хромофобия

      Август с горечью чистил автомат, изредка поглядывая на других солдат. Как бы он не старался убедить прежде всего себя, что хуже уже быть не может, и всё, наконец, подходит к концу, получалось это действительно плохо. Потому что к концу подходила не только Война. К концу подходила та хрупкая, не успевшая толком завязаться, напрочь пропитанная страхом, любовь. Это слово в данных обстоятельствах звучало безмерно глупо — на Войне не бывает любви, и Август знал это слишком хорошо. Но как назвать то, что он рискует своей жизнью, жизнью Ланы ради одного-единственного человека?       Опускался вечер, и вечер был донельзя тревожный. Это чувствовалось в каждой улыбке, за которой отчаянно прятали страх, в каждом отточенном движении, которое не выдавало начинающую пробивать руки дрожь, и в ещё больше осторожности при уходе в сторону Кладбища.       Девушки тут не было, и трава колыхалась под лёгким ветерком. Брюнет пытался запомнить эти ощущения полностью, вобрать в себя последние лучи солнца, потому что в душе, глубоко настолько, что сразу и не прочувствуешь, знал — вполне возможно, это его последний в жизни закат. Он медленно опустился на траву спиной, смотря в небо, по которому изредка проплывали облака, похожие на обрывки ваты. Ему чертовски не хватало Каи, которая бы смотрела в небо с ним, а потом отвернулась. Он умолял всё, что можно было — судьбу, случай, Бога, Дьявола, — кого угодно, лишь бы она появилась. Лишь бы он смог попытаться спасти её.       И она появилась. С немного опухшими глазами, — снова плакала, — но улыбающаяся. Парень пытался выдавить улыбку в ответ, но осознавал, что выглядит это наигранно. — Всё нормально? — не здороваясь, спросила русоволосая, садясь рядом. Август молчал. Нормально ничего не было. — Август, в лагере что-то заметили? Не молчи! — с тревогой, схватив того за руку, договорила она и заметно расслабилась, когда тот покачал головой, пробубнив под нос, что дело не в этом. — Я, — начал, но запнулся слишком резко зеленоглазый. — Я скучал, — обняв девушку, которая явно растерялась, парень прижал её к себе. Стараясь запомнить её всю. — Мы раньше по несколько дней не виделись, — тихо заметила Кая, но была перебита: — Раньше всё не так было, — отпустив её от себя и поднявшись, Август посмотрел назад, в сторону своего лагеря. — Понимаешь, каждый раз, приходя сюда, мы оба не знаем, жив ли другой. — Я не понимаю, к чему ты это говоришь, — словно боясь, девчонка стояла за спиной парня. По плечам пробежала дрожь. — Я знаю, что Война это не шутки и тому подобное, и что каждого могут убить в любой день. Но послушай, Август... надо верить, что не убьют именно тебя. — А ты сама в это веришь? — парень обернулся, смотря в глаза до холода в руках проницательно. — Что ты выживешь — на сто процентов, — усмешка получилась горькой. — Ты знаешь, что я о другом, — взяв за руку, переплетая пальцы, повёл Каю в сторону, совсем ей не знакомую, брюнет. Шаги их тонули в тишине, еле слышные. Он не боялся за себя, потому что был в ответе сам. А за неё в ответе не был никто. Семнадцать — не совсем тот возраст, чтобы воевать. — Со мной всё будет хорошо, — смотря в землю, глухо отозвалась девушка. — Я обещаю. — Ненавижу, когда обещания не сдерживают, — усмехнулся зеленоглазый. — Так что любой ценой выполняй его, — говоря ни о чём, что получалось измученно и фальшиво, они дошли до полосы леса, что горел не так давно. В этой части деревья были ещё зелёные, огнём не тронутые, и Кая не совсем понимала, что они забыли так далеко от лагерей и чем Августу не угодило Кладбище, на что тот слишком смутно ответил, что там сейчас опасно. Опасно было видеться в принципе, и место тут значение играло не ключевое. Но парень упорно просил, что было весьма странно, — Кая не понимала, куда делась уверенность и властность, — встретиться завтра именно тут.       И она согласилась.       Ближе к ночи они разошлись и не попрощались, как обычно — Август сказал, что завтра они увидятся. Кая только кивнула, всё ещё не до конца понимая парня. Но она, чёрт возьми, верила ему ровно так же, как и себе. Она была готова практически на всё после вчерашней ночи и сегодняшнего вечера. Она бы отдала последнее, что у неё только было, — хотя не было толком ничего, — чтобы чувствовать его руку на своей, чтобы прикасаться к его губам и согреваться теплом его тела.       Она верила ему до последнего момента, верила, когда ждала его на следующий день на том самом месте уже почти час, рискуя попасться Глебу, снова исчезая без разрешения; а второй раз её уже никто не отмажет.       Она верила, когда раздался первый выстрел, сваливая всё на то, что он снова для привлечения внимания, и лес был куда ближе к лагерю Августа, чем Кладбище.       Где-то в животе липким комом, собирающим все внутренности, рос страх: лес был слишком близко к лагерю Августа. Парня не было, и казалось, появляться он не собирался. Даже тогда, когда стали греметь второй, третий, четвёртый выстрелы. Даже когда начали раздаваться автоматные дроби. Даже после взрывов.       Жуткие звуки, казалось бы, всё ближе подступают к деревьям: девчонку трясло, по щекам катились слёзы, состояние было похоже на бред, и та совсем ничего не соображала, кроме одной единственной мысли: сейчас убивали её союзников. Её сторону, а она была здесь совсем одна, вжимаясь спиной в ствол дерева.       Прямо как при первой встрече с Августом — чертовски знакомо.       Он соврал. И эти разговоры про смерть и обещания — это была не минутная слабость и страх. Это было запланировано. Он, чёрт, знал обо всём. И даже не подумал сказать ей. Выстрелы не прекращались, но к ним примешивались и совсем другие звуки, сливаясь в гул. Гул, который будет последним звуком для многих. Нервы были на пределе, и девушку не раз за минуты, казавшиеся вечностью, посещали мысли побежать туда, раствориться в Войне и умереть.       Умереть, лишь бы всё закончилось.       Ей никогда в жизни не было так страшно; она и не заметила, как, сжавшись в комок и обняв колени руками, лежала на земле. Она была одна, и это было самое страшное: лучше умирать среди людей, чем жить эти минуты в червоточине ужаса.       Кая думала, если можно было назвать этим словом бесконечный поток мыслей, который поглощала пустота, что сходит с ума. И думала так очень долго, до полной потери сознания, очень надеясь, что то была смерть.       Смерть от страха, может быть, от холода, когда на лес опустилась ночь.       Может даже от запаха пороха в лёгких и привкуса металла на языке.