хромофобия

      Сколько бы Глеб не пытался добиться разрешения похоронить Лею, как выражался он сам, «по-человечески», разрешения ему этого, что было очевидно, никто не дал. Её тело, хотя правильнее было сказать то, что от него осталось, сожгли, как и миллион других тел до этого. Нельзя было отличаться хоть в чём-то. И тем более заниматься такими глупыми вещами, и неважно, что занятий действительно нужных как не было, так и нет.       Шок и бессилие отошли, уступая место боли, которая, как ожидала Кая, не была жрущей и высасывающей все силы. По-прежнему не было и ни одной слезинки, и та самая боль напоминала о себе лишь ощущением тупым и ноющим. «Как больной зуб», — пронеслось в мыслях русоволосой, которая, как не пыталась грузить себя делами, нисколько не уставала, чтобы просто без мыслей уснуть ночью. И, как бы ей не хотелось побыть по-настоящему одной, не возвращалась на Кладбище. Перемирие не отменяли, и Кая думала, что это лишь оттого, что прошло три дня. Чтобы снова развязать Войну, знаете ли, нужно ещё подготовиться. И кто-кто, а Кая к этому готова не была.       На четвёртый день после смерти Леи, Кая после тренировки ясно осознала, что так продолжаться не может, и было уже совершенно плевать, что она может встретить Августа. Общения с ним не хватало, это было фактом; но другим фактом была его причастность к смерти той, чей браслет теперь поблёскивает на запястье сероглазой. Одна половина разума твердила, как это глупо: он был причастен, если рассуждать именно так, к смертям и её родителей, и к знакомым, да и вообще к любому из «ангелов» только потому, что оказался не на той стороне. Другая уверяла, что конца перемирия не избежать, и Август теперь враг ещё в большей степени, чем раньше. Только вот обе половины хотели его увидеть.       Но времени было ещё много: Август точно придёт вечером, а Кая к тому времени успеет уйти. Привычно сев под Мёртвое дерево, девушка закрыла лицо руками: ничего привычным не было. Она и забыла об этом дереве после знакомства с парнем, а в груди не щемило при воспоминаниях о последнем дне в многоэтажке, где на балконе Лея сказала подруге, как ей страшно. Она словно всё чувствовала. А вот Кая не чувствовала ничего.       По щекам покатились прозрачные слезинки, но и те не принесли облегчения. До примерного времени прихода Августа оставалось ещё около получаса, и Кая, с трудом поднявшись, хотела уходить, когда всё осознание обрушилось в полной силе, заставив девушку прислониться лбом к словно костяному стволу, ударив тот рукой, и зарыдать. Горло саднило, а истерика и не думала прекращаться, и девушка далеко не сразу услышала, как издалека её окликнул такой знакомый голос.       Брюнет сорвался на бег, несколько раз чуть не упав из-за выступающих корней травы, что даже ему была выше пояса, видя, как трясутся совсем хрупкие плечи Каи, которая даже на его приближение никак не реагировала. — Кая, — девчонка замерла на пару секунд, а потом медленно повернулась, будто видела парня впервые. На его лице было буквально написано непонимание, когда он подошёл ближе, но сероглазая отшатнулась, заставив Августа вспомнить самый первый их диалог. — Что случилось? — Не подходи ко мне, пожалуйста, — еле выдавила из себя русоволосая, не переставая плакать. — Это всё было глупым... — голос сорвался, и такой жалкой Кая чувствовала себя крайне редко. Но именно сейчас, похоже, был пик. — Я никуда не уйду, пока ты не скажешь, что произошло за четыре дня, пока тебя не было, — взяв Каю за локоть, отводя от дерева и усаживая ту на траву, хотя она и сопротивлялась, пусть и обессилено. — Лея мертва, — смахивая слёзы, которые тут же покатились снова, всхлипнула она. — Мина. Их должны были обезвредить. Она возвращалась с вашей территории, — с еле проскальзывающей ненавистью и упрёком объяснила «ангел», и от Августа эти её чувства не скрылись. Всё ещё держа девушку, тот в тон ей ответил: — И ты считаешь, что её смерть из-за «тварей»? — слишком горько усмехнулся брюнет. — И я причастен к этому тоже, так? — смотря на успевшего стать другом человека, спрашивал зеленоглазый, пытаясь не выдавать свои чувства. Обиду, пробирающую до костей. — Отвечай, — опуская глаза, слишком мягко для приказа и слишком грубо для просьбы добавил тот. — Да! Да, Август! Ты это хотел услышать?! — поднимая красные глаза на «убийцу», кричала девушка, совсем не заботясь, что их кто-то может услышать. Да и Августа это волновало в последнюю очередь. — Это были ваши мины, — резко, будто сплюнув, оповестил тот, заставив Каю замолчать и закрыть нижнюю часть лица ладонью. — И не убрали их, потому что забыли, — каждая часть резала по сердцу. — Будь они моей стороны, никакого перемирия бы уже давно не было, и я сейчас, вполне возможно, убивал бы твоих знакомых. Но смерть твоей подруги — исключительно вина «ангелов», и каждый из ваших командиров это знает, — парень уже давно не держал её руку, позволяя идти на все четыре стороны хоть сейчас. — Это правда? — смотря только на землю, спросила русоволосая, уходить уже не собираясь. Её голос был осипший и всё так же готовый сорваться в любую минуту, но слёз уже не было. Только дорожки от них блестели по щекам. — А ты подумай, почему за четыре дня ничего не изменилось, и сама поймёшь, — теперь действительно всё было понятно. И Глеб знал, что Лею убили не враги. Знала и Лиза, и Кая абсолютно не понимала, как теперь вести себя. — Прости меня, — прошептала девушка, не смотря на собеседника. — Я должна была рассказать тебе сразу. Прости, Август, — снова заплакала, слишком чётко осознавая: Лею убил её собственный выбор. Её статус, её группа, её сторона. — Никто никому ничего не должен, — она сказала ему эту фразу. Никто никому не должен доверять, вот в каком смысле. А теперь эти слова, сказанные парнем, имели смысл совсем другой. И через пару мгновений после сказанного, его руки сомкнулись на спине девчонки, позволяя той уткнуться в его плечо, слишком крепко, как последнюю надежду, сжимая его шею и плечи. Его объятия были уютные, позволяющие хотя бы на пару минут почувствовать себя в безопасности, насколько безопасность может подарить враг на Войне.       Её худое до ужаса тело, всё ещё дрожащее от истерик, прижималось к его, кажущемуся таким безупречным под одеждой. Только вот слишком много рубцов и шрамов его кожу изрядно портили. Её же кожу портили синяки, о существовании которых Август знал. Она почти успокоилась, и когда парень попытался убрать свою руку, чтобы поправить её растрепавшиеся волосы, почти неразборчиво попросила не отпускать её ещё немного.       На Кладбище опускался вечер, а «немного» давно затянулось — Август лежал на траве, смотря как по небу плывут облака, подгоняемые ветром. Кая уснула на его плече, прижавшись к парню всем телом. В лёгкой дрёме она ощущала его тепло, и отдала бы многое, чтобы время застыло, и не пришлось возвращаться в блок, жителем которого теперь является она одна.        Он обнимал её, понимая, что последние ночи она если и спала вообще, то по паре часов, и говорили об этом в первую очередь её ещё больше заострившиеся черты лица и круги под глазами, ставшие на несколько тонов темнее.       Августу чертовски нравится, что она так ему верит. Чертовски нравится, что она чувствует себя виноватой после своего «исчезновения». Ему чертовски нравится, что она теперь только его, хотя и он бы вовсе не хотел, чтобы она плакала. А где-то глубоко в душе угнетает, что он ни за что не предаст её. Война — плохое время для влюблённости.       Девушка никогда не была с ним так долго, как сегодня — все их встречи длились не больше часа.       А пока она слишком давно спит. Слишком давно для «твари».