Ты всё равно мне принадлежишь

После нервного срыва Диппера поставили на учёт к психиатру. Взрослый мужчина в халате сначала вызывал у него недоверие, Пайнсу было тяжело открыться человеку с таким непроницаемым лицом. Только через несколько недель психиатр одобрительно кивал головой, изучая результаты очередного теста, и Диппер выдохнул с облегчением. Весь бред, который Пайнс говорил после пробуждения от снотворного, он списал на стресс после такой тяжёлой утраты, и вскоре завершил лечение, оставив общие рекомендации. Что же до самого парня, то его до сих пор потряхивало. Диппер явственно чувствовал холодные пальцы на своей шее. Казалось, что сама смерть пришла поиздеваться над ним, использовав его как очередную куклу на ниточках. Пайнс не стал говорить об этом психиатру, иначе бы его навсегда заклеймили больным и ненормальным, неправильным. Диппер решил, что справится сам. Но всё бы так и закончилось неприятными, пугающими ощущениями, возможно, в полудрёме, которые бы со временем сошли бы на нет в тепле семьи и немногочисленных приятелей, если бы не один случай. Три дня назад Диппера выписали из больницы, он наконец вернулся домой. Родители были счастливы, Мэйбл улыбалась впервые за столько дней, но парню это известие не казалось таким уж и весёлым. Почти всё время Пайнс проводил в своей комнате и рассматривал совместные фотографии с Пасификой, вспоминая самые радостные и тёплые моменты. Казалось, ещё чуть-чуть, и фигурка выйдет из фотографии, но спустя пару секунд Диппер вспоминал холодную, словно мрамор, кожу. Он устало открыл глаза и уставился в потолок. Сегодня сон Дипперу не шёл, да и соседи шумели всю ночь, постоянно нервируя парня. В последнее время Пайнс не очень-то спокойно относился к посторонним звукам. Врач говорил, что это нормально в его ситуации, но всё-таки он кое-чего не знал. Пайнса мучила какая-то противная и радостная часть его самого. Она счастливо визжала и пела, потому что на месте этого изуродованного трупа был не он. Этой части было всё равно, что трупом была когда-то его любимая. Этому было важно, что он сам в безопасности. От этих мыслей и осознания шёл мороз по коже, волосы вставали дыбом, а во рту ощущался неприятный тошнотворный привкус. Дипперу было одновременно омерзительно до такой степени, что хотелось содрать с себя кожу и плоть до костей, лишь бы избавиться от этого чувства, но и как-то… радостно? Но ладно бы только эти омерзительные мысли, которые он с радостью запрёт в своём подсознании и не расскажет о них никому, но его стало мучить что-то вроде… паранойи. Пайнсу постоянно мерещилось, что ещё чуть-чуть, и обычный домашний скрип перейдёт в шёпот с издевательскими нотками, от которого мурашки бежали по коже, или же вот-вот можно будет услышать мягкий скрип половиц, как от кошачьей поступи. Словно хищник вышел на охоту за своей жертвой. В такие моменты сердце билось оглушительно громко и так быстро, что, казалось, могло пробить в груди отвратительную дыру. Проведя ладонью по лицу, Диппер наконец-то встал и пошёл на кухню. Приятная тишина и запах чего-то вкусного заметно расслабили парня, а на его губах впервые за несколько дней появилась лёгкая улыбка. Диппер вошёл на кухню в довольно приподнятом настроении, даже приглушённый шум из соседней квартиры не беспокоил его. — М-м, — довольно промычал он, прикрыв глаза, отдаваясь во власть своих любимых оладушков с апельсиновым джемом и кофе. Открыв глаза, Диппер с задорной улыбкой подошёл к столу. Никто не знал о его слабости к оладушкам, кроме родных. Но кое-что его очень сильно удивило, а именно клочок бумаги рядом с кружкой. Поджав губы, Пайнс развернул его. Это оказалась записка, на которой было написано всего пара слов, но эти слова заставили парня закричать на всю квартиру и забиться в самый дальний угол своей комнаты. «Ты такой милый, когда спишь, поэтому я не решился тебя будить. Вот тебе мой маленький сюрприз, Сосенка. Жди меня».