Выбор

      За частоколом тёмных стволов бесшумно скользили чёрные тени в пушистых воротниках. Их лапы не оставляли следов на мёрзлой смеси дорожной грязи, льда и снега. В окружении теней покачивалась большая крытая повозка, пестрящая разноцветными квадратами. Во главе ехали двое — всадник и всадница.       Миледи, одетая весьма скромно, меж тем внешность имела утончённо благородную, и даже одежды тёмно-синих тонов и бордовый платок, покрывающий голову и плечи, носили след её изящества и украшали стройную фигуру. — Подумать только, мы уже так близко… И всё же я не перестану благодарить Вас за то, что Вы согласились сопровождать меня по чистейшей прихоти. — Я в долгу перед тобой. Ты помогла мне и моим волчатам получить благословение короля, а это не тот дар, который можно просто забыть. Но мы с моими ребятами и без этого всегда рады помочь тебе, миледи. Нам по пути, да и Перо нам задолжало.       Всадник, при всей подтянутости его тела, внушал ощущение тяжеловесности, какой может обладать безлунная ночь. Смуглая кожа, длинные чёрные волосы, восточное лицо и жёлтый отсвет в глазах придавали сходства с нею. Во взгляде — ум и властность. — И что задолжали наши орлы, если не секрет? — Встречу.       Спутница вопросительно наклонила голову вбок, а затем понимающе хихикнула. — Как я могла забыть про Ваше мастерство ловко уходить от прямого ответа.       Остроконечные башни замка на перевале отчётливо возвышались над верхушками елей.

***

— Теперь ясно, с кем ты пропадаешь каждое утро.       Силуэт орла, величественно парящего над горами, притягивал взгляд. Но если перевести его на ясное и светлое лицо его хозяина, оторваться тоже будет крайне сложно. То ли из-за рассветных лучей, то ли здесь юноша по-настоящему был на своём месте, и оттого прекрасен. Или это Брагинский окончательно спятил. — Без внимания он скучает, его башню надо часто навещать. Но как только вылетит на свободу, сразу забывает, кто его кормил, чистил перья и комнату, — проронил Ал с лёгкой иронией, не прогоняя полуулыбки с обращённого к небу лица.       Свобода. Как верно сказано: ей всё равно. Каждый оборотень в глубине души или всей своей душой стремится к свободе, пока не найдёт истинную пару. Истинная пара — редкий подарок судьбы, так что неудивительно, что многие заканчивают свои дни в одиночестве, как отец. Иван в этом отношении придерживался традиции — свободу не терял, за неё боролся и ценил, предпочитая зависимостям одиночество, пусть и горькое.       Альфреда тоже нельзя представить без свободы. Но и без власти представить нельзя. Власти не только номинальной, но и скрытой, тайной, что владеет вниманием, очаровывает сердца и обязанность превращает в радость, а протест — в нелепицу.       И то, что лежало на поверхности, но долгое время оставалось в стороне, наконец встало прямо перед глазами: Иван уже почти полностью в цепях и лентах этой власти. Альфред всё это время незаметно его приручал и подчинял, и ему это таки удалось. Но есть и другой вывод, ещё страшнее: и Иван, того не подозревая, подчиняет. Как говорят многие охотники, Джонс раньше редко и только в крайних случаях задерживался в замке надолго, ни к кому не привязывался и всегда считал сидение на одном месте смерти подобным. Но многое поменялось, когда он поймал Брагинского. Можно и дальше притворяться дурачком, намеренно ничего не замечать, но к чему это в итоге приведёт? — Слушай, но твоя идея просто безумие, — вдруг ожил Ал, превращаясь обратно во взрослого, у которого бурно играет детство в одном месте. — Гениально! Нам ещё дофига всего нужно сделать, но я уже всё продумал, без паники. — Мэттью согласится? — Ещё бы. Он умирает со скуки, ещё спасибо нам потом скажет, — посчитав вопрос прояснённым, оба опять подняли головы к небу. — Я с детства мечтал о своём орле. Папа охотился со своим Кречетом и обещал, что, когда мне будет тринадцать, он подарит орлёнка. Он бы рос вместе со мной и стал бы верным другом. — Но?.. — Отец умер, когда мне едва исполнилось то ли шесть, то ли семь.       Горы разнесли эхо пронзительного протяжного клекота. Гонец припал на одно крыло, заходя на степенный вираж. — А правда, что в вашей мифологии орёл — вестник доброй битвы и удачной охоты? — сменил тему. — Не знаю. Отец нам только сказки рассказывал, — всё ещё думая о неизвестном прошлом Альфреда. — Как ты можешь называть себя оборотнем, не зная своей культуры? Даже я знаю больше тебя! — Как-то могу. — Тебе определённо стоит почитать несколько романов. «Приговор», «Городская история» и «Строгая диета для интеллигента» на первый раз зайдут отлично. — Ты так настаиваешь, что читать уже не особо хочется. — Ну, если читать не хочешь, то сам тогда напиши. — Я же не умею, — наглость этого юнца просто поразительна. — Ну и что? Буквы ты знаешь, держать перо можешь, значит и рассказ напишешь. — Альфред, всё не так работает. — Да плевать! Это будет твой рассказ, и он будет в сто раз лучше, чем многотомные романы незнакомых мне людей.       Крепость дрогнула. — Ладно, уговорил, почитаю я твои книги. — Нет, уже поздно. Пока минимум пять страниц не напишешь, ничего я тебе не дам. — Как хочешь, — фыркнул Иван (как будто бы сам не сможет сходить в библиотеку), на что Джонс не обратил никакого внимания. — Я тебе обязательно напомню, — пообещал он через плечо, поднимаясь на край обрыва. Его силуэт в ореоле рассвета сжал в пальцах одно из своих перьев и громко свистнул, подавая знак своему орлу.       Пора возвращаться. *** — Мне уже надоело! Почему мы не можем сбежать отсюда? — Ты же знаешь, что у нас ещё ничего не готово. Вокруг лес, до ближайшего поселения не меньше недели на лошадях. А лошадей ещё надо добыть и оседлать. Ты как всё это представляешь? — У нас совсем нет союзников. Мы можем полагаться только на себя. Даже если мы не найдем лошадей, главная дорога куда-нибудь нас выведет. Попробуем найти работу, накопим денег и переберёмся обратно в город. Думаю, нас примут обратно.       Грядущие испытания угнетали дружную троицу. И их конечная цель — больше всего. Возвращение назад сулило одни унижения и неблагодарную рутину. Но и жизнь в опасной близости с чудовищем, которое может обнажить своё истинное лицо в любой момент, невыносима. Как бы Брагинский ни пытался усыпить их бдительность, они не поддадутся. — Может, нам стоит подождать и придумать новый план? Бежать сейчас в любом случае глупая затея. К тому же… Возможно, Брагинский говорит правду? Мы здесь уже давно, а он до сих пор на нас ни разу не напал.       Торис с Райвисом в праведном ужасе посмотрели на Эда, как на предателя. — Ты не понимаешь? — Торис сделал страшные глаза и повысил голос до громкого шёпота. — Оборотни — это лживая раса, они могут притворяться обычными людьми годами, а потом обезуметь и разрывать людей напополам заживо, убивать и ничего не соображать. Ты хочешь, чтобы с нами случилось то же самое?       Эдуард стыдливо потупил глаза. — И вся эта шайка стервятников, — раз Торис вставляет смачные словечки, значит он настроен серьёзно, — на его стороне. Никто не может воспротивиться. Вы слышали, как Джонс расправляется с неугодными? Нам опасно здесь оставаться. — Но, может, всё-таки доработаем план?.. — О чём шепчемся? — громко спросил голос за спинами.       Несчастная троица дружно подпрыгнула на сдвинутых друг к другу трёх стульях. Три пары глаз обратились к двери, в открытом проёме которой стоял Майк, вальяжно прислонившись спиной к косяку. Он скрещивал руки на груди и глядел на ассистентов выжидающе, с лёгким прищуром. Те отчаянно пытались на ходу сочинить что-нибудь вразумительное, но получалось только нерешительно раскрывать и закрывать рты. Как долго рыжий здесь стоит? Как много он услышал? Как бы то ни было, он не стал ни дожидаться оправданий, ни учинять расправы над «неверными». — Забили, не важно, — снисходительно усмехается. — Лучше пойдёмте со мной, а то всё представление пропустите. — Представление? — растерянно пролепетал Райвис. — Ага, представление. Давайте-давайте, хватит тут сидеть и трястись, самое интересное пропустите, — Майк наметил слабое звено — коротышку, — и бесцеремонно потянул его за руку. — Ну же! Вас никто не съест.       В конце концов он привёл друзей на незнакомые им (но уже знакомые нам) трибуны, выбив несколько мест в первых рядах. Повсюду россыпями рассаживалась разношёрстная публика. Басили на разные лады мужчины, галдели мальчишки и щебетали редкие женские голоса.       Спонтанно троице, каждому в руки, всучили по кубку с чем-то алкогольным. Им хотелось отказаться, но бескомпромиссному «пейте давайте» перечить они не осмелились. Удивительно, но каждый новый глоток придавал лёгкости, теплотой пульсируя во лбу. Напряжение понемногу угасало, уступая место любопытству.       Кубки с той же непринуждённостью перекочевали в другие руки, никто особо не заморачивался. — А что тут будет? — спросил у рыжего осмелевший Райвис. — Скоро увидите, — видно только вихрастый затылок и три пера в шевелюре с левого боку, но по голосу слышно, что дразнится. Всё знает, но тянет ожидание.       Вдруг факелы один за другим стали потухать. Трибуны притихли, шелестя заинтригованным шёпотом. В нахлынувшей темноте загорелись белым ярким светом миниатюрные столбики кристаллов у краёв арены, подсвечивая снизу каменный помост. Глухо и гулко забили невидимые зрителю барабаны частый, затаившийся ритм, делимый громкой, гремяще-шипящей песком нотой. Из мрака, развевая длинные полы ритуальных одежд, появился Альфред, весь белоснежно-гипсовый и с подведёнными ярко-красным глазами. — Приветствую! Уверен, вы все уже заждались узнать, зачем вы все здесь собрались. Всё просто! В честь возвращения целых двух бригад наших товарищей, мы с ребятами-добровольцами решили устроить особенную встречу. Бравые герои заслуживают зрелищ! Пройдя опасности, битвы, искушения, они вернулись домой, и это праздник, чёрт возьми. Да начнутся же песни и пляски!       Столпы огня и восхищённый гул взметнулись вверх, к каменным сводам. Альфред пропал с арены, и на его месте, словно два огнедышащих дракона, встречаются неистовые языки пламени, озаряя медные, матово-блестящие тела. Как стихийные воины древних южных племён, две медные фигуры схлестнулись в смертоносном опаляющем танце. Вспышки раскалённого золотого света прорезали темноту, танцоры кружили по арене, вытворяя чудеса ловкости, пластики и огненной магии под боевой стремительный ритм оглушительных барабанов. Огонь рисовал причудливые рыжие узоры, очень скоро перетекающие и сменяющие друг друга. Танец исчез в темноте под бурю оваций.       Запел пронзительный звонкий женский голос. Арену снова осветили белым кристаллы. На ней, обнажив острые языки клинков в каждой руке, уже встали в боевую стойку две серебристые фигуры. Горячий бой сменился холодным. Сталь рассекала воздух, с лязгом высекая искры, белыми всполохами мечась в бешеной схватке.       Вслед за исчезнувшими во вспышке мечниками мелодично и лирично-печально заструился струнный перебор, постепенно светлея. В золотистых невесомых тканях и лентах заскользили тонкие девичьи станы в танце опавших листьев.       Наконец, всё стихло. Несколько секунд в беззвучной черноте ничего не происходило. Пауза начала затягиваться. Послушались шепотки и выкрики навеселе, требующие продолжения представления.       И оно случилось. В ярком пятне света снова стоял Альфред. Раскинув руки, он обратился к трибунам: — Вижу, вы уже разогрелись для главного события этого вечера. Обещаю, оно будет потрясающим! Встречайте: великий укротитель Орлиного Пера и самые ужасные твари, что нам когда-либо удалось поймать!       Между кристаллами вспыхнули языки пламени, очертив путь к тёмному проёму. Из него в белых ритуальных одеждах вышел юноша, поразительно похожий на главаря, но более хрупкий, лёгкий, как бы даже и невинный. В темноте зароптали. И это он — великий укротитель? — Не стоит удивляться. Может, наш герой выглядит слабаком, но как же вы ошибаетесь, думая так. Он может подчинить своему слову и жесту кого угодно: от самых безобидных зверюшек до самых свирепых чудовищ. Вы сейчас сами во всём убедитесь! — А это не опасно? — шёпотом спросил Эд у Майка. — Парни знают, что делают. И если что, здесь сидят самые лучшие охотники Нифельраама, не забыли?       Начался своеобразный парад зверей. Альфред объявлял каждый новый выход и в двух словах пояснял, как та или иная тварь может, особо не напрягаясь, прикончить человека. Начали действительно с относительно безобидных хорей и котов древолазов. И те, и другие ловко карабкались по укротителю, крутили на его вытянутых в разные стороны руках акробатические трюки, вставали в стойки и мило задирали мордочки, принюхиваясь. Джонс мимоходом сказал, что эти славные создания помогают бороться с разными вредными грызунами и вообще они очень любят ласку и почти домашние, однако стоит их всерьёз обидеть, и они запросто могут вцепиться обидчику в глотку. Их сменили длинноморденькие колеровые ехидны размером со среднюю собаку и с острыми длинными иглами на спине и загривке, ко всему прочему, смертельно ядовитыми. Они послушно свернулись в клубки и прокатились так один круг. Гарцевала и вставала на дыбы хищная таронская лошадь, способная одним ударом копыта проломить череп и клыками разрывать плоть. По велению руки она склоняла голову на длинной изящной шее, пританцовывала и давала себя вести. Обвивал ли шею и руки кольчатый питон, бил ли кожистыми крыльями по воздуху и щёлкал клювом здоровенный бармаглот — со всеми хрупкий укротитель играючи справлялся.       Наконец, обивая бока хвостом, на арену, бесшумно ступая, вышел чёрный тигр в белую полоску.       Все затаили дыхание.       Укротитель встречал хищника открыто, глаза в глаза, не двигаясь с места. Тигр утробно зарычал, раздражённо дёрнув кончиком хвоста. Укротитель по-прежнему не шелохнулся, продолжая спокойно стоять на своём месте. Тогда зверь припадает грудью к гладкому камню, рык нарастает и в прыжке превращается в рёв. Но ещё один миг — и тигра валят на пол два других огромных зверя, белые медведь и волк. Они рвут зубами полосатую шкуру, и тигр рассеивается сизым дымом. Белые с чувством исполненного долга кружат вокруг укротителя, подставляя лохматые холки ласкающим рукам. — Как видите, дикий страх подчиняет не сила, а доверие, — Альфред снова возник на свету, становясь на широкий борт, опоясывающий трибуны.— Знание и вера. Контакт… Каждому под силу победить страх, мы все это знаем. Это можешь сделать даже… даже ты!       Непонятно как, перед лекарской троицей никого не осталось. Майк куда-то исчез, а выбеленный и расфуфыренный Джонс указывал прямо на Ториса. Не успел бедняга опомниться, как два белых зверя остановили свой победный танец вокруг укротителя, и волк, услышав главаря, направился прямо к ассистенту. Торис оцепенел. Неужели всё это представление только для того, чтобы разоблачить их? Но не много ли чести? Или Джонс так насмехается?       Свет плавно потухал, и — Торису не казалось! — волчья белая шерсть слабо светилась. Синие глаза, отливающие пурпурным, смотрели прямо, уверенно, спокойно и осмысленно. И то, что испытывал бывший студент, — нет, то не совсем страх, — такое сковывающее, сложное чувство, заставляющее замереть и ждать, не сметь пошевелиться. Без труда преодолев ступенчатые ряды, зверь останавливается прямо перед парнем и бесконечно тягуче несколько секунд заглядывает не просто в глаза, а в душу. — Протяни руку, — подсказывает главарь, в застывшей тишине.       Дрогнув, Торис невольно повинуется, осторожно поднимая ладонь, инстинктивно тянется к остроухой голове. И от того, что волк покорно подставляет лоб, прикрыв глаза, всё внутри трепещет. Можно легко представить, какие сейчас ошарашенные у друзей лица. Торис и сам от себя не ожидает того, что начинает несмело гладить мягкий и чуть липковатый мех. По закону жанра давным-давно пора случиться чему-то ужасному, но ничего не происходит, только волк льнёт к ладони. Стоит моргнуть — рука покоится на затылке кошмара всей прошлой недели, Брагинского. — Браво! Сегодня торжествует гармония! — оглашает Джонс и под запоздалые аплодисменты набрасывает на выбеленное обнажённое тело белый холщовый плащ. Иван тепло улыбается, выпрямляясь и кутаясь в спасительную ткань, выходит вместе с Альфредом на арену к Мэттью и его медведю на поклон.       Торис больше не слушает и не смотрит. Он разглядывает свою ладонь, испачканную светящимся белым. — Наверное, мы действительно ошибались… *** — Отлично отыграли!       Актёры прошедшего представления с главарём были солидарны. Они все отдыхали: кто у стен, кто прямо на полу сводчатого коридора, выводящего на арену. — Не могу поверить, что весь сыр-бор развели ради каких-то простофилей… С тебя настоечка, доктор, — напомнил Рауль, которого на пару с Антонио уломали исполнить на публику танец с огнём. После долгого похода они не особо горели желанием над чем-то заморачиваться, но обещанный Брагинским экзотический алкоголь с очень любопытными чудодейственными свойствами прельщал южный пылкий темперамент двух мулатов, что сейчас энергично стирали бронзовую краску с зудящей кожи. — Не весь! — откуда-то крикнул Джонс. — Про дурман не забудь, — казалось бы, Тиму де Варду, равнодушно закинувшему обнажённую саблю на плечо, всё равно на плату. Но Ване лучше не забывать своих обещаний — наёмник на этот счёт настроен серьёзно. — Ты всё о куреве печёшься, — поддел товарища второй мечник, под серебристым гримом которого уже кое-где проглядывала смуглая кожа южанина. — Родриго, оставь его, — Антонио закинул брату руку на плечо и потянул к потайному выходу к баням — не терпелось смыть с кожи всю дурацкую бутафорию. Тим молча направился следом. Девушки в золотых платьях поступили умнее и ушли в бани сразу после выступления. — Ты был лучше всех, братишка, — забыв о наёмниках, Альфред уселся рядом с Мэттью. «Гвоздь программы» переводил дух, прижавшись спиной к горячему боку своего большого питомца. — Мне на секунду показалось, что тот тигр реально меня растерзает. — У Арти все иллюзии как живые. А ты, Ванька, молись всем богам, чтобы он придумал тебе в качестве платы не что-нибудь невыполнимое. — Если и придумает, то как-нибудь выкручусь. — Главарь! — позвал вдруг заглянувший под своды Майк. — Как долго ты ещё собираешься сидеть в замке? Тебе хорошо развлекаться здесь днями напролёт, но сердце твоего лучшего друга усыхает без приключений. — Будут тебе приключения. Как раз на днях соберём в охапку заказы, нашего нового оборотня и уедем хоть на полгода, хоть на год! Всё, как ты мечтаешь. Спорим, ты уже на второй месяц домой запросишься? — Ха! Не дождёшься! Я бы на твоём месте больше за питомца побеспокоился. — Я бы на твоём месте уже переживал бы за свою шкуру, за питомца ты ещё ответишь — Ваня у нас чувствительный. — Гр-р, — подыграл Ваня. — Ой, страшно, бегу и падаю, — ухмыльнулся Майк. — Мэтти, пошли, оставим их наедине. По ним видно, что они жаждут заняться всякими извращениями. — Что значит наедине?! — возмутился Альфред. — Я хочу оргию! — Ещё не поздно напроситься тебе в помощники? — пропустив двух друзей-шутников вперёд, спросил Иван, склонившись у Метта над ухом. ***       О походах Ал начал мечтать давно и помногу, рассказывал Ивану случавшиеся истории охоты и выдумывал их на ходу, он хотел поделиться знаниями и постепенно подготовить лекаря к неотвратимому, опасному и захватывающему путешествию в поисках чудовищ и наживы. И Иван уже был готов. Он ко всем и ко всему привык, в себе с должным опытом за плечами, знаниями и силой сомневаться не приходилось, оставалось только выйти на рубикон и пройти последнее испытание гильдии на «своего». Определённо, пройти этот этап необходимо. Но сколько бы ни прятал Иван за этими монолитными тяжеловесными доводами непонятную тонкую тревогу, избавиться от неё полностью не удавалось. Оборотень ловил себя на мысли, что, несмотря на доверительные отношения со всеми, отчуждение в глубине естества есть до сих пор, и к тому, что Альфред описывал с восторгом и страстью, Иван испытывал лишь лёгкий интерес. Но если бы дело было только в этом. Можно хорошо делать и то, к чему не испытываешь страсти. Всё перекрывает другое — неопределённость. К чему приведут Ала его скрытые желания? И как с ними быть Брагинскому? В том, что он имеет к ним прямое или косвенное отношение, Иван точно уверен.       Но тонким, еле слышимым звоночкам тревожности легко не придать значения, особенно, когда все мысли заполнены хлопотами сборов.       Оставалось лишь встретить последних гостей замка прежде, чем отправиться странствовать. Прибудут какие-то важные шишки, раз Джонс специально всё отложил до их приезда. — Что, опять празднуем? — пробасил кто-то.       Возле ворот собралась небольшая толпа, а на кухне в очередной раз кипела подготовка к пиру. — Последний раз. Главарь уезжает надолго, нескоро ещё попразднуем.       Иван стоял рядом с Альфредом, уже не в первый раз встречая вместе с ним путников. Он широко зевал, не скрывая, что ему скучновато, да тщетно вслушивался в болтовню рядом. Понять, кто же эти самые таинственные важные гости, ему так и не удалось.       Но вот, высокие главные ворота заскрипели и закряхтели, медленно распахивая свои створки. Когда возможность позволила, Иван выглянул в образовавшийся проход и остолбенел. Его не смущали ни волки в чёрных костюмах с воротниками, ни расписная повозка бродячих артистов, ни прекрасная всадница. Всё его внимание приковывал чёрный всадник. Он тоже заметил Брагинского и, моментально узнавая, уставился на него в упор. Вожак Чёрного Волка не разорвал зрительного контакта и тогда, когда проезжал мимо рядом со своей спутницей.       Та тем временем откинула капюшон и спустила платок на плечи, обнажив изящно собранные пшеничного цвета вьющиеся волосы. Всадница всем мягко улыбалась и приветственно махала рукой. Волки неуловимо поднялись на задние лапы, их силуэты слегка вытянулись, и через секунду со своим предводителем поравнялись молодые и зрелые мужчины. Некоторые из них тоже замерли, не отрывая взгляда от Ивана.       Меж тем все шумели и галдели, встречая старых добрых знакомых из дружественной гильдии. Альфред уже рассыпался радостными словами, вовсю тараторя. — Здравствуй, Альфи, — мелодично зазвучал женский голос, пока главарь Орлиного Пера любезно помогал леди спуститься на землю. — А у вас всё также весело. Ты не будешь против, я решила внести свою лепту и пригласила музыкантов.       Кивок в сторону повозки. — Нисколько, тётушка, — заулыбался во все тридцать два Ал, душевно обнимая миловидную женщину, — без музыки нам никуда. Кстати, видела нового лекаря?       Теперь и леди обратила внимание на Брагинского. Оборотни уже давно не переставали буравить взглядом собрата, некоторые озадаченно переглядывались. Альфред наконец это заметил. Ничего не понял, поэтому виду не подал и бодро продолжил знакомство в том же духе: — Иван, это Франческа, первая фрейлина королевы, великая благодетельница, просто красавица и мама Мэтти, — доктор кивнул головой на вежливый реверанс, отвлекаясь от немой битвы взглядов. — А это Джучи, глава Чёрного Волка, и я уже тысячу раз рассказывал, какой он офигенный. Давно не терпелось вас познакомить…       Фраза чуть не потонула в неуверенности. Ибо каменные лица Джучи и Брагинского отнюдь не радовались друг другу.       Даже богатый стол и добротная выпивка не сгладили напряжения. Только Алу становилось жутковато от пробирающей до костей ледяной атмосферы вокруг них. Что не так? Остальные уже веселятся на полную катушку, ребята из Чёрного волка нашли старых знакомых, Майк на глазах у друга утащил к себе в спальню одного молоденького волчонка (по обоюдному согласию), а двое самых видных оборотней как будто сейчас перегрызутся в пух и прах. — Всё нормально? — отвлекать их пустой болтовнёй всё равно бесполезно, и Ал кидает обеспокоенные взгляды то на одного, то на второго. — Да так, просто свой своего всегда видит, — туманно тянет Джучи, всё ещё не отвлекаясь на Джонса. — Ты где его такого нашёл? — Поймал, — гордо и в шутку улыбается Альфред, всё ещё надеясь спасти ситуацию. — Но вы какие-то странные. Что, не сошлись запахами? — Нет, — мужчина наконец прикрыл глаза и пригубил вина из кубка. Жуткий зрительный контакт оборвался, и Иван тоже приступил к еде.  — Испытывали друг друга. — Понятно, — роняет Альфред, — «… что ничего не понятно».       Очевидно, что волки друг на друга взъелись. Но почему?       Главарь обязательно выведает. Не сейчас, так потом.       Устроившись на ступенях широкой лестницы, ведущей на балкон, заиграли музыканты. Затянули они какую-то медленную, протяжную, по задумке успокаивающую мелодию. Альфред ещё раз украдкой оглядел своих соседей по столу. Джучи, по левую руку, стал совершенно спокоен, потягивал своё вино и, казалось, был где-то не здесь и не с ними. Иван, по правую руку, отчего-то подавлен и мрачен и только делал вид, что интересуется едой в тарелке. Нет, что-то здесь нечисто. Между этими двумя явно что-то есть и уже давно, застарелое и тёмное.       С ума сойти. — Хей, а можно сыграть что-нибудь повеселее? — крикнул музыкантам Альфред, ненадолго отодвигаясь от нахмуренных мыслей, чтобы отвлечь и себя, и Ивана, и всех остальных. — Можно. Хотите чего-то конкретного? — А как же! Раз у нас такие гости, сыграйте «Оборотня», — послушно загудели сложный, живой и таинственный ритм барабаны, низко потянул по струнам смычок. — А я спою.       Мелодия брала разгон долго, тяжело, широко и красиво, как стелется над землёй большая хищная птица. Когда же главарь дождался нужного момента, взметнулись пронзительно и задорно смычки, юноша сметнул со стола недоедки и недопитки, вскочил на него, да ещё и ногой притопнул: — 

Что ни вечер, то мне молодцу Ненавистен княжий терем! И кручина, злее половца, Грязный пол шагами мерит. Завихрился над осинами Жгучий дым ослепшим стягом; Я тоску свою звериную Заливаю пенной брагой.

      Такая выходка здорово встрепенула. Яркий, звонкий и чистый голос, пританцовывание на столе, молодость и бурление жизни в каждом слове. И Иван понял: Ал и есть сама жизнь, переменчивая, полная, всевластная и вольная. А Иван? Он думал, что для него всё давно умерло, хотя мир и движение вокруг шли своим чередом, но он сам как будто для всего умер. Сейчас же он готов сказать и показать всем, что это не так. — 

Выпей, может, выйдет толк! Обретёшь своё добро. Был волчонок, станет волк! Ветер, кровь и серебро!

      Иван запрыгивает на стол к Алу и берёт реванш, смотрит своей ненависти и мудрости всей жизни прямо в ярко-жёлтые глаза с вызовом, подхватывает песню, сотрясает стол топотом заодно с главарём. До полного края — подхватывает его под руки. Альфред в восторге. На виду у всех и для всех благосклонных ушей разлился рычащий и певучий голос гильдийского доктора: — 

Не ходи ко мне, желанная, Не стремись развлечь беду. Я обманут ночью пьяною, До рассвета не дойду. Ой, встану, выйду, хлопну дверью я, Тишина вокруг взяла, Опадают звёзды перьями На следы когтистых лап!

      Двое кружатся и стараются заглядывать друг другу в глаза, но уже не для борьбы, а для единения. Не страшно, если Альфред — всеподчиняющая жизнь, Иван живой тоже. А когда отдаешь всего себя жизни, только тогда и становишься по-настоящему свободным.       Два голоса поют одно, и им подпевает множество других нестройных, опьянённых голосов: — 

Так уж вышло, не крестись Когти золотом ковать. Был котёнок, станет рысь! Мягко стелют, жестко спать.

      Пусть ненависть и мудрость смотрит внимательно своими жёлтыми глазами. Теперь не страшно её встретить и изгнать призраков прошлого раз и навсегда. И пусть он, вожак, видит, что забыт в песне и пляске. Пусть злится. Не он тут властен.       Иван готов на безумства, для него ничего не существует, кроме квадратика стола, горячей руки Альфреда в своей горячей руке и музыки. Взметаются и кружатся концы алого шарфа. — 

Выпей, может выйдет толк! Был волчонок, станет волк! О-о-о!