Выбор

«Старцы говорили, что путь Отречения будет труден и опасен, может случится, Арзару не суждено будет дойти до его конца и обрести свою стаю. Связав свой путь с людьми, Серый Ветер понимал, что повторит судьбу изгнанных. Он не нашёл отражения души в волчице и уже не найдёт никогда. Изменчивая птица судьбы привела его к хрупкой человеческой женщине. Арзар просил место силы наполнить его тело победой. Он молил птицу Бытия об одном: дать ему защитить семью, нуждающихся в нём слабых людей от неверного змея. Слабые люди владеют великой силой разжигать сердца. Арзар уйдёт искать гибели, если Хальхир заберёт у него человеческую стаю и навсегда погасит огонь в сердце».

      Да, оборотни тоже пишут романы. Не сказать, чтобы они сильно отличались от обычных романов, но Альфреду нравился веющий древностью колорит повествования. Местами выглядело пафосно и скучновато, но, в целом, дух захватывало от постоянной борьбы героев, опасных приключений, поединков чести и бесчестья во внутреннем мире героев и мире вокруг них. Всё это здорово заражало идеями правды и справедливости. Жаль, что после войны, да и в её время, книги авторства оборотней или книги про оборотней оказались под запретом. Их и раньше было очень трудно достать, а сейчас и вовсе остались только опусы, посвящённые демонизированию образа расы, достойной нынешнего рабского положения.       Да, оборотни отнюдь не невинны, но и такой участи они не заслуживают — так думал Альфред. Повезло, что у Арти в библиотеке нашлись целые собрания запрещённой литературы. И читать про странствия оборотней-одиночек или борьбу кланов, да что там, даже мыльные мелодрамы маленькому Альфреду было куда интереснее, чем зубрить скучные уроки. Братец нанимал ему в учителей сплошных зануд, и младшенький доводил их всех до истерик вплоть до увольнений. Тогда Арти сам принялся его учить, и стало хоть немного поинтереснее (правда, по-настоящему Арти смог научить брата только дворцовым интригам, а академические знания вбить в светлую голову так и не удалось). Но страсть к «волчьим» романам, как и к другим захватывающим вещам с концепцией противостояния всему миру, никуда не исчезла.       Кажется несправедливой шуткой то, что Брагинский вообще не прочитал ни одной книги своих собратьев по крови, Альфред сам спрашивал. Но чем больше Ал узнавал оборотня, тем больше видел в нём героев прочитанных книг. То же чувство достоинства, гордость на одном стержне с жертвенностью, тот же печальный взгляд, за которым крылась неведомая горькая история лишений и испытаний — всё-всё, но без лишнего пафоса. Удивляло, как он сумел сохранить столько доброты к людям? Окончательно привык к согильдийцам, стал приветливым, вливался в компании и стал, в общем-то, своим парнем. Непонятно, кого больше главарь ревновал, доктора или своих ребят — уж больно много внимания они друг другу уделяли. Майки не упустил шанса подколоть друга на эту тему, но фиг с ним.       Как бы то ни было, Альфред всегда хотел походить на книжных героев своего детства, восхищался ими и мечтал совершать подвиги. Но жизнь сложилась иначе. Внешне похоже, однако главарь знал, что на самом деле скрывается внутри. А внутри него самого скрывалось нечто, что всем своим существом противоречило идеалам, кольцами змеиного тела шевелилось в мыслях и мотивах поступков. Оно казалось чем-то отдельным, чудовищем на дне души, закованным в цепи. Стоило запереть его насовсем и не давать вырваться, не слушать его шипящие нашёптывания, что Альфред и делал… Большую часть времени. И ненавидел себя, когда спускал чудовище с цепей на врагов, показывал его во всей красе, будто хвастаясь, и переполнялся безграничным удовольствием. Неправильно, подло, страшно, но так опьяняюще сладко. Хотелось задавить гадкого змея полностью и избавиться от него раз и на всегда, но в глубине души ясно осознавалось — это невозможно. Тёмная сторона — неотъемлемая часть души, нет такого импульса, в порыве которого можно было бы её уничтожить.       Случай с Куртом лишь слегка колол и щипал совесть. Альфред знал этого парня ещё с агентского училища при королевском дворе, и тот тогда натолкнул его на мысль о возрождении Орлиного Пера, в котором состояли родители их обоих. Тогда они не сильно придавали значения тому, что покойные родители Ала руководили гильдией, а отец Курта добрался лишь до предводителей отрядов второго круга, но стоило понимать, что уже это на шаг приближало их к вражде. Однако Ал тогда ещё не вытравил из себя наивность, а Курт ещё не растерял сдержанности и осторожности. У него всегда на всё было своё мнение, он часто спорил и со сверстниками, и с наставниками, и не зря считался упрямцем. Однако, в целом, он был неглупым парнем и хорошо соображал, вот только ни черта не понимал в людях. Альфреду он нравился. Джонс даже брал на заметку многие его идеи и с радостью принял товарища с другими однокашниками в возрождённую гильдию. Но, со временем, амбиции Курта становились всё заметнее, а сам парень постепенно стал представлять довольно печальное зрелище неудовлетворённого честолюбия. Он хотел занимать значительные высокие места, но до асов охоты, как любой умник, не дотягивал. Не то чтобы Альфреду было очень его жаль, — в глубине души он всегда оставался ко многому равнодушен, эмоции, в сущности, ветер, — разве что досадно видеть, как вслед за малышкой Ку уходят ещё трое неплохих парней. Но главарь никого не держит. Что-то не нравится? Скатертью дорога, валите. Не такие уж важные птицы.       Только Иван на пару дней охладел, ушёл в свои лекарские дела, чем заставил Ала серьёзно понервничать, но, к счастью, вскоре всё вернулось на круги своя. Как будто ничего и не было. Разве что недосказанность — она призраком витала над вервольфом, но какое дело живым до призраков. У них свои заботы. Альфреду с Майком, Роном и Иваном получилось удачно съездить в город, пополнить запас припасов и найти Ивану ассистентов. И пока тот маялся с ними, у Ала появилась отсрочка продумать свои следующие шаги. Оборотня хотелось до дрожи в коленях, сначала из-за внешнего, а после — внутреннего. После нескольких дней, проведённых в дороге и в самом городе, желание сблизиться с Иваном только окрепло. Его подогревало растущее доверие со стороны Брагинского. Помимо того, что тот был грёбаным идеалом, конечно. Так не бывает, но для Альфреда случилось, на его горе и счастье. Душа требовала действий, решительных действий, но спешить было нельзя — прорастающее доверие погибнет в зародыше, а этого главарь не хочет. Он изнывал, сдерживаясь перейти грань и признаться во всём, завладеть грубо и бесповоротно, но это значило потерять Ивана. Оставалось напрячь мозги и думать, искать лазейки и гулять по краю, ждать подходящего момента. Главное не упустить его. А те ночи в гостинице… Они как неожиданный приятный сюрприз за хорошее поведение, поощрение в преддверии главного приза…       Артур вынул книгу из рук замечтавшегося брата. — Напомни мне, для чего я тут трачу своё время? — Ты очень долго выбираешь, — Ал кивнул на каталог всевозможных брони и оружия, оставленный в кресле. — Я не имею право почитать хорошую книгу, пока жду? Кстати, не думал, что тебе нравятся волчьи романы.       Увидев на столе брата знакомое название, Альфред не смог удержаться. Арти всегда открещивался от волчьей литературы как от проказы, а тут вдруг «Огонь на ветру», классика что ни на есть. — Они мне и сейчас не нравятся, — от Ала не укрылось, как Артур нервным жестом попытался спрятать томик в кожаном переплёте за спину. — Как ты можешь читать такую нелепую безвкусицу? «Откуда у тебя тогда целое собрание этой безвкусицы?». — Это не безвкусица. Это красиво написанные книги. — Видел только одну красиво написанную книгу, и это ничего не меняет. — Но ты всё равно их читаешь, — младший потряс в воздухе «Зовом» и романом «Одна луна знает», также обнаружившимися на столе брата. — И двух страниц не прочитал. Просто забыл убрать. Жаль, что раньше тоже не удосужился спрятать от тебя эту писанину, была бы возможность вырастить из тебя воспитанного человека.       Ал только порадовался. Стоило только вообразить хорошо воспитанного человека в понимании Артура, как тут же бросало в дрожь. Братец всегда хотел сделать из Альфреда высокопарную культурную личность, такую же сдержанно занудную, как и сам Артур. Слава всевышним, у него это не получилось. Может быть потому, что сам маг скрывал под высокомерием живую и стихийную сторону своего характера, что изредка проглядывала. Не даром ведь у «Зова» заложена двухсотая с гаком страница. — Так что мы решили с новыми прибамбасами? — неприятную тему пора менять и возвращаться к делу. Глава неторопливо взял каталог со своего кресла и плашмя кинул его раскрытым на середине перед племянником. Плотные рыжеватые страницы покачнулись, изображая чёрно-красные чертежи, ровные колонки инструкций и цифры цен. Где-то в недрах каталога скрывались сводки по лучшим мастерским и кузницам, новые техники и последние новости — в общем, ничего нужного. Ал пролистал толстую книжицу, подсчитывая пометки брата. — А не мало? — У нас всё забито оружием и доспехами, так что слишком много. Я согласился на твои выдумки только потому, что нам нужно что-то на крайний случай, — Арти сегодня выглядел раздражительнее обычного. Его безупречно прямая спина застыла, как и бесстрастное выражение на лице. — Передай чертежи Людвигу. Он должен справиться. — Я-то отнесу, но ты лучше скажи, что на тебя нашло? Давно ты не был таким невыносимым. Опять на кого-то обиделся. — Ты разрушил мне карьеру. Думаешь, я буду боготворить тебя? — А ты убил моих родителей. Ты заплатил не такую большую цену, не думаешь?       Голубые глаза опасно блеснули сталью. Артур предпочёл с ними не встречаться. Заложив руки за спину, он отошёл к окну. Он не мог простить не столько потерянной должности тайного советника при короле, сколько того, что юнец младше Кёркленда на двенадцать лет, его воспитанник, смог обвести гения интриг и кукловода дворцовых страстей вокруг пальца. Он так ловко подстроил скандал, что старший Кёркленд не лишился привилегий и мог свободно верховодить гильдией, ранее принадлежавшей мужу своей сестры, и нанять туда курсантов-выпускников элитного королевского училища. По сути, у бывшего тайного советника были развязаны руки, для него были открыты все двери. Кроме врат к власти. Для того, кто слился с дворцом и его тайной жизнью, это очень серьёзный удар. Но он не серьёзнее поломанной, украденной судьбы осиротевшего племянника. Артур не мог простить и разгаданной им тайны. И её, и все другие обиды он, в первую очередь, не мог простить себе. Потому что сам допустил, не просчитал, ошибся.       Жалкое зрелище. — Пришло письмо от Франчески, — когда Артур обратил свой взгляд от окна к Альфреду, в нём ощущалась прежняя твёрдость и ни грамма смятения. — Передай его, пожалуйста, Мэтью.       Во-от в чём дело. Болезненное послание из прошлого. Как обычно двум адресатам, минуя Альфреда. Юноша принимает запечатанный конверт, забирает каталог, собираясь уходить. Артур снова отворачивается к окну. Ему можно было бы посочувствовать, если бы его история не отдавала древней гнилью и сладким запахом тлена и пепла. Именно так пахли трагические любовные истории. Главарю охотников же куда интереснее его собственная история, ещё даже не родившаяся, созревающая, хрупкая и оттого прекрасная.       Короткое прощание, тихий хлопок двери, легкие быстрые шаги прочь, в направлении главной башни. Той, что самой высокой. Алу тоже должен был прилететь орёл с почтой. Главарь ждал эту посылку чертовски долго, и ему не терпелось кое-что поскорее опробовать. Вместе с Ваней. Заодно отвлечёт лохмача от дилеммы с его помощниками. Угораздило же беднягу перед ними спалиться.

***

      Их часто называли неразлучной троицей. Вопреки расхожему мнению о том, что сословный барьер преодолеть нельзя, они хорошо уживались вместе. Несмотря на множество различий во взглядах и интересах, все трое ценили и уважали друг друга. А всё дело в том, что Торис, отпрыск обедневшего дворянского рода, Райвис, сын семьи земледельцев, и Эдуард, наследник ремесленной фамилии, с детства учились у одного домашнего учителя. Однажды после одного детского спора, для большей убедительности Торис привёл Эда на урок. Добродушный учитель Янсен только обрадовался новичку, а Эду понравилось заниматься. Через несколько уроков он привёл на занятия крошку Райвиса, погодку маленького роста, но смышлёного. Родители Ториса позволяли сыну водиться с теми, с кем тот захочет, и сами не брезговали общаться с простыми людьми. Бедность, как известно, сближает. Поэтому с друзьями, Райвисом и Эдуардом, или просто Райем и Эдом, Торис всегда был наравне. Он жалел лишь о том, что его лучший друг Феликс скучал на занятиях и потому не ходил на них. Но как только они заканчивались, мальчики любили играть все вместе.       Когда пришло время выбирать свой путь и взрослеть, пути юношей разделились. Феликс выбрал привольную учёбу в кадетском корпусе столицы, а наша троица дружно нацелилась на поступление в престижную медицинскую академию. Занятия с учителем на природе, увлечение анатомией и надежды родителей на богатое будущее (образованные на таком уровне доктора высоко ценились) подтолкнули ребят к их решению.       Подготовиться к вступительным экзаменам стоило больших усилий, ссор и бессонных ночей, случались срывы — углубленный материал и каскад сложных терминов давались с трудом, особенно Райвису. И всё-таки, рано или поздно, все обиды сводились на нет, друзья мирились, поставленная цель вдохновляла и придавала сил. И старания не пропали зря — все трое поступили, к тому же обеспечив себя стипендией. Для них это было единственным возможным вариантом, потому как у семьи Лоринайтисов, тем более у семей Галанте и фон Бок не имелось средств оплачивать небрежную учёбу своих чад.       Три курса неразлучная троица благополучно отучилась без особых волнений. Славы никто из них не снискал, позора тоже, все вместе и по отдельности стояли на хорошем счету у педагогов, врагов себе не нажили. Студенческая жизнь шла ровно, пока не пришла весть о непосильном для семьи Лоринайтисов штрафе. Срочно понадобились деньги. Всем пришлось пожертвовать стипендией и искать работу. Проблемы стали нарастать, как ком в горле, со стремительной скоростью. Пропуски, постоянная усталость, нервы, промахи… Оценки ухудшились, и стипендии ребята лишились. Платить за обучение стало нечем, и вся троица в одночасье оказалась на улице с сущими грошами за душой.       Мечта, к которой так долго шли, которая досталась с таким трудом и уже успела уютно устроиться на руках, нелепо рухнула в один момент. Но о возвращении домой не могло быть и речи. Позор неразумных детей поняли бы и простили, но стоило ли становиться обузой для родителей, коим и без того приходилось нелегко?       Между долгом и трусостью Торис выбрал борьбу. Эдуард и Райвис не смогли оставить его одного. На первое время они нашли приют у братьев, содержащих плотницкую и столярную мастерскую. Эд подрабатывал там, вытёсывая деревянные заготовки для мебели. Потом кое-как удалось найти места в захудалом доме милосердия в трущобах города. То было очень унылое и безрадостное казённое место. Но лекарям там платили достаточно, хотя работников принимали без диплома, но именно поэтому стоило терпеть все ужасы богоугодного заведения для нищих и бедных. Чего-то лучше без образования найти было невозможно, в приличные клиники без диплома не пускали. Так что выбирать не приходится — не из чего.       Честным и покладистым трудом новичков откровенно пользовались. Запас доброты неминуемо истощался, и на милосердие для несчастных часто не оставалось сил. Рутина съедала, и порой хотелось бросить врачевание и начать всё заново, но постоянно что-то останавливало от этого. Райвис в троице постоянно твердил сдаться, Торис настаивал остаться, а Эдуард молчал, в глубине души поддерживая обоих.       Неизвестно, сколько бы ещё так продолжалось, но однажды в их скромный закуток заглянула сама судьба. Она вошла мягкой бесшумной поступью, её шею укутывал ярко-красный шарф. Он как будто кричал о значительности грядущего события. Сначала судьба, притворяющаяся экстравагантным мужчиной во всём белом, задавала странные вопросы, казалось бы, совершенно не к месту. А потом она заявила прямо и деловито: — Я врач в гильдии Орлиное Перо. Понимаю, это прозвучит внезапно, но вы могли бы стать моими ассистентами. Одному следить за целым замком очень сложно, а вы подошли бы на роль отличных помощников. Разумеется, за хорошую плату, я смогу вам её обеспечить. Вы примете моё предложение?       Друзья в замешательстве переглянулись. — Если вы не хотите, я не буду вам надоедать. Но на вашем месте я не стал бы отказываться. Работа в гильдия гораздо лучше, чем в вашем богоугодном доме.       Так наша неразлучная троица попала в замок. Он оказался холодным и слишком большим для них. Но жить и работать действительно стало проще. Почти никто не болел, лазарет пустовал, и от ассистентов пока требовалось только заполнять карточки и сортировать лекарства и инвентарь. Вечерами — практика с Брагинским, когда тот не заставлял штудировать медицинские трактаты. Деньги благодетель пообещал отдать позже. Говорил, надо съездить в поход с другими наёмниками, а за главного останется Торис. Куда-то ехать, тем не менее, не спешил, а только методично, но без фанатизма, учил ребят разным вещам, будто поставил себе цель доучить их. С ним оказалось несложно свыкнуться. Несмотря на странное чувство юмора и любовь Ивана ставить людей в тупик своими выражениями, он просто относился к работе, требовал всего в меру, а иногда вовсе махал рукой на формальности, пытался наладить приятельские отношения. — Скучно, — пожаловался Райвис, бесцельно пролистывая пустые страницы учётной книги. — Зато тихо, — философски меланхолично ответил Эд, вертя пальцами жёсткое пишущее перо. — Не хамит никто, чисто, просторно и кормят неплохо. — Это да… Но Брагинский всё равно странный. Как посмотрит иногда, аж в дрожь бросает. — Так ты ему не говори всякие глупости. Сам же недавно ляпнул, что он на нас всю работу сваливает, а сам с главарём развлекается. — Ну правду же говорю…       Торис смотрел в зарешёченное ромбами тёмного дерева окно, упираясь локтями в холодный подоконник. Время от времени он кидал скользящий взгляд на ряды нетронутых, безупречно заправленных коек. Белизна белья на них точь-в-точь лежалый снег за окном. Надо будет перестирать.       Нет, определённо, дел здесь хватало, и минуты томительного безделья гостили тут редко. Но когда они приходили, стены довлели со всех сторон всей своей каменной массой. Не хватало прежнего городского разнообразия, хотя бы его видимости, прогулок по широким проспектам и петляющим переулкам. За бессилием и угнетённостью тяжёлых будней Торис и не заметил, как привязался к вечерним улицам, темпу многолюдной жизни. Наверное, просто не привык к гильдии.       Сильнее всего хотелось домой. Юноша скучал по саду, запаху печёных яблок, беззаботному детству. И морю. Стоило спуститься с холма, и вот оно расстилается во всю ширь, насколько хватает глаз. Как давно Торис не видел моря! И когда-то получится навестить родной дом? Точно нескоро. — Надо карты Брагинскому унести, — Эд вспомнил о законченной стопке документов. — Сходишь? — Давай, — оторвавшись от созерцания в окне преинтереснейшего ничего, Лоринайтис захватил кипу бумажек и понёс к смежному с лазаретом кабинету их загадочного покровителя. Непонятно, почему его шугаются Эд с Райвисом. Бывает, он иногда неловко шутит, но в этом ведь нет ничего стра…       Приоткрыв дверь, Торис так и застыл на пороге. Широкая щель обнажала рабочий стол и аккуратно сложенную одежду на нём. Переведи взгляд правее, и… Святые вурдалаки, вопиющее бесстыдство! Ассистент тут же прикрыл дверь. Щель стала уже, но подглядывать ещё можно. Торис мысленно клялся, что только одним глазком и без всякого дурного умысла. Загипнотизированный молочно-белой кожей, плавными, раскованными движениями, — будто раздеваться догола само собой разумеется, — не мог оторваться от непристойного зрелища. Последним на стол небрежно опустилось нижнее бельё. Иван остался в одном своём дико красном шарфе, перекинул ещё на два раза длинные концы вокруг шеи, повёл плечами. Затем чуть сгорбился… — Эй, ты что там, приведение увидел? — странное поведение товарища настораживало фон Бока. Слишком долго Торис стоит возле двери и не шевелится. Райвис оцепенел, отчётливо наблюдая зарождающийся на лице друга ужас. — А-а-а!

***

      Ну забыл, забыл Ваня, что не предупредил этих братцев-кроликов о своём маленьком секрете. Быстро привык, что его мохнатая морда в замке зрелище обычное. А теперь не знал, что и делать. Ассистенты с самого начала робели, не вполне доверяя Ивану, сейчас же они вовсе перешли в глухую оборону. Они слушались малейшего заикания, осторожничали, сторонились, избегали и кололись своей мелкой дрожью. Уж не знаешь, с какой стороны подступиться. Устав биться в глухую стену недопонимания, оборотень выбрал простейший способ выпустить пар — прогуляться в саду. Жаль, от самой приятной части с раздеванием и превращением пришлось отказаться. Не хотелось ранить нежные натуры новичков ещё больше, вурдалаки их побрали б. Оставалось чинно-невинно прогуливаться по талому, подёрнувшемуся ледовой коркой снегу на своих двоих, жаль не на четверых. Тесно, неудобно, пресно, скучно. А деваться некуда.       Прохладный ветер остужал разгорячённую голову, и можно было бы в птичьем пересвисте подумать о наболевшем, но голова категорически отказывалась. Ей нравилось ни о чём не думать и просто слушать похрустывание льдинок под мягкими шагами.       Вдруг Иван заметил след. Огромный, широкий, медвежий, с длинными когтями. Настораживало. Откуда бы здесь взяться медведю? Иван раньше ни разу не замечал здесь его следов. Приглядевшись к запутанной цепочке отпечатков лап, доктор заметил, что кое-где она смазана и прерывается вмятинами. Снег затвердел прошлой ночью, значит, мишка резвился здесь не ранее чем вчера. Иван проследил след и обнаружил неприметную на первый взгляд узкую тропу.       Как оказалось, она вела к приземистому и, в то же время, необъятно широкому строению, крытому деревом и соломой. Иван сначала принял его за конюшню, но сразу усомнился. Какой смысл строить конюшню так далеко в дебрях? К тому же, оборотень уже видел конюшню в поселении близ замка, и предположение само собой отпало. При дальнейшем рассмотрении стали заметны просто сколоченный из жердей забор на манер загона, большие створки приоткрытых дверей-ворот, узкие длинные окна-щели без стёкол, кормушки у стен. Всё намекало на скотный двор, но опять же, вся скотина обитала рядом с поселением. Тогда зачем? Кого можно держать вдалеке от гильдии в этой глуши? Вдалеке от гильдии охотников на нечисть. Нечисть.       А-ха, понятно.       «Интересно, а тут самых красивых тварей держат или самых опасных?» — первая мысль после озарения. Вполне в духе Вани. Но его можно понять, потому что никого страшнее своих собратьев он никогда не видел, разве что, когда одно время скитался по лесам, на друидов натыкался и белорогих волшебных оленей, да на болотниц. Все, по большей части, безобидные.       Дело в том, что Нифельраам со всех сторон окружали горы. Они защищали королевство от всех опасных тварей — тех, что покрупнее. Всякая мелочь, вроде одержимых вепрей, леших и прочих, обычно редко вылезала из лесной глуши. Так что охотиться внутри страны интереса мало, разве что оборотней ловить, а вот за горами… За горами и драконы, и грифоны, и стаи кровожадных и зубастых оборглотов. Оттого большинство гильдий стояло на горных перевалах, как Орлиное Перо. Удобно. Заказы оттуда, заказы отсюда — безбедная жизнь обеспечена. Если не облажаешься в схватке с каким-нибудь чудищем.       Логично предположить, что в качестве трофея могли привезти живого чудного зверя, и Ивану стало очень любопытно взглянуть на экзотический зверинец. Но нельзя же просто так заявиться без приглашения. Долгую минуту доктор топтался на месте, обдумывая, уйти или набраться наглости войти.       Метания прервал чёрный нос на белой морде, внезапно высунувшийся из тёмной полоски щели меж створок. Нос чутко подрагивал, принюхиваясь, чуя чужака. Следом показалась круглая лобастая морда с маленькими смышлёными глазками. Хозяин следов, редкий в этих краях белый медведь (откуда взялся только?) явно захотел разобраться, кто это наведался на его территорию, и медленно, но решительно закосолапил вперёд. К Ивану. Неприятненько. Оборотень застыл, напряжённо наблюдая за подрагивающим носом и чересчур умным для медведя взглядом. Белому оставалось до Ивана не более метра, но его остановил негромкий оклик. — Кума!       Огромная белая махина оглянулась, потом снова недоверчиво зыркнула на незнакомца. Медведь заворчал, но всё же развернулся и забавно поскакал неуклюжим галопом обратно.       Иван облегчённо выдохнул. Посмотрел на своего спасителя. Тот рассеянно ерошил холку своего питомца, в свою очередь озадаченно уставившись на Ивана. Стройный, кудрявый, похожий на девушку юноша в светлом полушубке странным образом гармонировал и с медведем, и с местом. — Ты кто? — А вы кто?       Кума согласно рыкнул.

***

— Вот как, — оказалось, Метью (так звали паренька с медведем) в самом деле присматривал за разными экзотическими животными, которых привозили из далёких и не очень мест. А ещё Метью оказался хорошим внимательным слушателем. Его внимательности даже подражали большеклювые здоровые птицы. Они вытягивали свои длинные шеи, выглядывая из загонов, шевеля синими оперенными ушками, внимая истории доктора о его нелёгкой жизни. Иван умудрялся повествовать её с огромной долей юмора и самоиронии, отчего паренёк то и дело прикрывал рот ладонью, смеясь добрым и тихим, как бы шелестящим смехом. Привыкшему к вечному балагану в своей жизни Ивану милый и кроткий Метью понравился. Такие люди, как он, словно бы предназначены успокаивать и приводить мысли в порядок. Благодать.       Медведь всё время переминался рядом. Клал свою голову на колени хозяину, требуя ласки, шумно вздыхал. Изредка пыхтела и кряхтела в стойлах, загонах и клетках нечисть, ворочаясь в полудрёме. Теплился и мерцал рыжий огонь в лампах, развешанных по решётке балок под сводом крыши. Тесаное дерево срослось с каменной кладкой, тянуло дымком, животным потом и сыростью. Метт говорил, что помогать справляться со зверинцем иногда приходят работяги с поселения, а ему самому нравится жить в уединении здесь, в маленьком доме неподалёку. — Пожалуй, некоторое время ваших ассистентов вообще трогать не стоит, — посоветовал Метью, выслушав доктора до конца. — А работать с ними как? В том и соль, что без них приходится туго. И думаю, от бездействия будет только хуже. — Тогда нужно им доказать, что Вы безобидны. — Пробовал, не получается, — вздохнул Ваня. — Не представляю, что ещё сделать, чтобы они поверили. — Может… стоит быть самим собой? — Они тогда совсем разбегутся, — невесело усмехнулся.       Повисло неловкое молчание. — Тебе здесь не одиноко? — Что Вы, — смутился Метью. — Я всегда занят чем-нибудь. Нет времени скучать. — И ты один справляешься со всем этим? — Иван окинул рукой и взглядом необъятное пространство. Тут же зверья немерено! — Как я уже говорил, ко мне приходят помочь, до кого очередь дойдёт, но… — замолк. — Я сам могу совсем справиться. Бывает тяжело, но… Не страшно.       Его слова, несмотря на уверения, всё равно сквозили одиночеством, знакомым оборотню. По нему и не скажешь, но он всегда тянулся к компаниям и всегда кого-нибудь да находил. А всё равно не тех, что надо. — И тебе несложно молчать, когда хочется говорить? — Мне хватает того, что есть, — туманно пожимает плечами смотритель. — Эй! Братишка! — бодрый голос донёсся из-за прикрытых ворот. Спустя несколько секунд они распахнулись. — Тебе письмо и хорошие новости! Э-эй! О, и ты здесь. — Братишка? — Иван оторопело переводил взгляд с одного на другого. А сходство-то есть. — Типа того, — Альфред вручил запечатанный конверт, как оказывается, брату. — От Франчески.       Метью переменился в лице. Несколько раз перечитав выведенное вензелем своё собственное имя, извинившись, скрылся, увлекая за собой проснувшегося преданного Куму. Ваня не поспевал за событиями. — Чего это с ним? — Пришло письмо от мамы. — От вашей мамы? — Нет, его мамы. У нас разные родители, — вот это новости. — Да и Арти мне не брат, а дядя, но он всего-то на восемь лет меня старше, обойдётся.       Видя нечитаемое выражение на лице Ивана, Ал замял тему. — Долгая история. Давай не будем об этом. Лучше смотри, что принёс, — он вынул из-за пазухи крупный свёрток, многозначительно потряс им в воздухе и гордо добавил: — Тебе подарок. — Что это? — доктор постарался вытряхнуть из головы личные и неприличные предположения и вопросы. Свёрток перекочевал ему в руки, удавленный тонкой тесёмкой и топорщащийся пухлыми боками во все стороны. Узел развязался легко, верёвки опали в сыроватое сено, а края плотно упаковочной бумаги гостеприимно раскрылись. В неё оказалось завёрнуто нечто чёрное, мягкое и эластично упругое с пышным меховым воротником. — Это, — хитро прищурился Джонс, — очень полезная вещь. Она облегчит твою жизнь в разы, Ваня, и тебе больше не придётся раздеваться догола, чтобы пробежаться по лесу.       Больше разъяснений не нужно. Иван подскакивает, встряхивает подарок, рукава и штанины расправляются, ткань весомо и с достоинством свисает чернотой в поднятых и вытянутых руках. Глаз не оторвать. И Альфред расцветает гордой, заслуженной радостью. — Альфред, — серьёзно, значительно, — я тебе по гроб жизни обязан.       Доктор оборачивается, а в его глазах смешинки и искренняя благодарность. — Я не знал, о чём мечтал всю жизнь, а ты берёшь и даришь мне это. Подлецом буду, если не отблагодарю! Проси, что хочешь. — Всё что угодно? — Всё что угодно. — Я запомнил, — сверкнул зубами охотник. — Хей, всё никак не отойдёшь от счастья? Надевай уже, не тяни! Ты по-любому хочешь опробовать эту штуку. — Прямо здесь? — Ты стесняешься?       Иван фыркнул и начал непринуждённо освобождаться от одежды. Нисколько он не стеснялся. Разве что жадный взгляд давил слегка на кожу. Мужчина давно заметил, что для простого друга Ал слишком неравнодушен. Не верил и всё равно замечал снова и снова. Не дурак, понимал, что такое внимание не достаётся просто так. Не мог только понять: чего от него хочет наглый и симпатичный главарь, у которого уже и так всё есть? Что можно потребовать с того, у кого уже всё взяли? Ваня догадывался и не хотел верить категорически.       На поджаром теле остался только шарф. В отличие от Ториса Альфред нисколько не боялся. Наоборот, это Ивану стоило опасаться, но охотник не выдал себя ни одним жестом, не шевелился и почти не дышал. Наслаждался коротким моментом. Вскоре тело почти полностью скрылось под тканью — раздевался Ваня медленно, но вот в подарок влез быстро. Оправил рукава — они стягивали запястья и предплечья, как и штанины — голени, но в остальном костюм везде оставался свободным. — Отлично. Теперь обмотай вот это вокруг ног, — Иван взял две длинные чёрные полоски тянущейся упругой ткани с крючками на одном конце, озадаченно подёргал ткань в разные стороны, прикинул и принялся обматываться. — Не так! Сейчас покажу, как надо.       Ал присел на одно колено перед доктором и начал туго бинтовать стопу и голень, огибая пальцы и пятку. Не сказать, что Ивану не нравилось. Отдавало от позы Джонса чем-то рыцарски покорным. Не укрывалась от взгляда и неуместная увлечённость юноши. «Чего он добивается?» — гадал оборотень, неожиданно для себя замечая красоту сосредоточенного молодого лица. Совсем неуместные мысли. — Скажи, как можно побороть страх? — Посмотреть ему в лицо и посмеяться над ним, — на секунду Ал отвлёкся от своего увлекательного занятия, а затем, осознав, скептически окинул взглядом внушительного и гордого здоровяка. — Ты умеешь бояться? — Все умеют бояться. Но мои помощники слегка перегибают палку. — А, твои братцы-кролики. Не обращай внимания, скоро угомонятся. Всё, готово, — парень похлопал по ноге и встал. Приходя в своё обычное состояние, начал чесать языком, в подробностях расписывая, какую крутую обновку он принёс, и как в ней должно быть удобно. — Еле выпросил у Чёрного Волка, но, поверь мне, оно того стоит, — наконец закончил Ал и гордо умолк. — Чем займёмся? Раз уж ты достал такую редкость. — О, я придумал кое-что очень и очень для нас интересное. Можешь считать это моим желанием, но уверяю, тебе тоже понравится, — он подмигнул.       А немного погодя они оба перемахивали через невысокие каменные борта арены в подземелье замка. К ней привёл тайный ход от зверинца, по которому на арену когда-то выводили свирепых тварей для гладиаторских боёв. Ивана с некоторой натяжкой тоже можно было считать свирепой тварью (представить страшно, какой ужас нужно сотворить, чтобы довести его до такого состояния), однако Альфред убеждал, что они просто попробуют силы друг друга.       По гладким каменным сводам и пустым трибунам гуляло эхо. Тусклый свет зажжённых Алом факелов на столбах вокруг арены подрагивал на обманчиво расслабленных фигурах охотника и волка. Разминаясь, Иван неспешно поводил плечами. Ал псевдо лениво потягивался из стороны в сторону. — Признай, тебе уже не терпится, — осклабился он. — Подраться хотел ты. — У тебя на лице написано, что ты тоже хочешь. — Не без того.       На этом же самом месте Альфред расправился с Куртом. Расправился легко, играючи, отчего мороз бежал по коже, и хотелось утереть наглецу нос. Не всё же жить по его правилам. Ивану и впрямь не терпелось. Руки и лапы, правда, сильно не распустишь, но оно и не нужно. Выпустить наружу больше настоящих себя, чем обычно, ничто не помешает. На самом деле Иван любил славные драки. Не совсем ещё забылась тёмная молодость. — Начинаем, — Альфред сузил глаза, напружиниваясь для броска. В глазах у обоих азарт, для них уже знакомый. Но не опасный. Многообещающий.       Миг — сжимается кулак, ещё через миг — разжимается когтистая лапа. Вздыбленный силуэт медленно кружит вокруг оппонента. Тот на чеку и не открывает спину.       Сложно сказать, что именно послужило знаком, неуловимое изменение во взгляде, выбивающееся движение или шевельнувшиеся краешки губ. Два силуэта схлестнулись, нанося друг другу удары, блокируя их и уклоняясь от них. Ал очень изворотлив, но и Иван проворен — шутя и остерегающе клацает зубами над ухом, как только главарь намеревается увильнуть. Удары у обоих приходились вскользь, всё больше старались подсечками повалить друг друга наземь. Всё дольше без результата. Силы оставались равными, что распаляло сильнее и сильнее, нетерпение росло.       Первый ощутимый удар под дых принадлежал Альфреду. «Ах так», — выдохнул Иван, и через секунду Ал оказался перекинут через бедро. Встреча спины с твёрдым камнем выбила из груди воздух и немой стон. — Играем серьёзно? — насмешливо проскрипел волчий голос.       Охотник оправился, стряхнул боль и пыль и нехорошо усмехнулся. — Давно пора. — Сколько раундов? — вспомнил оборотень. В пылу схватки эта мелочь совершенно вылетела из головы. — Десять, считая этот.       Иван кивнул.       Снова разошлись на несколько шагов. Надо ли говорить, что оба выпали из реальности на очень долгое время? Череду побед и поражений, заодно с их маленьким приватным сражением, Иван окончил, примяв Альфреда всем своим весом, усевшись тому на грудь. Вновь обретая человеческое лицо, задыхаясь от счастья и бешено колотящегося сердца, провозгласил: — Ничья!       Придавленный со стоном распластался на гладком полу, облегчённо посмеиваясь. — Ну что, я твоё желание выполнил? — Полностью.       Восстанавливали дыхание, бродили по лицам друг друга мутнеющими взглядами, ненадолго впадая в блаженное оцепенение. В голове Альфреда плавали интересные мысли, ведь Иван расположился очень даже, хм, занятно. — Ну, чего ждёшь? Я твой, — призывно улыбнулся.       Смысл дошёл не сразу. А когда дошёл, то обжёг не хуже раскалённой сковороды. Ваня чуть ли не взлетел, отскакивая от Джонса. Извинился, дал руку, чтоб Ал поднялся. Вспомнились недавние догадки, и к ним прибавился промельк непонятного желания. В его суть Иван вникать не стал. Всё прочь! Лучше думать о простом. Да, именно так. — Сначала вымойся, потом уже предлагай, — фыркнул, стряхивая с меховой куртки облачко пыли. — Ого, нам с тобой и правда не мешало бы сходить в бани, — протянул Ал, оглядывая «боевые награды». Бурая пыль смешалась с потом и украшала одежду смазанными пятнами и разводами, ну совсем как ордена мундир, ага. Нет, так не пойдёт. Альфред попытался отряхнуться, без особого успеха, бросил эту затею и, напустив таинственности, исподлобья подмигнул оборотню: — Ну что, искупаемся?

***

— Я говорил, что бани — дар богов? — довольно простонал он через пару часов, падая на мягкие подушки софы. — Откуда у вас такое? — Иван растянулся на соседнем диване, что образовывал с софой угол. Как хорошо боги придумали комнату рядом с купальнями, где можно расслабиться и передохнуть. Не нужно сразу плестись в комнату по холодным и тёмным коридорам. Да и сами исходящие паром бассейны, душистые мыла и масла, гладкая, отполированная водой плитка не шли ни в какое сравнение с умыванием снегом, как бывало в детстве, аскетичными омывальнями в лицее и тесными ванными комнатками в городских квартирах и деревенских домах. — Третий основатель когда-то отжал замок у одного казнокрада, а тот знал толк в южных традициях и отгрохал бани, как в Тарии. Так его отправили гнить в тюрьме, а замок вместе с купальнями достался гильдии, — сонно пробормотал Ал, переворачиваясь на живот, обращаясь лицом к Ивану. — Давняя история, неинтересная. Лучше скажи, ты умеешь превращаться частями, а не полностью? Или у вас так не бывает? — Почему же? Бывает, — неторопливо протянул оборотень. — А что? — Покажи, — загорелся совсем по-мальчишески и пододвинулся ближе, привставая на локтях. — Что именно? — Ване неохота, но любопытство и интерес победили. — Уши, — не раздумывая. — Уши так уши, — оборотень хмурится, сосредотачиваясь, и вскоре на его голове шевелятся два пушистых треугольных уха. — Круто, — выдыхает, окончательно оживая. Взметается вверх, тянется огладить и потрепать, как доверчивую собаку. Восторг и счастье на его лице дорогого стоили. «Как иногда мало надо для счастья», — жмурился Иван, отмечая, что Альфред не врал. Он на самом деле ребёнок, открытый, милый, одинаково непосредственно добрый и жестокий. Раздражает и восхищает.       Позже, засыпая с юношей в одной постели, доктор задумывался над тем, есть ли для этого мальчишки что-то запретное? Он буквально извёл Ивана за несколько дней уговорами впустить его в спальню, ссылаясь на тысячу и одну причину. То ему одному холодно, то одиноко, то просто так хочется — самый наглый и бессовестный довод. Иван очень долго стоял на своём, мол, куда это годится? Но Альфред всеми конечностями упёрся в своё и получил согласие измором. Глядя в безмятежное лицо напротив, на кромку приоткрытых губ, мужчина понимал, откуда у всего растут ноги.       В городской гостинице не хватало номеров с отдельными кроватями на всех, оставалось только две свободные комнаты с двуспальными кроватями. Рон с Майком поселились в одной, Иван с Альфредом — в другой. В первую ночь оборотень наотрез отказался спать под одним одеялом с главарём и с комфортом свернулся на полу мохнатым дымчатым клубком — сказывались не самые лучшие воспоминания и горький опыт. Ал не сдался и всё равно бесцеремонно примостился под тёплым пушистым боком, притащив с собой одеяло и накрыв им обоих. На рыкающие нотки ворчания ответил: «не могу же я бросить тебя на этом твёрдом холодном полу одного». Уже тогда он прикрывался смешными причинами. Но кроме них тогда, в серой темноте, дроблённой размеренным дыханием почти в унисон, прозвучала и часть правды. «Я думаю, мы сможем друг друга понять», — непривычно тихо. — «Ты говорил, что потерял семью. Мне тоже это знакомо. И хотя людей вокруг разных много, но их всегда недостаточно. Это нормально — желать заполнить пустоту. Так почему бы не ты? Почему бы не я? Разве только нас не хватит?». Без ребяческой маски героя-лидера он будил что-то неизведанное, безгранично заманчивое. На все последующие ночи Иван оттаял и уступил, как он считал, только на время поездки, но он ошибся. Что-то незаметно росло и пускало корни. Должно быть, это что-то — доверие.       Вспомнилась рука, приятное почёсывание за ухом, пальцы, перебирающие пряди волос. Загляни страху в лицо и посмейся над ним. Доверься ему.       Мысль, резко озарившая, вспыхнула так, что прогнала сон и тихим щекотливым смехом вырвалась наружу. «Придумал!»       Теперь он знал, как поступить со своими ассистентами. Идея ширилась и разгоралась, распирала грудь и успокаивала.       Иван не мог дождаться следующего дня.