Черик навсегда...

Омегаверс. Альфа!Эрик, Омега!Чарльз — Это он? — спросил Пьетро, подтягивая на руки младшую сестру. Эрик не ответил сразу. Просто застыл на месте. Он стоял у края пирса с мешком цемента на плече — работа, грязь, жара. И увидел его. Чарльза. Сын Себастьяна Шоу. Слишком хорош для этого города, слишком холёный для этих мест, и уж точно слишком забывший, что однажды сбросил Эрика в грязь с высоты привилегий. Чарльз стоял у яхты, одетый в белую рубашку и дорогие солнцезащитные очки, держа телефон, как будто он был частью его тела, а не просто средством связи. Губы чуть приоткрыты. Запах парфюма — лёгкий, но режущий. Омега. Редкий, дорогой, самодовольный. Эрик почувствовал, как сжимаются кулаки. — Ты уверен, что хочешь туда идти? — пробормотал Ханк, появившись рядом. — Это не твоё дело. — Это стало моим делом, когда он назвал мою дочь “дикаркой”, даже не зная, как её зовут, — процедил Эрик. Он пошёл к нему. — Ты Чарльз, — сказал Эрик ровно. Чарльз оторвался от экрана, посмотрел поверх очков — и, похоже, не узнал его. — Прошу прощения, вы… кто-то из персонала? Я ищу отца. — Увы, я не обслуживающий персонал, — Эрик усмехнулся. — Я тот, кого ты когда-то выгнал со стройки, потому что “альфам с улицы не место рядом с твоей золотой кожей”. — А, — Чарльз моргнул. — Леншерр. Господи, ты всё ещё злишься? Это было… лет шесть назад? — Семь. — Ну так забудь. Я — забыл. — А я нет. Они стояли напротив друг друга — два мира. Один — из стали и пыли. Другой — из шелка и надменности. И в этом столкновении было всё: прошлая боль, обида, запахи, агрессия, подавленный резонанс. — Что ты хочешь? — спросил Чарльз холодно. — Ничего, — Эрик усмехнулся. — Просто посмотреть на тебя. Убедиться, что ты всё такой же: пустой внутри и уверен, что можешь покупать людей. — А ты всё такой же грязный и злой. — По крайней мере, честный. Чарльз отвернулся. А Эрик ушёл — пока. Но злость уже пульсировала в венах. Он не знал, что вскоре увидит его снова — на больничной койке. Совсем другим. Больница, спустя сутки после инцидента на яхте — Имя пострадавшего? — Чарльз Шоу. Омега. Среднетяжёлое сотрясение, закрытая травма, и, — врач опускает глаза в бумаги, — ретроградная амнезия. Эрик молчит. Стоит в дверях палаты, сжимая ладони так сильно, что ногти впиваются в кожу. Он не должен был приходить. Он узнал об аварии случайно — город маленький. Но не прийти не смог. Он ожидал увидеть того же человека. Но… на койке не было Чарльза, которого он знал. Был кто-то другой. Бледный. Тихий. Без насмешки на губах. Волосы в беспорядке, на шее — пластырь. Руки чуть дрожат. Он смотрел в потолок, будто впервые видел белый цвет. Уязвимость от которой сжимало в груди. Эрик уже собирался развернуться и уйти. Но тут медсестра сказала: — Он спрашивал о вас. — Простите? — Он считает, что вы его пара. Схватил меня за руку, как только пришёл в себя, и сказал: «Где мой альфа? Где он?» — Он… — У него нет воспоминаний. Всё, что он помнит — якобы вас. Эрик застыл. В голове промелькнула сцена: яхта, дорогие очки, усмешка. И теперь — это. Он вошёл. Чарльз повернул голову. Смотрел несколько секунд. Потом улыбнулся — устало, растерянно. Почти по-детски. — Ты вернулся… Я… Я знал, что ты придёшь. Я… — он морщится, будто пытается вспомнить, — я не помню, как тебя зовут. Но я знаю тебя. Я тебя чувствую. — Я Эрик, — медленно сказал он. — Эрик, — повторил Чарльз и словно успокоился. Закрыл глаза. Вздохнул. Эрик не знал, что сказать. Что чувствовать. Он должен был сказать правду. Но в голове уже шепталась другая мысль: «Он верит тебе. Он доверяет тебе. Вот он — шанс. За всё.» Эрик сжал челюсть. — Я с тобой, — сказал он. — Всё будет хорошо. И в этот момент он не знал — лжёт ли он Чарльзу или себе самому. — Это… наш дом? — Чарльз стоит на пороге маленького домика с облупившейся краской и кривым забором. Он одет в чужую толстовку, слишком большую, запах альфы явно его успокаивает. На щеках — слабый румянец. Смотрит на старую веранду, на игрушки на лужайке, на кошку, лениво свесившую хвост с перил. — Наш, — хрипло отвечает Эрик. Ложь отзывается в горле. Чарльз оглядывается. — Уютно. Как-то… правильно. Он улыбается. Эрик отворачивается. ⸻ Дети встречают их настороженно. Лорна прижимается к ноге Эрика, Пьетро хмурится, а Нина щурится с подозрением. — Это кто? — спрашивает Пьетро. — Чарльз. Он… — Эрик запинается, — он немного болен, но он с нами. Он… важен. Чарльз опускается на уровень детей. Медленно. Осторожно. — Привет. Я… не знаю, что вам сказать. Но если вы дадите мне шанс, я постараюсь быть для вас… хорошим. Нина хмурится. Потом трогает его волосы. — У тебя мягкая голова. — Спасибо, я… старался, — с серьёзным лицом отвечает Чарльз. Дети фыркают. Потом — хихикают. Лорна впервые улыбается. ⸻ Вечером он помогает мыть посуду. Неуклюже. Разбивает кружку. — Извини… — Это старая, не жалко, — Эрик берёт у него чашку из рук, пальцы касаются. Тепло. Чарльз смотрит на него. — Спасибо, что не сердишься. Ты всегда был таким? — Каким? — Добрым. Терпеливым. — Нет, — отвечает Эрик. — Раньше — нет. — Тогда мне повезло, что я тебя не помню. — Или мне. Он выходит на улицу, не дожидаясь продолжения. В груди — всё туже. Это не был Чарльз Шоу. Это был кто-то новый. Кто-то, кому Эрик начал верить. А ложь — всё крепче. Всё теплее. Всё страшнее. В доме пахнет яблочным пирогом. Первый в жизни Чарльза. — Это нормально, что он коричневый? — озабоченно спрашивает Чарльз, заглядывая в духовку. Чарльз не заметил, как уснул. Сначала был мультик — Нина включила что-то с поющими лисами. Потом — Пьетро спорил с Лорной, кто сильнее: динозавр или робот. Чарльз смеялся. Он не разбирался в роботах, но в детском счастье разбирался уже лучше. Он сидел на полу, прижавшись спиной к дивану, когда кто-то протянул ему плед. — Ты замёрз, — сказал Эрик. — Я… нет, просто тепло. — Всё равно. Возьми. Он взял. А потом, кажется, задремал. ⸻ Когда он открыл глаза — было темно. На груди — плед. У щёки — чья-то тёплая ладонь. Эрик. Он сидел рядом, на полу, голова склонена. Заснул тоже. На его плече — Лорна, уткнувшаяся в воротник. С другой стороны — Пьетро, свернувшийся клубком. И где-то между ними, у ног — кошка. Самодовольно разлёгшаяся так, будто она здесь главная. Чарльз лежал, не двигаясь. Дышал. Слушал тишину. И в этой тишине было… всё. Жизнь. Семья. Он. Он закрыл глаза снова. Потому что впервые за всю свою жизнь ему не хотелось просыпаться в другом месте. Пахло чаем и тостами с вареньем. Лорна хрустела коркой хлеба, Пьетро крошил печенье в кружку с молоком, а Нина тыкала вилкой в омлета, создавая на тарелке «яичное озеро». Чарльз стоял у плиты и мешал что-то в кастрюле. Медленно, сосредоточенно, губы сжаты. Эрик смотрел на него из дверного проёма, подперев плечом косяк. — Оно… точно не пригорит? — спросил он с улыбкой. — Я всё слышу, — отозвался Чарльз, не оборачиваясь. — Я всё ещё не верю, что ты решил готовить суп в восемь утра. — Это не суп. Это… забота. Он повернулся. Улыбка мягкая, глаза светятся. Эрик хотел бы поцеловать его прямо сейчас. И ненавидел себя за это. ⸻ После завтрака дети унеслись во двор. Снег был грязным, но достаточно липким, чтобы строить «замок, в котором живёт альфа-дракон». Эрик вытер стол. Чарльз поднёс кружки. И вдруг — пауза. Их руки столкнулись. Пальцы коснулись. Оба замерли. Чарльз поднял взгляд. Тихий. Тёплый. Непонимающий, но… неравнодушный. — Эрик… — Да? — Иногда мне кажется, что я… был с тобой всегда. Что я тебя… Он запнулся. — Что? — Эрик проглотил воздух. — Неважно, — мягко. — Просто… ты рядом. И от этого легче. Эрик наклонился ближе. Почти. Но не сделал этого. — Я схожу за детьми, — хрипло сказал он. Он вышел на холод. Сердце грохотало. Внутри было чувство, похожее на любовь. И оно было построено на вранье. ⸻ А Чарльз стоял на кухне, прижав пальцы к губам, и смотрел, как Эрик идёт по двору. И знал. Он не может больше думать о нём просто как о своей «паре». Он чувствует его. И тело, и запах, и голос. И всё, что внутри — отзывается на Эрика. И если это сон… Он не хочет просыпаться. — Чарльз, а ты останешься с нами навсегда? — спросила Лорна, лёжа на полу с альбомом и фломастерами. — Это как… стать вам папой номер два? — улыбнулся он. — Нет. Просто ты теперь тоже наш. — Мы же тебя выбрали, — добавила Нина очень серьёзно. — Раз выбрали — значит, всё, — хмыкнул Пьетро. — Назад дороги нет. Чарльз рассмеялся. И через несколько секунд Эрик услышал, как его смех сменяется тишиной. Он заглянул в комнату. Чарльз сидел, прислонившись к стене, обняв колени. Выглядел растерянным. Эрик сел рядом. — Всё хорошо? — Не знаю. — Дети…? — Дети чудесные. Просто… я иногда думаю: что, если я был ужасным человеком? Что, если я не заслуживаю того, что у меня сейчас есть? Эрик замер. Чарльз повернул голову. — Но потом я вижу, как ты смотришь на меня. Как ты держишь мою руку, когда я спотыкаюсь. И мне хочется верить, что даже если я был кем-то другим — этот «другой» всё равно был бы с тобой. Тишина. — Эрик… Он уже ближе. Слишком. Ресницы дрожат. Дыхание горячее. — Я не знаю, любил ли я тебя раньше. Но сейчас… я не могу представить день без тебя. И он тянется вперёд. Медленно. Нерешительно. И в этот момент Эрик отступает. Полшага. Полвздоха. Чарльз замирает. — Ты… не хочешь? — Я хочу. — Голос Эрика сухой. — Слишком сильно. Пауза. Боль. — Тогда почему?.. Эрик встаёт. — Мне нужно проветриться. И уходит, оставляя за спиной омегу с опущенными руками и глазами, в которых впервые появляется страх. Эрик стоит во дворе, не ощущая мороз. В груди что-то рвётся. Он хотел мести. А теперь он просто боится потерять того, кого сам заставил поверить во что-то, чего не существует. Но разве это уже не стало правдой? — Я нашёл коробку с вещами, — говорит Чарльз за ужином. — В сарае. Старые книги, какая-то одежда. И… фотографии. Эрик замирает с ложкой в руке. Пьетро и Лорна спорят о мультиках. Нина поёт под нос. Только Чарльз смотрит на него — спокойно, но внимательно. — Это… странно, — продолжает он. — Ни одной фотографии со мной. Ни одной вещи, которая пахнет мной. — Ты… уехал на время. До аварии. — Уехал. От тебя? — Не совсем. — Тогда почему я не помню ни одного прикосновения? Ни одной одежды, которая пахнет тобой? Эрик опускает глаза. Молчит. А Чарльз всё говорит тише. — Я верю тебе. Я верю… потому что ты смотришь на меня, как будто я — твой мир. Он отодвигает тарелку. — Но всё чаще мне кажется, что ты смотришь на человека, которого нет. ⸻ Позже, ночью, Чарльз лежит в постели. Спиной к Эрику. Не двигается. А Эрик сидит в темноте. Не в силах лечь рядом. Не в силах сказать правду. Он уже почти прикасается к его плечу — и останавливается. Уходит на веранду. Закуривает. Руки дрожат. Хэнк, если бы видел его сейчас, сказал бы: ты стал тем, кого сам ненавидел. Но Эрик не может. Не сейчас. За спиной — голос. — Если ты любишь меня, ты не должен бояться, что я вспомню. Эрик замирает. Разворачивается. Чарльз стоит босиком, в его рубашке. Глаза блестят. — Я всё равно что-то чувствую, Эрик. И если я был ублюдком раньше — неважно. Я другой теперь. Но ты… ты не даёшь мне быть с тобой по-настоящему. Он подходит ближе. — Ты лжёшь. Я не знаю как — но ты врёшь. Пауза. — Почему? Эрик с трудом дышит. Он хочет сказать правду. Сказать «я ненавидел тебя», «я хотел мести», «я не знал, что влюблюсь». Но он говорит только: — Прости. ⸻ Чарльз уходит обратно в комнату. А Эрик остаётся на веранде. Один. С любовью, построенной на лжи. И страхом, что завтра она рухнет. Чарльз не уходит. Он не обвиняет. Не кричит. Не говорит «я вспомнил» — но и не улыбается. Он просто… становится другим. Тише. Сдержаннее. Он не спрашивает, почему Эрик больше не держит его за руку. Он просто кладёт свою рядом — и ждёт. И когда Эрик не прикасается — медленно отодвигает ладонь. Молча. ⸻ Он больше не засыпает рядом. Говорит, что хочет читать на ночь. Эрик кивает. И лежит в одиночестве, слушая, как в другой комнате шелестит переворачиваемая страница. Долго. До самого утра. ⸻ Однажды Чарльз подходит к детям, когда Эрик отворачивается, и говорит: — А я раньше был с вами? До аварии? — Ну… — Пьетро мнётся. — Нет. Но папа сказал, ты наш, и мы не против. — А он сам — был рад? Нина пожимает плечами: — Сначала не очень. Потом — очень. А теперь он опять странный. Чарльз улыбается. Грустно. ⸻ На ужин он готовит суп. Сам. Без ошибок. Эрик пробует и говорит, что вкусно. Чарльз смотрит на него и отвечает: — Я повторил рецепт из вашей свадебной годовщины, если верить твоей тетрадке. Эрик замирает. Чарльз поднимает глаза: — А ты не заметил. Потому что не было никакой годовщины, верно? Пауза. — Я ищу, Эрик. Не потому что хочу уличить. А потому что хочу понять: ты когда-нибудь был со мной честен? Эрик смотрит на него. И молчит. ⸻ Чарльз уходит в спальню первым. Но Эрик не идёт следом. Он сидит за столом. Рядом — пустая тарелка, остывший суп и горький привкус собственной трусости. Он разрушил не только доверие. Он разрушил любовь, которая едва начала рождаться. Сначала пришёл сон. Нечёткий, как промокшая фотография. Чарльз стоит в коридоре, в руке — бокал, в воздухе — запах дорогого алкоголя и табака. Он смеётся. В углу — мужчина в рабочей одежде. Угрюмый. Сжатый. И Чарльз бросает в его сторону фразу. Что-то резкое. Что-то… омерзительно высокомерное. Он просыпается в холодном поту. На губах — вкус презрения. На сердце — стыд. На следующий день, проходя мимо зеркала в коридоре, он вдруг видит себя — прежнего. Омегу с безупречным воротничком, с надменной осанкой, с выражением лица, от которого хочется уйти. Он моргает — и отражение исчезает. Остаётся только он. Новый. Тот, кто печёт оладьи и учит Пьетро завязывать шнурки. Потом — запах. Он находит в ящике старую рубашку. Дорогую. Парфюм всё ещё живой — тяжёлый, дорогой, уверенный. Себастьян. Чарльз закрывает глаза — и на секунду видит отца. Сжатые губы. Приказ. «Ты — не для таких, как он. Леншерр — грязь. Ты не родился, чтобы стоять рядом с ним.» И снова — стыд. Но уже не за отца. За себя. Чарльз перестаёт задавать вопросы. Он наблюдает. За тем, как Эрик неловко отводит взгляд. Как дети вдруг замолкают, когда он говорит «раньше». Как нет ни одной фотографии. Он чувствует: правда рядом. Словно дверь приоткрылась, и сквозняк уже касается кожи. Вечером он ложится в постель и смотрит на Эрика. Долго. И говорит: — Я не помню всё. Но я… чувствую. Я чувствую, что ты когда-то ненавидел меня. — … — Я хочу понять, Эрик. Хочу знать, кем я был — и почему ты тогда решил солгать мне. И Эрик, впервые, почти готов заговорить. Но ещё не может. Снег шёл всю ночь. Чарльз сидел на крыльце, укутавшись в плед, в чашке — холодный чай, в пальцах — дрожь. Не от холода. Он не спал. Он не мог спать. Потому что в три часа ночи, стоя в ванной, он нащупал в ящике щётку — свою старую. Серебряную ручку, инкрустацию. Инициал «C.S.» И запах. Не Эрик. А Себастьян. И всё. Как щелчок. Как лезвие. Как падение. Он вспомнил всё. Себастьян: холодный, гордый, контролирующий. Он: послушный, сломанный, блестящий снаружи. Эрик: молодой альфа, полный гнева, отторгнутый, униженный. И он сам — смеётся, стоя над ним, в туфлях за тысячу долларов, называя его «грязью». Он вспоминает всё. Он не заходит в дом. Эрик выходит сам. — Ты не спишь? Чарльз поднимает на него глаза. Голос у него чужой. Холодный. — Я вспомнил. Эрик замирает. Мгновенно. Как под выстрел. — Всё? — Всё. Тишина. Снег хрустит под ногами. Слишком громко. — Ты солгал мне. — Я… — С самого начала. — Да. — Зачем? Эрик медленно садится рядом. — Сначала — из злости. — А потом? — А потом… я увидел, каким ты можешь быть. Каким ты есть. Без него. Без денег. Без защиты. Без лжи. И я… влюбился. — Влюбился в человека, которого сам слепил? Эрик опускает голову. Он ничего не может ответить. И Чарльз встаёт. — Ты думаешь, я буду любить тебя всё равно? После всего? Эрик смотрит на него — в глазах боль. — Я надеюсь. Но не жду. Потому что если бы ты ушёл сейчас — я бы не имел права тебя остановить. Чарльз долго молчит. А потом, почти по-шёпоту: — Мне больно. Так больно, что я хочу тебя вычеркнуть. Пауза. — Но всё во мне кричит, что ты — мой дом. Даже если этот дом построен на песке. Даже если ты предал. Даже если ты причинил мне боль. Он сжимает кулаки. — И я не знаю, что с этим делать. Он разворачивается. И уходит в дом, оставляя Эрика на крыльце. А у того — только разбитое сердце, собственная вина и тишина, в которой остался без него. Чарльз уехал утром. Без скандала. Без крика. Просто собрал вещи — свои, чужие, и всё, что успело стать его за эти недели. Снял плед с дивана. Повернул голову. Не попрощался. Дверь хлопнула тихо. Будто он просто вышел за хлебом. Но не вернулся. ⸻ Дети ничего не поняли. Сначала. — А где Чарльз? — спросила Нина. — Он… уехал. — Когда вернётся? Эрик опустил глаза. — Я не знаю. Пьетро долго молчал. Потом сказал: — А ты злишься на него? — Нет. — А он на тебя? — Да. ⸻ Дом стал другим. Те же стены. Те же звуки. Но больше нет голоса, читающего книги вслух. Нет неуклюжего приготовления ужина. Нет мягкой руки, поправляющей плед. Нет тех, кто засыпал на полу в куче детских тел, среди фломастеров и игрушек. Эрик мыл посуду молча. Смотрел в окно. Ждал звонка. Не звонил сам. ⸻ Однажды Лорна подошла к нему с листом бумаги. На нём — рисунок: их дом, дети… и Чарльз. С надписью сверху: «Он всё равно наш». Эрик не смог удержать слёзы. Сел на пол. Обнял дочь. И понял: он сам отдал то, что наконец сделало его счастливым. Было пасмурно. Холодно. Сырой воздух вползал под воротник. Эрик стоял у дверей. Не помнил, как сюда пришёл — адрес дал Хэнк, коротко и без вопросов. «Он живёт у меня. Не делай глупостей.» А он не хотел делать глупость. Он просто хотел увидеть его. Он позвонил. Ничего. Снова. Щёлкнула дверь. Чарльз. В спортивных штанах, в чужом свитере. Лицо без макияжа — без защиты. Взгляд — спокойный. Но уже не тёплый. — Привет. — Привет, — ответил Чарльз. Не двинулся. — Я не пришёл просить прощения. — Хорошо. — Я просто пришёл, чтобы ты знал. Чарльз прищурился. — Знал что? — Что ты был прав. — Я часто бываю. — Что я тебя полюбил не того. А потом — настоящего. Что я не знал, как остановиться. Что я хотел всё исправить, но боялся, что потеряю тебя сразу. Он выдохнул. — И что я уже потерял тебя, потому что был трусом. Чарльз молчал. Долго. Так долго, что Эрик почти развернулся. — У тебя с собой есть фото? — вдруг спросил он. — Что? — Детей. Меня с ними. Эрик достал телефон. Показал. Чарльз взял. Там были кадры: он и Нина — раскрашивают яйца. Он и Пьетро — строят крепость из подушек. Он и Лорна — спят на диване. На всех — смех, рука в руке. Счастье. Чарльз долго смотрел. А потом сказал: — Я не знаю, смогу ли простить тебя. Эрик кивнул. — Я не жду. — Но я знаю, что хочу снова быть на этих снимках. Не потому что забыл. — А потому что хочешь. — Да. Он сделал шаг вперёд. — Я не прощаю. Но я готов… смотреть. Слушать. Узнавать тебя снова. Уже честно. И Эрик, впервые за всё это время, закрыл глаза. И тихо, почти молитвенно, выдохнул: — Спасибо. Эрик приходит не каждый день. Он не торопит. Иногда просто приносит булочки из пекарни, оставляет на столе и уходит, не дожидаясь встречи. Чарльз не звонит. Но утром всегда ищет глазами бумажный пакет на кухне. И, если находит, улыбается. Медленно. Осторожно. Словно разрешает себе это чувство. ⸻ — Мы с детьми читаем твою любимую книгу, — говорит Эрик однажды. — Про отважного кролика. — Уотершип, — отвечает Чарльз. — Я не помню ни слова. — Я помню всё. Он поворачивается к нему. — Я ведь всё помню, Эрик. Боль. Гнев. Стыд. — Я знаю. — Но я помню и то, как Нина засыпала у меня на плече. Как ты смотрел, когда думал, что я не замечаю. Пауза. — Я бы хотел снова попробовать. Не ради прошлого. Ради будущего. Эрик смотрит на него. И не верит. Но верит. Слишком сильно. ⸻ Они не касаются друг друга. Неделями. Но однажды, выходя с веранды, Чарльз случайно берёт Эрика за руку. И не отпускает сразу. — Всё в порядке? — хрипло спрашивает Эрик. — Нет, — отвечает Чарльз. — Но… я не боюсь. Он разворачивается. Взгляд — открытый. Тихий. Губы чуть дрожат. — Я хочу тебя. Не как раньше. И не как «врача». Не как «ложь». Я хочу тебя настоящего. Эрик не отвечает. Он просто делает шаг. Кладёт ладонь ему на щёку. Тепло. Осторожно. Не торопясь. И в этом прикосновении — вся их история. Сломанная. Но не потерянная. На ужин Чарльз готовит лапшу с овощами. Дети спорят, кто будет помогать резать морковь. Пьетро врезается в табурет, Нина умывает кошку, Лорна поёт из окна. Эрик просто стоит в дверях и смотрит. На Чарльза — в фартуке, с лукавой улыбкой, с тенью усталости под глазами. На своих детей — счастливых. На то, как возвращается его мир. — Ты будешь есть с нами? — спрашивает Лорна. Чарльз кивает. — Если вы меня не выгоните. — Глупости, — хмурится Нина. — Ты ведь наш. После ужина — настольная игра. Они все валяются на полу. Фишки, кубики, хохот, плюшевые носороги. Чарльз улыбается устало. Эрик подаёт ему руку, поднимает с ковра. Держит чуть дольше, чем нужно. Чарльз не отпускает сразу. Когда дети спят, они остаются на веранде. Тёплый плед. Остывший чай. Молчание — не неловкое, а тёплое. — Я боялся, — говорит Эрик. — Что, даже если ты простишь — ты не захочешь меня снова. — Я боялся, что, даже если захочу — ты не поверишь. Они смотрят друг на друга. И в этот раз — ничего не мешает. Чарльз встаёт первым. Тянет руку. — Пойдём. Эрик встаёт. Молча. Идёт за ним. Они касаются медленно. Без спешки. Руки к телу. Губы к шее. Пальцы к волосам. — Не бойся, — шепчет Чарльз. — Я боюсь не тебя. Боюсь, что проснусь. — Это не сон. — Это прощение? — Это любовь. Он целует его — мягко, сдержанно. Но с голодом, что накапливался месяцами. Рубашка спадает с плеч. Тело дрожит. Но не от страха. От того, что наконец-то можно. Чарльз — горячий, отзывчивый, открытый. Эрик — трясущийся от боли и счастья одновременно. Они касаются лбом ко лбу. — Я твой, — шепчет Чарльз. — Не из-за амнезии. Не потому что ошибся. — А почему? — Потому что теперь я вижу тебя полностью. И всё равно выбираю. Ночь идёт медленно. Они двигаются, как будто учатся заново. Любят, как будто это молитва. И в этой близости нет вины. Только тепло. И дыхание. И руки, которые больше не отпустят. Эпилог. Не твой путь, отец. Встреча случилась неожиданно. Хэнк пригласил Чарльза на арт-галерею. Эрик поехал с ним. Не как тень, не как «пара на подпевках». А как человек, которого Чарльз держал за руку. На виду. Не пряча. Себастьян появился ближе к середине вечера. С тростью, в кашемировом пальто, с выражением лица, как у человека, чья власть держится на том, что все подыгрывают. Он увидел Чарльза. И остановился. — Сын. Чарльз не отступил. Не дрогнул. — Отец. — Я слышал. Ты живёшь… где-то на окраине. С тем… строителем. Эрик молчал. Рядом. Спокоен. Стальной. — Его зовут Эрик, — ровно ответил Чарльз. — И он не строитель. Он отец троих детей, человек, которого я люблю. — Ты мог вернуться в семью. В дела. В наследство. — Я выбрал своё. А не твоё. Пауза. Себастьян медленно обвёл их взглядом. Губы дрогнули. — Ты всегда был упрям. — Нет. Я всегда был напуган. Пока не нашёл место, где меня не держат за образ. А просто любят. Эрик впервые заговорил: — Если вы пришли его оскорбить — поздно. Он больше не ваш. И не боится вас. Себастьян усмехнулся. — Посмотрим, как долго это продлится. — До конца, — сказал Чарльз. — Потому что это не иллюзия. Это дом. Он взял Эрика за руку. И пошёл прочь. Больше Себастьян Шоу не пытался вмешиваться. ⸻ Позже, дома, Эрик спросил: — Ты боялся? — В моменте — нет. — А сейчас? — Нет. Он повернулся к нему. — Потому что теперь у меня есть не только выбор. У меня есть жизнь. ⸻ И когда Нина, засыпая, прошептала: — Папа Чарльз… ты правда с нами навсегда? Он улыбнулся. И сказал: — Да, зайка. Навсегда. И Эрик в первый раз в жизни не сомневался в будущем.