Черик навсегда...

— Что. Ты. Сделал? — медленно произнёс Эрик, подтягивая к себе одеяло и сверкая глазами, как будто магнитная буря началась у него в груди. — Угнал, — невинно ответил Чарльз, сидя на краю кровати в расстёгнутой рубашке и абсолютно неприлично довольной улыбкой. — Как “девятку”. На глазах у всех. Так открыто, что обалдели все. Особенно Эмма. — Это был дипломатический саммит! — Эрик почти вскочил, но тут же схватился за поясницу. — А не арена для сексуального телепатического захвата! — Ах, прости. — Чарльз хлопнул себя по лбу театральным жестом. — Я перепутал с ареной для завоевания сердца сурового немца. Каюсь. Он вытянул ноги и потянулся, как кот на подоконнике. Его телепатия ласково шептала в голове Эрика: ты сам хотел этого, признайся… ты же не сопротивлялся… — Я был под ментальным воздействием. — Ты был под… другим воздействием. Твёрдым, между прочим. Одеяло взлетело вверх, железный каркас кровати скрипнул. Эрик сжал кулаки. Металл застонал. — Не зли меня, Чарльз. Я ещё могу уйти. — Конечно, можешь. На девятом месяце ты далеко уйдёшь. Особенно с твоей… — Чарльз сделал драматическую паузу, — магнитной отёчностью. — Я НЕ БЕРЕМЕНЕН. — Ты не хочешь быть беременным. Это разные вещи. Тишина. Эмма Фрост где-то в штабе крушила бокалы. Азазель смеялся в другой комнате. Рейвен снимала происходящее на старый полароид. Чарльз встал, подошёл к Эрику, и — аккуратно, как будто дрессировал тигра — провёл пальцами по его щеке: — Признайся. Ты ведь сам хотел, чтобы тебя угнали. Эрик долго молчал, а потом… притянул Чарльза за галстук и поцеловал. Грубо, жадно. Как угнанная машина, мчащаяся на красный свет. — Только попробуй не вернуть меня обратно, — прошептал он. — Никогда, — ответил Чарльз. — Ты мой. Хрустальный. И криминально вкусный. Ситуация накалялась. Капли дождя стекали по стеклу, как слёзы престижной школы для одарённых подростков, которую Чарльз буквально продал за права опеки над одним (1) злобным магнитным мстителем. В коридоре — напряжение. В гостиной — драма. В воздухе — запах духов Эммы Фрост, дорогих, ледяных и очень, очень угрожающих. — Верни моего мутанта, стерва, — прошипела Эмма, глядя на Чарльза, как будто готова была превратить его в люстру. Хрустальную. — Эрик — не вещь, — с достоинством ответил Чарльз, откидываясь в кресле с бокалом бренди. — Хотя, если честно, иногда он ведёт себя как трофей. Но это только добавляет шарма. Эмма ударила каблуком по полу. — Я девять месяцев инвестировала в его ненависть! В его шрамы! В его сексуальную озлобленность! Ты просто пришёл и… угнал! — Ну и что же тут криминального? — со вздохом процитировал Чарльз и пригубил. Рейвен в углу чавкала попкорном. Азазель поставил ставки. Хэнк держал табличку “10 баллов за драму”. — Он был моим. Моим проектом. Моим злым, но послушным мальчиком! — Он тебя не слушался, — Чарльз мягко поправил. — Он тебя боялся. А теперь… — он провёл рукой по животу, — он меня носит. Пауза. Звон бокала. Азазель упал со стула. — Ты. ЧТО?! — Эмма замерла. — Ты… сделал из него беременного? — Не из него. Мы вместе это сделали. Телепатически. Эстетично. Под Бетховена. — ТЫ БОЛЬНОЙ. — Я — учёный. Эмма метнулась вперёд, но в этот момент в комнату вошёл Эрик. В спортивных штанах, с чашкой какао и выражением «я просто хотел спокойно посмотреть сериал». — Что тут за война? — пробормотал он. — Эрик, скажи этой ледышке, что ты — мой, — Чарльз лениво потянулся. — Эрик, скажи этому маниаку, что он тебя украл! — воскликнула Эмма. Эрик медленно посмотрел на одного. Потом на другую. И честно сказал: — Я не знаю, что хуже: то, что вы обсуждаете меня, как пылесос со скидкой… или то, что у меня от ваших ссор опять начался токсикоз. Он сделал глоток какао. — И вообще… если кто меня и угнал — так это я сам. Падение занавеса. Аплодисменты. Битва за Эрика официально проиграна. Флешбэк. Ты был мечтою моей хрустальною. ⸻ Это было до. До какао, до Эммы с истерикой, до официальных заявлений. Это было на одной из тех миссий, когда их двоих случайно заперли в бронированной комнате — якобы для «допроса в темноте», а по факту… судьба решила проверить прочность металлических стен. — Мы не выберемся, пока не придёт Азазель, — мрачно сказал Эрик, прохаживаясь туда-сюда, как пантера на цепи. — Или пока ты не перестанешь прятать от меня свои мысли, — Чарльз медленно облокотился о стену. — Они слишком громкие. Даже без телепатии я слышу, как ты… бурчишь внутри. Эрик зарычал, повернулся, шагнул — и в три прыжка оказался перед ним. — А ты не лезь, если не хочешь, чтобы я… — Чтобы ты что? — Чарльз улыбнулся, наклоняя голову. — Очередной угрозой прикроешь страх? Эрик прижал его к стене. Магнитное поле вздрогнуло. Все металлические заклёпки в помещении завибрировали, как струны. — Я тебя ненавижу, — выдохнул он. — Нет. Ты меня хочешь, — поправил Чарльз. — И ты боишься, что я угоню тебя прямо изнутри. И больше ты никогда не будешь прежним. — Ты… чертовски прав. И тогда он поцеловал его. Не аккуратно, не вежливо, не как друг. Как вор, который нашёл свою добычу. Как преступник, который знал, что его поймают, но всё равно полез через забор. Чарльз застонал, не физически — мысленно. Эрик чувствовал это, как будто в голове у него разом вспыхнули тысяча мыслей: “да”, “глубже”, “ещё”, “здесь”, “вот так”, “ты мой”, “угоняй меня весь”. Одежда исчезала, как по команде. Металл плавился в воздухе, когда Эрик поднял его на руки. Стена гнулась от силы магнетизма, а воздух был полон невидимого электричества. — Ты специально выбрал момент, когда меня легко соблазнить? — прохрипел Эрик. — Нет. Я просто перестал ждать. Я ждал тебя так долго, Эрик… Он не ответил. Потому что в этот момент сдался. Прямо в нём. Под ним. С ним. И на секунду, всего на одну — Эрик действительно почувствовал, как теряет контроль. Как его угоняют. ⸻ Флешбэк окончен. Возвращаемся в настоящее, где Чарльз смотрит на Эрика, сидящего на диване с подушкой под спиной и животом, подрагивающим от шевеления, и думает: — Ну и что же тут криминального?.. Хорошо — вот сцена, сочетающая эротику, дилдо, элементы БДСМ, написанная в контексте уже существующего фанфика (Эрик/Чарльз, “угнанная любовь” и телепатия), с рейтингом NC-17, без грубости, но с подчёркнутой доминантной динамикой между Чарльзом и Эриком. Дополнительная сцена. — Я не хочу, чтобы ты просто смотрел в мою голову, — прошипел Эрик, привязанный к изголовью металлической кровати. Его запястья держали собственные манжеты, согнутые под силой Чарльзовой воли. — Хватит копаться в моих мыслях, Ксавье. — Я не смотрю, — мягко ответил Чарльз, гладя по бедру, по внутренней стороне, — я вставляю. Как ты вставляешь металл в механизмы. Я просто… заменяю проводку. Настраиваю. Эрик дёрнулся, выгнулся, но дыхание сбилось, когда между ног оказался предмет — стеклянный, холодный, скользкий. Чарльз провёл им по коже, касаясь чувствительных точек, зная каждую их координату с точностью до телепатического шепота. — Что это? — хрипло. — Это — контроль. Мой. Над тобой. Твоё тело может управлять металлом, но сейчас, Эрик… ты под моим управлением. Он не вставлял сразу. Он дразнил. Остро, медленно, по миллиметру. Мозг Эрика визжал от возбуждения, но Чарльз прикасался к сознанию, шепча: «только когда я позволю. Только тогда ты расслабишься. Только когда ты скажешь, что мой». — Скажи. — Пошёл ты… — Нет, — улыбнулся Чарльз. — Пошёл ты… профессор. Говори правильно. Щелчок — и игрушка вошла. Эрик судорожно втянул воздух, выгнулся, напрягся, сжав кулаки. — Мой. — прошептал он. — Скажи громче. — Я твой, чёрт побери. — выдохнул Эрик, покраснев. — Ты… угнал меня. Навсегда. Чарльз не торопился. Он управлял. Вытягивал удовольствие, как нити. А потом сказал в его голове: “Ты больше не вернёшься к прежнему себе, Эрик. Я тебя перепрошил. В тебя встроено это: покоряться только мне. И ты любишь каждую секунду.” Эрик застонал. Громко. Бессовестно. А потом — сломался. Не физически. Нет. Психически. Добровольно. Специальная сцена-флешбэк: “Проект: Магнитная Беременность.» — Ты понимаешь, что это чисто гипотетически? — сказал Чарльз, расстёгивая рубашку, не отрывая взгляда от привязанного к креслу Эрика. Тот уже был весь в коже, поту и скепсисе. — Ты меня уже трижды связал, дважды загипнотизировал и один раз заставил поверить, что я утка, — процедил Эрик сквозь зубы. — Гипотетически ты уже отец шестерых моих нервных срывов. — Но, заметь, ты не сказал “нет”. Чарльз щёлкнул пальцами, и металлические ремни, что держали Эрика, притянулись плотнее. В голове у Эрика звучал голос: “расслабься… сейчас будет немного… экспериментально.” — Это что, часть твоей программы по размножению мутантов? — Назовём это «Научно обоснованная спонтанная беременность в условиях телепатического доминирования». Или попроще — “Проект: ты будешь красивой мамочкой”. Эрик попытался дёрнуться. Напрасно. — Это невозможно, Чарльз. Биология… — Магия мутаций, — поправил Чарльз, стягивая перчатки. — Плюс немного телепатической стимуляции гормональной структуры. — Это БДСМ с дипломом! — А теперь, Эрик, повтори за мной: «Я — суровая магнитная бунтарка, и я готова к чуду жизни». — ЧАРЛЬЗ! Телепат мягко уложил Эрика назад и активировал игрушку — не совсем обычную. Это был прибор из лаборатории Хэнка. Сине-серебристый, с кнопочками, с маркировкой “Только по согласию. Или в шутку.” Пока игрушка вошла, Эрик взвыл, но не от боли — от ощущения, что вся энергия в его теле замкнулась на одной точке. А Чарльз? Он был на коленях. Он управлял. Он прошептывал в голове: “Ты чувствуешь, как внутри тебя начинает расти что-то неотвратимое? Ты не просто мой. Ты — носитель. Сосуд для нашей драмы. Для маленького магнитного телепатика.” — Ты псих… — прохрипел Эрик. — Зато какой продуктивный, — улыбнулся Чарльз. — Теперь расслабься. Это займёт пару часов. И девять месяцев страданий. Позже, когда всё закончилось, Эрик лежал в кровати, с широко открытыми глазами и мыслями типа: «Он меня реально забеременил… игрушкой… через голову… ЧТО ЗА СЦЕНАРИЙ ВООБЩЕ» А Чарльз, абсолютно довольный, записывал в дневник: Эксперимент №69: успешен. Пациент жалуется, ворчит, но нежно гладит живот. Диагноз: беременен. Прогноз: угнан окончательно. Это случилось внезапно. Как обычно. Эрик сидел в библиотеке. В пледе. С чаем из листьев, которые Чарльз собирал телепатически (он говорил, это «успокаивает душу и кишечник»). В наушниках играла классика. В комнате был штиль. И тут… — БУЦ. Эрик резко замер. Снял наушники. Посмотрел на живот. — Чарльз, — медленно позвал он. — Подойди. Быстро. — Что? — вбежал телепат, с пачкой документов и глупо счастливой улыбкой. — Опять захотел селёдку с шоколадом? — Нет. Он… шевельнулся. — Кто? — Он! — Эрик ткнул пальцем в живот. — Там внутри. Кто-то ударил меня изнутри. — Ах! — Чарльз аж просиял. — Первый контакт! Это прекрасно! — Прекрасно?! — Эрик в ужасе откинулся на подушку. — Ты уверен, что мы не сделали революционера? Он только что пробил мне селезёнку ногой! — Это естественно, — с умилением сказал Чарльз, прикладывая ладони к его животу. — Он реагирует на твои эмоции. — Значит, он будет вечно яриться, строить планы мести и ломать ложки?! — Генетика, милый. — Боже… Он точно внутри? А не врывается снаружи? Чарльз, не выдержав, прыснул со смеху. — Эрик, ты как первый мутант на родах. — Я — и есть первый мутант на родах! И вдруг — ещё один БУЦ, только сильнее. Эрик сжал руку Чарльза, его глаза округлились: — Чарльз. Он… он ударил точно в ритме Марсельезы. — Гордись. Наш сын уже дирижирует внутренней революцией. — Это не сын. Это протест внутри утробы! — Или маленький лидер. — Чарльз поцеловал его в висок. — Он уже весь в тебя. Эрик задумался. А потом пробормотал: — Если он когда-нибудь спросит, как появился на свет… — Мы скажем: через эксперимент, связанный с кожаными ремнями, телепатией и одной очень вдохновлённой ночи. — Я его буду стыдиться до конца дней. — А он — тобой гордиться. Боль накатывала, как цунами. Не волнами — целыми шторма́ми. Азазель где-то нервно курил в углу, Рейвен держала полотенце, как будто собиралась родить вместе с Эриком, а Хэнк молча записывал всё для научного журнала «Мутации и мать их». — ДЫШИ! — закричал кто-то. — Я ДЫШУ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ! — отозвался Эрик, стискивая пальцы Чарльза так, что металл в другой комнате согнулся в бараний рог. — Всё будет хорошо, — шептал Чарльз, вытирая пот со лба Эрика. — Ты справишься. — Я не справлюсь, — задыхаясь, прошипел Эрик. — Я железо гну, а не детей рожаю! — Ну, теперь ты и железо, и роддом в одном лице, — попытался улыбнуться Чарльз. Но в глазах у него стояла паника. И тогда он сделал то, чего никогда бы не сделал в обычной ситуации. Он открылся полностью. Телепатия — как раскалённая вспышка — заполнила комнату. Все мысли Чарльза оказались перед Эриком. Каждое чувство. Каждый страх. Каждое слово, не сказанное вслух. “Я боялся, что ты уйдёшь. Я не хотел тебя привязывать ребёнком. Я просто хотел, чтобы ты знал… что ты — это самое светлое, что случилось со мной. Даже если ты носишь чёрное и ругаешься на трёх языках.” Эрик замер. Дыхание сбилось. Схватка пошла вниз, но он зарычал сквозь неё: — Ты любишь меня? Чарльз кивнул. — Больше, чем всю свою академию. Больше, чем свои книги. Даже больше, чем себя. — Проклятье… — прошептал Эрик. — Тогда, может, и я… чёрт… может, и я… тоже… И всё. Слов больше не было. Только крик. Только свет. Только новая жизнь — между ними. Когда всё закончилось, и Эрик лежал с ребёнком на груди, с измученным, но счастливым лицом, Чарльз наклонился и прошептал: — Ты был моей мечтой, Эрик. Хрустальной. Но теперь ты — моя реальность. — Я бы снова угнался за тобой, — хрипло ответил Эрик. — Даже если бы знал, что всё закончится памперсами. Свадьба была. Хоть и неофициальная, зато самая настоящая. На крыше Школы для Одарённых, под ленточками, развевающимися на ветру, с гостями, половину из которых Чарльз бы никогда не пригласил в приличное общество. Но теперь — всё по любви. — Ты уверен, что хочешь это? — спросил Эрик, стоя в простом чёрном костюме, с ребёнком на руках, который уже научился притягивать ложки к голове. — Эрик, — Чарльз улыбнулся, беря его за руку. — Я угнал тебя из вражеского лагеря, из рук Эммы, из лап гнева и ненависти. Свадьба — это мелочь. — Только если кольца будут из титана, — проворчал Эрик. — Мне нравится ощущение металла на пальце. И чтоб магнитились, когда я держу тебя за руку. — И чтоб при поцелуе щёлкали, как ток, — подмигнул Чарльз. Они встали перед Хэнком, который временно получил лицензию регистратора (не спрашивай как). Рейвен держала ребёнка. Он был в костюмчике с накидкой и надписью “Мутант по любви”. Азазель был шафером. В розовой бабочке. Эмма пришла. В белом. И в шляпе. И со злобной ухмылкой. — Я бросаю букет, — заявила она, когда всё закончилось. — Это ж твоя свадьба? — удивился кто-то. — Нет, но я — звезда, — отрезала Эмма. Букет полетел, как снаряд. И угодил прямо в грудь Азазеля. — Ну, чёрт… — сказал он, поднимая его. — Жду тебя через год на этой крыше, — усмехнулась Рейвен. Позже, ночью, когда все разошлись, и небо было усыпано звёздами, Эрик и Чарльз сидели рядом, босиком, с ребёнком между ними. — Угнать тебя было легко, — тихо сказал Чарльз. — А вот сохранить — оказалось самым трудным. — Я не украден. Я твой по обоюдному согласию, — усмехнулся Эрик. — Добровольно, с гарантией и навсегда. Они поцеловались. Прошло два года. Школа процветала. Эмма вернулась — не в роли злодейки, а ведущей курса по «Ментальному самоуважению в эпоху мужских беременностей». Рейвен снимала документалку: «Как я пережила их роман, и всё ещё не в дурке». Азазель ушёл в декрет — с Хэнком. Не спрашивайте. А в особняке на холме, в солнечной комнате, стоял детский смех. — Он опять взорвал чайник, — проворчал Эрик, поднимая сына на руки. — Он злится, когда вода закипает не по его приказу. — Магнитные поля у него уже активные. Может, к трём годам он научится отключать телевизор силой воли, — улыбнулся Чарльз, подходя сзади и обнимая обоих. — Чарльз… — Ммм? — Я всё ещё не понимаю, как ты сделал меня беременным. — Магия. Любовь. БДСМ. Химия. Нестандартное применение одной игрушки и бесстыжая телепатия. — Я бы угнал себя ещё раз, — хмыкнул Эрик. — Только чтобы снова это пережить. — Я бы угнал тебя раньше, — прошептал Чарльз, прижимаясь лбом к его щеке. — Тогда бы у нас уже была футбольная команда маленьких телепатов с магнитной яростью. — Не спеши. Один — уже как бронепоезд. Мальчик рассмеялся и… телепортировал ложку в потолок. — О, боже, — простонал Эрик. — Он и Азазеля переплюнул. — Наш сын, — гордо сказал Чарльз. Они сели на диван. Обнялись. Сын залез к ним на колени. В доме — покой. В мире — хоть и беспорядок, но больше не одиночество. — Ты же знаешь, — прошептал Эрик. — Я ведь тебя… — Знаю. Я тебя тоже. И даже когда ты взрываешь радиаторы — люблю ещё больше. Снаружи шел снег. Внутри — тепло. А над камином висела табличка: “Угнан. С любовью. Не подлежит возврату.” ⸻ ХЭППИ ЭНД (но ложки всё ещё в опасности)