где они остановились. Добыча смирно ехала, связанной, позади главаря на крупе его лошади и до сих пор не приходила в сознание. Хотелось бы, чтобы ещё долго не приходила — лишняя возня сейчас ни к чему. — Ну что, когда волчару на рынок повезём? — Майк остыл, спрятал маньячный азарт охоты и превратился в обычного Майка, непосредственного, невозмутимого и охочего до разговоров. За годы совместных приключений Альфред уже не представлял без лучшего друга нормальной жизни и не доверял никому другому так, как ему. После удачной охоты добычу, живую или мёртвую, они обычно везли на рынок. Оборотни там раскупались быстро и за приличные деньги, шкуры и органы тоже держались в цене, и, помимо награды за поимку оборотня от деревенских, можно было заработать с прибыльного торга. Но Альфред твёрдо решил — не в этот раз. — Мы не поедем на рынок. — С чего вдруг? — Чутьё мне подсказывает, что этот волчара нам самим пригодится.       Майк озадаченно нахмурился, а затем восхищённо распахнул глаза и в упор уставился на друга. — Ты что, влюбился? — Да пошёл ты! Я не набрасываюсь на всё, что движется, в отличие от некоторых. И я помню, что гильдии нужен хороший травник. Мы как раз такого только что поймали.       Ивана Брагинского до недавних пор ни в чём нельзя было заподозрить. Жил он в тихой деревушке, славящейся обилием в окрестных лесах целебных трав, зарабатывал на хлеб врачеванием, и многие говорили, что доктор очень талантлив и прекрасно разбирается в изготовлении самых разных отваров и эликсиров. А то, что был одинок и не заводил близких знакомств — так то обычное дело, бывает с людьми. Ни у кого и мысли не возникало, что шкаф деревенского доктора может хранить огромный звериный скелет. Если бы не бессонница одной старушки с окраины деревни и не её привычка любоваться у окна лунным светом, то этот секрет так бы и остался тайной. Не всполошились бы сельчане и не вызвали бы наёмников помочь разобраться с бедой. Последние, по счастливой случайности, остановились в деревушке проездом. Они успокоили деревенских, а до Брагинского переполох не дошёл. Подобраться к доктору, разузнать о нём всё необходимое, выманить его в лес, заставив раскрыть свою сущность — всё это стало делом времени.       За несколько дней до этого Альфред заходил к Брагинскому поглядеть, присмотреться, понять, с кем в этот раз имеет дело. В качестве приветствия сказал что-то вольно-наглое, в своей обычной манере, но доктор нисколько не смутился, только хмыкнул и затем спросил, чего гость от него хочет. Слово за слово и незаметно разговор затянулся на пару часов. Его оборвали нетерпеливый стук в дверь и влетевшая внутрь мамаша, причитающая что-то о тяжелобольном чаде. Альфред не мог вспомнить и слова из того, о чём они с Иваном говорили, но Джонс точно запомнил терпкий запах трав в кабинете, непринуждённый ток разговора и рассудительную, спокойную натуру собеседника. Всё в нём и вокруг него говорило о том, что этот человек предан своему делу и опасен ровно столько же, сколько дворовый добродушный пёс.       И чем-то таким зацепил доктор охотника, что не хотелось продавать рассудительного и талантливого оборотня абы кому для чёрной работы или, чего хуже, гладиаторских боёв. — Собачьего в нашем оборотне будет побольше волчьего. Попробуем его приручить, а там посмотрим. В крайнем случае, ничто не помешает нам отвезти его на рынок позже.       «Его и просто так отпустить не жалко будет», — добавил Ал про себя. — А знаешь, я тебя понимаю, — Майк витал где-то в своих мыслях. — Мордашка у него ничего так. Носище только уж больно большой. И всё равно… — Майки, а ты можешь обойтись без твоего голубого воркования? Знаешь же, что бесит. — Когда воркуешь ты, я не жалуюсь. — Да когда это было? — Тебе напомнить? На днях же буквально пускал слюни на одного мускулистого дровосека. — Да иди ты!       Два закадычных друга в который раз увлеклись своим трёпом, а связанный оборотень, пристроенный позади седла, покачивался в такт шагу лошади и в забытье ничего не мог услышать.

***

      Пробуждение далось тяжело и оказалось не из приятных. Кому понравится просыпаться вместо уютной кровати в холодной и тесной клетке? Ворох колючей соломы и грязное, провонявшее чем-то гадким одеяло, брошенные на дно клетки, словно зверью, окончательно добивали. Из своего остался только шарф, безнадёжно испорченный. Совсем недавно он был белым, лёгким и чистым. Но кроме него у Ивана больше ничего не было, пришлось поплотнее закутаться и в шарф, и в одеяло, сжавшись комком в углу клетки, чтобы хоть как-то спастись от холода.       Клетку накрыли другими вонючими одеялами, то ли скрывая Ивана от мира, то ли скрывая мир от Ивана, но сквозь шерстяную ткань пробивался солнечный свет, саму клетку трясло, задувал ветер и доносил голоса, то глухие, то громкие, слов разобрать было нельзя. Зато отчётливо слышались цоканье копыт и поскрипывание деревянных колёс телеги.       «Куда-то везут», — безрадостно заключил пленник. — «Так, значит, меня благодарят люди».       Предательство невыносимо горчило. Неужели все старания, искреннее участие, бессонные ночи и вылеченные болезни ничего не значили? Иван не ждал всеобщего признания или наград, но уважения и доверия он мог заслужить? Разве он кому-то навредил? Его секрет ушёл бы в могилу вместе с ним. Но как ни скрывайся, как ни старайся бесшумно и незаметно скользить по деревне в самые глухие и тёмные ночи — всё может оказаться напрасно.       Можно было бы не рисковать, не потакать соблазнам и вовсе не обращаться в волка, но желания из раза в раз оказывались сильнее воли. Не потому, что наступало пресловутое полнолуние, просто звериный облик дарил непередаваемое чувство свободы, новизну ощущений, которых не испытать человеческим телом. Каждое превращение становилось удовольствием, ярче чувствовались запахи, звериное тело наполнялось силой и лёгкостью, прояснялись мысли. Это удовольствие не тускнело с самого детства, когда секрет был семейным, и отец часто уходил вместе с сыном в лес, чтобы научить всему, что должен знать оборотень.       Дело в том, что у Вани с сёстрами был один отец, но разные матери (кто сказал, что волки только однолюбы?), и Ваня единственный родился чистокровным оборотнем. Оля и Наташа были от связи с обычными человеческими женщинами, и Оля унаследовала только часть сил, а Наташа как будто и вовсе их не унаследовала. Она часто болела, но это не мешало ей быть упрямой и бегать хвостиком за отцом или братом с сестрой.       Ни одна из матерей не задержались в семейном доме надолго. Мамы девочек не вынесли правды о своих детях, а Линда… Ваня совершенно не помнил своей мамы, а отец никогда о ней не рассказывал, изредка лишь называл её имя.       Лесничество не мешало отцу с избытком заменять собой всех ушедших и проводить много времени со своими детьми. Подросшая Оля, выучившаяся вкусно готовить и толково прибираться, стала отцу хорошей помощницей и мамой для младших. В домике рядом с лесом хорошо жилось и игралось, и всегда можно было навестить добрую и мудрую старушку Зою в её избушке в глубине леса, будто сошедшую со страниц сказок. Маленький мир их семьи не был идеальным, но он оказался лучше всего того, что узнал Иван после, повзрослев.       Где теперь отец? Где Оля, уехавшая со своим женихом в загадочные страны, туда, где нет людской молвы? Наташа так и не смогла справиться с болезнями. Иван часто корил себя, но не мог вот уже много лет навестить её могилку, оставшуюся на родине. А сейчас, как и тогда, в юношестве, он не смог уберечь секрета.       Что будет дальше? Воображение рисовало ужасные картины каторги и плетей, цирка уродов, стерильных комнат для опытов и арены боёв на смерть ради забавы толпы. Что бы ни готовила пленнику судьба, суть всему одна — рабство. От этой мысли внутри всё тут же вспыхнуло от возмущения и яростного протеста. Во что бы то ни стало, нужно отсюда выбираться и как можно скорее. Иван не хотел для себя рабского будущего, он готов драться за свою свободу.       Мешает клетка.       При попытке представить, куда можно будет пойти, освободившись, мысли загустели, стали липкими и вязкими, смолянистыми. Не было совершенно никого, кто его мог принять, некуда было идти. Привычка со всем справляться самому не оставила друзей, на которых можно было положиться. Что же, к одиночеству не привыкать.       Секундная слабость прошла, сменившись холодной решимостью.       «Сначала выберусь из клетки, а там видно будет. Надо не упустить шанс, сбежать, какое-то время смогу продержаться. Выкручусь…».       Оставалось только дождаться подходящего момента.