хромофобия

      Кая заметила группу Леи ещё издалека. Главной уже несколько дней была Лиза, и, кажется, безупречно справлялась — они выполняли работу быстрее задач, поставленных перед ними, — только вот отряд всё ещё носил имя той, что умерла.       И Лизу это откровенно злило. У остальных вызывало лишь тупую боль, и нечто патриотичное — Лея, как никак, умерла за Родину.       А то, что Родина её и убила, знала только Кая. Но планировала это исправить. Дождавшись, пока все разойдутся, девушка догнала Глеба, что шёл явно не в бункер. Уже несколько дней он тупо ходил за поле для тренировок, сидя там почти до ужина. Парень вообще с каждый днём всё больше становился похож на зомби, от мира полностью отрешённого. Невольно в мысли русоволосой пробивалась одна отвратительная: она бы вела себя так же, не стань в её жизни Августа. Но представить его мёртвым даже на секунду было страшно.       Страшнее было только беззвучно подсесть к Глебу, замечая ноль внимания с его стороны. — Ты ведь знаешь, чьи это мины, так? — хрипло начала девчонка, чьи плечи, итак слишком хрупкие по сравнению с парнем, значительно поникли. Он кивнул. — А ты знать не должна была, — резко поднявшись, парень пошёл к бункеру, как бы говоря без слов о окончании разговора, но был тут же догнан. — Ты не имеешь права скрывать от меня, хотя бы потому, что Лея... — девушка была перебита: — Не надо упоминать её имя лишний раз, — буквально рыкнул тот. — Она у всех на языке, у всех. И клянусь, в каких бы отношениях вы с ней не были — расскажешь кому-то, по чьей вине она мертва — повторишь её судьбу, — он прекрасно видел, что на её глазах почти наворачивались слёзы. Лея бы возненавидела его за такие слова. Кая в принципе была последним человеком, с которым он мог говорить о ней. Но делать этого Глеб не хотел. И запугать было единственным, пусть и далеко не лучшим, но всё-таки вариантом. — Надо же, как всё просто, — проглотив ком в горле, снова заговорила сероглазая. — Убивать всех, кто хоть как-то может развязать забастовку, — Кая попыталась выдавить усмешку, что получилось довольно плохо. Жутко даже. Её тёмные волосы растрепались по плечам, магнитились на кончиках; в глазах сверкала настоящая злоба, а не привычная грусть. — Войну не победить забастовками, Кая, — ещё раз смерив девчонку взглядом, полным уверенности и пренебрежения, отрезал тот, уходя вперёд и оставляя сероглазую одну. Время было поздним, и если не явиться в бункер за полтора часа, вряд ли в него можно будет попасть вообще. Только вот её это совсем не волнует, когда она идёт на единственное место, где встречается с человеком, верить которому ещё можно. Вопрос лишь в том, как долго это «ещё» будет продолжаться. Когда-то мозг перестанет транслировать это слово при разговорах.       На улице холодало к ночи. А она обнимала себя за плечи, натягивая рукава белоснежной толстовки до костяшек пальцев. Обнимала и точно знала: в свою комнату она вернётся не сегодня. Если вернётся вообще.       Мысли в голове кружились беспокойным хороводом, пробивая нервную дрожь изнутри. Ей надо было поделиться этим. Но Августа не было, и вряд ли он придёт так поздно. Ночевать здесь было страшно, и Кая планировала пойти в одну из многоэтажек, но пока в траве пели сверчки, и уходить не хотелось. Птиц не было: пожар ещё давал о себе знать. Сидеть тут было глупо, учитывая, как видно в темноте толстовку. Сидеть тут всегда было глупым, а не только сейчас. Вся жизнь, чёрт возьми, была глупой, и глупее этого только сама Война. Война, вселяющая страх во всё живое, стихия, охватившая людей и землю.       Объятия ночи всегда холодные и пробирающие до костей. А до костей, если те отчётливо выделяются, пробраться не трудно.       Только вот ночь слишком хорошо скрывает чёрный цвет. А чёрный хорошо скрывает «тварей».       Она не побежала к нему навстречу, не стала рассказывать, что произошло. Один-единственный вопрос заключался в том, что он делает тут так поздно. И после того, как ответа не последовало, она заметила на его щеке кровь. Красная полоска уже засыхающей отвратительной корки, под которой скрывалась глубокая царапина, что вряд ли пройдёт без шрама. Он лишь отшутился, сваливая на помаду какой-нибудь молодой медсестры в госпитале, а Кая, еле прикасаясь кончиками пальцев, провела по контуру царапины, приближаясь к его лицу всё ближе, ловя его взгляд таких тёмных сейчас глаз.       Он вытащил уже привычный шоколад, но на этот раз оказавшийся отчего-то горьким, словно горечи не хватает реальной; она сослалась на тошноту, хотя ничего не ела с утра.       Они не виделись два дня. Два дня она думала, как поговорить с Глебом. И сейчас понимала, насколько это было неправильно. Август пытается как-то её успокоить, медленно уводя в сторону многоэтажек, когда сероглазая срывающимся голосом шепчет, что в бункер сегодня не вернётся.       Август враг, но прекрасно её понимает. Будь так на его стороне — тоже бы давно ушёл. Её сторона предаёт саму себя, а его — на днях предаст обещание. Обещание мира, обещания заканчивать Войну. Его сторона не намерена выдерживать «ничью».       И всё донельзя предсказуемо: один умирает, а другой остаётся. Это Война, и вряд ли можно придумать по-другому. Но худая до ужаса русоволосая прижимается к брюнету всем телом, пытаясь унять дрожь, пока тот целует её истерзанные ей самой же губы. Они должны ненавидеть друг друга, должны быть по разные стороны обозначенных границ, но оба возвращаться этой ночью не планируют.       Глеб, всё-таки зная, как Лея относилась к Кае, девчонку на утро как-то выгородит, хотя и соврёт в три короба, а после ей об этом любезно напомнит, но благодарности не услышит. Знал бы он, с кем она эту ночь провела — убил бы сразу.       А Август очень пожалеет, что ночь эта имела место быть.