Выбор

      Безумие растворилось в оборотне. Шальное, игристое, оно гнало в тёмные закоулки подальше от огней, музыки и всеобщего веселья. Не безумие ли, сжимать крепкую и отчаянно цепкую мальчишескую ладонь и подставляться под обжигающие губы? Настоящее безумие — открываться жадным рукам и горячим поцелуям, позволять ослабить кольца шарфа и подставить на растерзание уязвимую шею. Она помнит застарелыми шрамами, сколько боли могут принести непомерная страсть и ошибки, но Иван забыл. Он держит власть в руках, водит ладонями по её телу и норовит забраться под надоедливые слои меха и полотна одежды.       Ал ненасытен, голоден и счастлив. Он достучался. Они оба задыхаются, слепо вжимаясь друг в друга. Хотелось одного — поскорей получить причитающееся за бесконечное ожидание. — Пошли… ко мне, — с усилием отрываясь от припухших губ, выдыхает Джонс, сминая мягкую кожу под рубашкой.       Он не сказал ничего особенного, с его стороны и в подобной ситуации предложение звучало уместно.       Кто поймёт Брагинского и то, что творится у него в голове?       Мутная поволока страсти резко спала с его глаз, и он одной рукой — ладонью в грудь между ними — оттолкнул охватившее их наваждение. — В чём дело?       Тяжёлое дыхание озвучивало не менее тяжёлое разочарование напополам с негодованием. - Я не могу с тобой так поступить, — Иван пока не понимал, из-за чего конкретно не может отдаться безумию целиком и полностью, однако остро чувствовал, что заходить слишком далеко нельзя. — Как "так"?! Ты не заметил? Именно я тебя сейчас… совращаю. И ты хочешь этого! Ты отвечал. — Альфред, я не хочу обманывать ни тебя, ни себя. Ещё не время, — косноязычно, неловко, под властью всеохватывающего стыда.       Оборотень попытался высвободиться из хватки прижавшего его к стене наёмника. Ал терялся в вопросах, что цеплялись друг за друга и путались. Хватка только крепла. Но скоро он нашёл нужный вопрос, от которого тянулись все остальные. — Джучи? — Проблема не только в нём. Прости, — вопреки своим словам, Брагинский приобнимает юношу и выдыхает около уха: — дай мне ещё немного времени.       Хватка слабеет, силясь понять мотивы оборотня. Боги, да даже женщину понять легче! — Значит, ты?.. — Всё может быть, — на прощание Брагинский неопределённо хмыкнул, сощурился виновато и попятился глубже в лабиринт коридоров.       Осознание того, что его кинули, к Альфреду приходило медленно. — Ч-чёрт! Ненавижу тебя, — обречённо в гулкое эхо. — Но не думай, что я отступлю, слышишь? — Слышу, — улыбка облегчения, кивок, удаляющаяся в полумрак спина. — Ну что за облом? — досадливо тянет Ал, находя поддержку у стены. Камни ещё несут следы тепла. Нелепо получилось. А как всё здорово начиналось… И опять Джучи!       Обратно в зал главарь возвращался решительно. Вот только вожака оборотней он там уже не обнаружил.       Его запах витал далеко, а после становился всё сильнее, Иван чуял его совсем рядом. Они столкнулись у ступеней лестницы, взбегающих на жилые этажи. Никто так и не нарушил молчаливого напряжения, и двое недругов разминулись. Один из них сжимал в кулаке клочок записки, а второму не нужны слова, чтобы выказать всю степень своего презрения.       Во врачебном кабинете пламя свечи перекинется на измятую бумагу и обратит записку в обугленный пепел. Брагинский достанет стопку чистых листов, перо и чернила. Он и захочет, да не сможет забыть содержание записки.       «Через 6 дней».       Иван успеет написать Алу рассказ.       Ивану не нужно гадать, чего именно ждать через шесть дней.

***

— О чём вы вчера говорили с Джучи?       Франческа одевалась нарочито медленно. Её стройное, но увядающее с годами тело облачало только кружевное бельё. Белую мягкую грудь ничего не скрывало, правая ножка кокетливо и неторопливо погружалась в тёплый чулок.       Артур ненавидит просыпаться ранним сумеречным утром, получать неудобные вопросы от женщины, о которой он мечтает и никак не может забыть, и в который раз испытывать горечь вины за повторение одной и той же ошибки.       Он знает наперёд: как только Франческа оденется, то сразу же уйдёт. Поэтому она будет медленной, будет выуживать свои утончённые вещички с пола по одной и подгадает время так, чтобы сказать и спросить всё, ей что хочется. — Ничего интересного. Обсуждали заказы и только.       Куда интереснее разговор состоялся у Альфреда. Вдали от посторонних ушей, но не надо быть излишне проницательным, чтобы заметить холод между ним и Джучи до и после короткого разговора. — Странно… Он не похож на человека, проделывающего такой долгий путь по пустякам. Джучи настаивал подождать и придержать отряды охотников до одного таинственного письма, обещавшего сверхсложный заказ со справедливо щедрой наградой. Его отправитель — старый знакомый вожака дружественной гильдии, дела у него действительно очень плохи. На асов Орлиного Пера и вправду возлагались большие надежды.       Спору нет, повод для обсуждения серьёзный. Но недостаточно.       Вести из дворца, принесённые Франческой, затмевали не только этот смехотворный повод, условное прикрытие для неких замыслов, но и прошлое, годы совместной работы. — Он готовит революцию, и сейчас просто морочит нам голову. Не прикидывайся, будто ничего не понимаешь. Утро и без того отвратительное. — Ты так холоден. Ты и представить не можешь, какого это, всё знать и продолжать притворяться, рискуя в любой момент провалиться, идти на подлость… Фреда жаль. Он так дорожил дружбой с оборотнями. — Теперь это будет ему уроком. — Всё ещё хочешь казаться образцовым строгим папочкой? — Никем я не хочу казаться, — маскировать раздражение под страстным желанием спать и подушкой — бессмысленно и глупо. Чего греха таить, магу противила и эта женщина, и ожидаемая новость о предательстве. Но отпускать всё на самотёк не в его правилах.       С раскалённой, тяжёлой головой он садится на кровати и угрюмо взирает на свою Немезиду. — Альфред не беспомощная овечка. Ума у него немного, но соображать он умеет, и иногда лучше нас. Ему только не хватает опыта, и предателей он не видит в упор, сколько ему не вдалбливай. Но если он поймёт, что его предали, то сам со всем покончит. — А ты только и рад всё проконтролировать, — брошено так же легкомысленно, как накинута лёгкая блуза на плечи; но за легкомысленностью скрывался бессильный укор. — Без меня эта бестолочь угробит королевство на радость своему покойному папаше. И кому будет лучше? Уж точно не нам. — Так странно и смешно, — тонкие и ухоженные пальчики рассеянно застёгивают пуговки. — Ты убил революционера, а теперь хочешь заставить его сына революцию предотвратить… Ты не хотел, а растил чужих детей как своих, а я желала стать матерью сильнее всего, а вижу сына всего лишь несколько раз в год… Почему всё так получается? — Потому что у меня выбора нет, а ты променяла сына на короля. — Верно… Но всё равно жестоко. — Ты хотела бы остаться безнаказанной? Не выйдет. — Знаю. Мы вынуждены менять что-то дорогое на что-то такое же ценное, чем-то жертвовать. Не хочу так, — тихо, в рассветное марево утра.

***

— Не пойму, что нашло на Арти? Сдалась ему какая-та бумажка. «Ценные сведения», «награда», бла-бла-бла. Отправил бы с Гонцом, а мы уже давно бы бороздили леса и наслаждались дикой свободой, — мечтательно протянул Ал, откинувшись на мягкую спинку дивана-кушетки. — Бинго! А зачем нам слушать какого-то зануду, будь он мне тысячу раз брат или дядя? Сегодня же в полночь отправляемся!       Иван слушал в пол-уха. Перед ним разложились исписанные вдоль и поперёк черновые листы, испещрённые пятнами вымаранных и вычеркнутых слов в причудливой вязи письма, тут и там мелькали пометки и знаки, понятные одному только автору. — Ну, нам не повредит задержаться ещё на пару дней, получше подготовиться… — Куда ещё лучше? — вспылил Джонс и резко подскочил. — Мы здесь бездарно разбазариваем время. Терпеть этого ненавижу. — Кто сказал, что время тратится зря? — доктор оторвался от рукописи. Сосредоточиться сейчас невозможно. — Людвиг заканчивает примочки к вашему оружию, глава наложит печати, а я успею доделать снадобий в дорогу. И братцев-кроликов сколько не учи, лишним не будет. — Фигня, — вздёрнутый, упрямый, самоуверенный нос. — Всё необходимое для похода есть, в своих ребятах я не сомневаюсь, на остальное плевать. — И ты не хочешь прочитать мой рассказ? Стоило ли тогда так упрашивать, — Ваня нарочито отстранённо повертел в руках заполненный почти полностью с двух сторон листок.       Альфред замер — убедиться, не послышалось ли ему. Как всегда, дальше своего носа, если не высматривает добычу, не видит. — Ты пишешь?! — Да, невнимательный ты мой. — Покажи!       Завязалась возня. Ал напирал, Брагинский героически закрывал черновики своим телом. — Я не буду дописывать, если ты будешь подглядывать, — без обиняков пропыхтел главный козырь. — Шантаж, — Альфред обиженно надулся, но отстал. — Всего-то из-за несчастных бумажек. — Узнаешь всё раньше времени, будет неинтересно.       Древняя, как мир, уловка сработала безотказно. Альфред долго крутился возле доктора, трещал без умолку, но черновиков будто бы не замечал, забыв об их существовании. Меж тем, Иван погрузился в них с головой, трудясь над ними днями напролёт. На его лице залегли скорбно задумчивые тени. Нехорошее предчувствие долго держало Ала на взводе, а утром шестого дня Иван позвал его в парк поговорить.       Они встали друг напротив друга, и вдруг разом испарились из воздуха улыбки и шутки, натянутой струной монотонно гудела серьёзность. — Я не могу принять твои чувства, — упало.       На долю секунды лицо Альфреда дрогнуло. — Понятно, — улыбка наползает со скрипом. — Хорошо, не принимай. Но не расслабляйся, я не сдамся и буду ждать столько, сколько нужно, пока ты в меня рано или поздно не влюбишься. — Ты так самонадеян, — на выдохе, смежив веки. — Пойдём, нам скоро выдвигаться, — прячась за будничным и насущным, разворачивается и небрежным взмахом руки зовёт обратно в гильдию. — Мне нужно пару минут побыть одному.       Альфред понимает и не возражает. Ему тоже нужно время переварить отказ. У него не без усилий, но получается поверить, что ничто не безнадёжно, он готов двигаться дальше, только…       Брагинского нигде нет. Он пропал.       Не иначе, как Высшим Силам это было угодно: с неба повалил снег и всё замело поздней метелью.       Ал выплёвывал ругательства, боролся с бураном, высекая вспышки огня, забыв о том, что магию толком контролировать не умеет, не жалея сил. Ветер завывал в ушах, глаза залепляло белым, но он пробирался сквозь колючую пелену. Через несколько ли часов, несколько ли минут, точно сказать невозможно, он нашёл.       Очередная вспышка высветила ещё не погребённые под снегом следы крови, взрытую землю, следы когтей повсюду, а в мокром снегу, грязи и крови бесформенным пятном лежит красный шарф.       Тяжело дышать, пробирает крупная дрожь от озноба.       Опять придётся всё отменить.       Альфред идёт по замковым коридорам быстро и твёрдо, выбивая каждый шаг, едва ли не срываясь на бег. В его руке сочится бордовыми каплями скомканная шерстяная вязь.       Прежде чем собрать погоню, ворваться в докторский кабинет, там должны быть зацепки!       Долго искать не нужно. На прибранном столе аккуратной тонкой стопкой, в самом центре столешницы, на виду, лежит чистовая рукопись.       Прочитать её судорожно, жадно, пачкая листы мокрыми пальцами.       Выругаться. С чувством.       Твёрдо решить вытащить Брагинского откуда угодно, будь то даже самые тёмные глубины Ада, во что бы то ни стало.