Our daddies are pidors

      Все рано или поздно заканчивается, даже на первый взгляд вечные будни и проливные лондонские дожди, поочередно сменяющие друг друга, наконец отходят на второй, а то и на третий план, давая хоть капельке радости и солнца пролить свой свет на хмурую серую массу из замученных буднями людей. Да, рано или поздно нам стоит все же отбросить всю напыщенную формальность и строгость и хоть на коротенький уик-энд побыть самими собой, в огромных свитерах, мешковатых, но таких чертовски удобных джинсах, с растрепанными волосами и потертыми от времени домашними тапочками, с любимой кружкой горячего напитка, что помогает почувствовать себя живее и здоровее. Хоть и далеко не каждый британец предпочтет обязательному в расписании алкоголю домашний уют (однако возможно некоторые и умудрятся совместить это несовместимое), но прирожденные семьянины, одним из которых упорно себя считал Керкленд, вряд ли променяют ребенка и семью на глупую, но такую любимую шалость нажраться в хлам и гордо пускать слюни на стол захолустного бара до самого утра, пока не найдется добрый друг или товарищ, ну или хотя бы просто отзывчивый англичанин, и не возложит на свои и без неизвестного алкоголика побитые рутиной плечи ответственность за полусонного неадеквата, не в силах даже на вопрос о месте жительства выдавить что-то кроме названия родины. Не будь у Артура этого мило сопящего светловолосого чуда, тот бы давно принялся за покорение всех закоулков Лондона, дабы вспомнить молодость и возобновить практику давно оставленного в студенчестве хобби. Все так, вот только малыш Альфред нуждается в таком неумелом, но в таком родном папаше, с его излюбленными сгоревшими макаронами и противным чаем. И Артур это знает. Он сам давно уже не может обойтись без своего маленького вихрастого смысла жизни. Наверное, не было для Керкленда большего наслаждения, чем покачиваться на стареньком антикварном стуле и потихоньку попивать классический Ахмад*, наблюдая за непоседливым солнечным зайчиком, бороздившим всю кухню. Плитка приятно холодила босые ступни англичанина, несмотря на то, что на улице до сих пор держалась минусовая температура, даже не обращая внимание на солнце. Однако, чем ярче солнце зимой, тем холоднее на улице, по крайней мере, так полагал Артур, хоть сейчас правда была середина марта. Но Зиме было плевать на любые сезонные графики, обиженная самым коротким количеством дней пора года до конца держалась в тяжелой схватке с Весной, не уступая той первенство настолько долго, насколько это было возможно. Но не сегодня; сегодня можно было сделать такое редкое и желанное исключение и немного передохнуть от вечных сражений. Артур сладко потянулся и широко зевнул, чуть не расплескав весь чай прямо на только вчера выстиранную пижаму, но все же, с грациозностью истинного джентльмена, уклонился от нескольких угрожающих чистоте голубых штанов горячих капель и спокойно продолжил утреннюю церемонию. Даже разлитый чай не мог испортить его настроение, наконец ставшее более-менее благоприятным. Конечно, не для общения с людьми. Для такого подвига требовались напитки покрепче чая. Но все же хорошее расположение духа у вечно хмурого англичанина, чьи постоянно сведенные на переносице брови свидетельствовали о легком недовольстве ко всему живому и не очень, действительно считалось редкостью. Что не скажешь о малыше Альфе, у которого настрой всегда был на высшем уровне позитива, за исключением тех моментов, когда его не кормили, такое было просто недопустимо. Керкленд машинально взглянул на слегка приоткрытую дверь, ведущую прямо в небольшую беспорядочную обитель паренька. Тот продолжал тихо сопеть под объемным покровом цветастого одеяла, что лишь немного приоткрывала лохматую макушку Альфреда. Артур любил его больше всех на свете в такие моменты, когда Керкленд-старший мог без лишней нервотрепки заниматься своими делами и не беспокоиться об очередной выходке Керкленда-младшего. Правда, такие моменты были коротки и мимолетны, ведь малыш даже через сон всегда умудрялся зверски проголодаться, и несмотря на теплую кроватку и воскресное утро, с громким топотом несся в кухню, ожидая как минимум кастрюлю из сладких хлопьев с шоколадным молоком и маршмеллоу. Вспомнив об этой особенности, англичанин лишь по-доброму усмехнулся и неторопливым шагом направился на кухню. Ничего не могло испортить ему чудесного утра. Так наивно полагал Артур.

***

- Еще одно слово, Франциск, и твоей медицинской страховке конец! После этих слов все красноречие француза сошло на нет, а сердце стремительно сменило местоположение с груди на пятки, надеясь на полную недосягаемость. Вся мягкость и легкомысленность Франциска сменились каким-то холодным спокойствием и безразличием. Правда, он пытался поговорить, как-то спокойно разъяснить произошедшее недоразумение, успокоить разбушевавшуюся фурию в виде донельзя ревнивой и недоверчивой жены, но в этом уже не было никакого смысла. Его просто не слушали; его скорее просто не хотели слушать. Что-то щелкнуло в механизме француза, и те шестеренки, что всегда исправно вращались в строго установленном порядке, отвечая за изящность слов и поступков, а также умение угождать абсолютно любой женщине, резко остановились, отказываясь продолжать работу. - Я ухожу. Девушка выронила страховку из рук, рассеянно уставившись на Бонфуа. - Что? - только и смогла выдавить она, невольно дрогнув, сразу же затихла. - Ты сама хотела этого, - горько усмехнулся Франциск, медленно приближаясь к шокированной жене. - Разве нет? - Хочешь бросить меня здесь и сейчас? - Не переводи тему. Ты всегда хотела нашего разрыва, Лис. - Ты козел, Бонфуа! Как ты можешь такое говорить?! - Значит, да, - вновь усмехнулся француз. Его дрогнувший голос смутил его самого, отчего тот быстро отвел взгляд в сторону, смотря куда-то далеко за пределы стен. - Нет! Ты сам придумал это! - вновь кричала женушка, уже надрываясь. - Я всегда была верна тебе, Франц! В отличие от тебя, подонок!! - Я не изменял тебе, - отрезал порядком рассерженный, хоть и умело скрывающий это Бонфуа, быстро отвернувшись от чуть ли не рыдающей девушки. - Однако ты не соизволила даже дослушать меня до конца! - театрально вскинул вверх руки француз, включая дурацкую манеру все драматизировать, даже в такое неподходящее время. - Лис, пожалуйста, скажи, что не ты одна устала от этих скандалов, иначе я буду чувствовать себя настоящим мерзавцем, - спокойно произнес Фран, резко развернувшись к девушке и нежно притянув ее к себе. - Я больше не могу жить в доме, в котором мне не доверяет собственная жена. Если тебе действительно нравится быть обо мне настолько низкого мнения, грубо обзывая меня предателем, то это твое право, - тихо и вкрадчиво почти шептал Франциск, из-за чего невозможно было совершить хоть малейшую попытку вырваться из цепких рук француза, настолько он умел завораживать. - Но я не могу больше так. Я хочу уйти, Ли, милая. Отпусти меня. - Бонфуа ласково провел тыльной стороной ладони по алеющей щеке девушки, не отрывая сапфировых глаз от неё. - Фран...циск, - слезы маленькими алмазиками заблестели в уголках глаз, норовясь вот-вот тоненькой дорожкой остудить горящие щеки Лис, однако девушка опустила голову, не давая зоркому оку француза заметить этого. Но это было бесполезно - Бонфуа почувствовал, что отяжелевшие от боли слезы градом покатились по раскрасневшемуся лицу уже бывшей жены. - Уходи, - шепотом произнесла та. - Что? - не расслышал француз. - Уходи! - вырвалась из плена рук Лис, грубо отталкивая уже до кома в горле ненавистного муженька. - Проваливай, Бонфуа! Вон из моего дома!

***

- И запомни, Франциск, это я тебя бросаю! - громко хлопнула дверь, навсегда закрывая проход в трехкомнатную квартиру в одном из лучших районов Лондона. Сам Франциск еще раз поблагодарил Господа Бога и Святую Марию за то, что люди изобрели гражданский брак, а небесные силы даровали французу ту часть мозга, благодаря которой Бонфуа чуть когда-то не совершил одну из главных ошибок в своей жизни - брак. Как ни странно, на душе не скребли кошки, пытаясь содрать любую оболочку с Франциска, да и чувство вины не жгло изжогой в горле. Скорее, наоборот, Бонфуа смог в полной мере прочувствовать то давно забытое ощущение, называемое облегчением. Теперь, избавившись от изнуряющих отношений, у Франциска оставалась совсем крохотная проблемка - папаша теперь официально входил в ряды бомжей. Да, можно жить у матери с отцом, у которых уже второй день ночевал Мэттью, как и многие дети, любивший проводить время с бабушкой и дедушкой, но это было явно не в стиле свободолюбивого француза, и как-то в его-то возрасте жить у родителей, обременяя тех своим нахальным присутствием и выслушивая вечные нотации по поводу неправильного воспитания молодежи вовсе не назвать хорошей перспективой. Бонфуа стыдился того, что не мог никак накопить на толковое жилище, но ничего поделать не мог, кроме как продолжать пахать на работе и надеяться на повышение. Франциск вздохнул, крепче сжимая в руках нагло выкинутую экс-женой микроволновку и размышляя о своей дальнейшей судьбе. Микроволновка была подарком Бонфуа на новоселье когда-то новоиспеченной гражданской семейки, но так как Лис было противно даже в бытовой утвари видеть отражение бесстыжей улыбки француза, девушка благополучна всучила имущество парню и вытолкала того за дверь. Теперь воскресное солнышко ласково пыталась сжечь голову француза, несмотря на мартовский холод и блестящий снег, которые явно свидетельствовали не о самой жаркой погоде, пока Ромео и Джульетта пытались сообразить, как отыскать годный притон хотя бы на ближайшее время. Точнее, Джульетта, довольно греясь в руках Ромео, за отсутствием хотя бы примитивной нервной системы, мыслить не могла, да и себя она считала электроприбором нужным и важным, поэтому применение себе она точно найдет. Только французский Ромео ломал голову, пока голова уже конкретно плавилась от повышенной мозговой и солнечной активности. Бонфуа, усмехнувшись, полез в карман за телефоном. Он сам не верил, что это делает, однако уже барахливший мозг француза посчитал это необходимой мерой. Долгий, протяжный и очень раздражающий гудок сменился грубым прокуренным "hello, bitch". - И я рад слышать тебя, Скотт, - тепло отозвался на приветствие Франц, ожидая реакции британца. - Какими, блять, судьбами, Франц? Если ты по поводу денег, то ебись багетом, кретин, я сам сейчас на мели, - заботливо оповестил самый старший из Керклендов. - Не в этот раз, старина, - Франциск давно привык к ласковой манере разговора шотландца, не обращая внимания на свойственные всей семье британцев колкости и грубости. - Я просто соскучился по тебе, мой милый друг, - почти рассмеялся Бонфуа, зная, что у Скотта слегка подгорит от подобных розовых сопелек. - Фу, черт, я же просил подбирать выражения, пидор, - чуть не поперхнулся, кажется, очередной сигаретой Керкленд. - Ты так не ответил, зачем потревожил бедного старого дядю Скотта в гребаный выходной. - Я расстался с Лис. А еще она меня из дома вышвырнула. Сижу сейчас в обнимку со своей новой избранницей и жалуюсь тебе на жизнь, Скотт. - Эта новая избранница случаем не раздолбанная кукла Вуду тебя или что-то в этом роде? - почти угадал британец. - Почти. Это мой подарок ей на новоселье, микроволновка. И по-моему, она понимает меня лучше доброй кучи женщин. - улыбнулся Франциск. - Скинешь мне ваше совместное порно за подтирание твоих соплей? - Сразу же после того, как ты соизволишь помочь мне в кое-чем. - Ты пугаешь дядю Скотта, Франц. - Ты случаем не знаешь, где можно пожить с ребенком до того, как я получу наследство в миллион долларов и куплю себе квартиру? - невзначай поинтересовался Бонфуа. - С чего ты взял, что я могу это знать? Я на бомжа похож по-твоему? Франциск пропустил риторический вопрос мимо ушей, не желая обижать старого друга. - Я на тебя намекал вообще-то, любезный. - Если ты хочешь, чтобы у Мэтта к десятому году жизни развился рак лёгких, то welcome, - рыжеволосой демонстративно щелкнул зажигалкой максимально близко к телефону, дабы подтвердить достоверность своих слов. - Ох, я совсем забыл, с кем имею дело, - нарочито расстроенного вздохнул Бонфуа, задумчиво потерев подбородок. - Кажется, вместе с Элисабет** меня покинула и Фортуна. - А где ещё ты налажал? - скорее из вежливости, чем из интереса, спросил Скотт. - В этом месяце мне задержали зарплату и я без понятия, как вовремя уплатить за сад Мэттью и продлить страховку. Однако, при всем при этом, я ещё теперь и бездомный! - начал причитать француз. - Какого черта ты расстался с Элис? - Скотт, ты же знаешь её характер, я больше не мог жить с этой Тиамат во плоти! - Твоя Тиамат платила за коммунальные и обеспечивала тебя и твоего отпрыска роскошной хатой и едой, кретин. - Я не собираюсь жить с человеком, который не способен любить меня и моё чадо. Я не меркантилен и мне не нужны эти проклятые деньги без чувств и заботы. - Жить с ней было с самого начала плохой идеей, но ты не послушал старину Скотта, - самодовольно сказал британец. - У меня не было выбора. - Не оправдывайся. - Не оправдываюсь. Повисла неловкая пауза, прерываемая только лишь недовольным ворчанием Керкленда. - Любовь ему нужна, любовь... придурок, - скептически бурчал парень, не выпуская сигарету из зубов и пуская дым в трубку. Неожиданно тот резко замолк, чему слегка удивился француз, однако когда тишина вдруг взорвалась безумным хохотом шотландца, Франц чуть не выкинул смартфон прямо в заледеневший сугроб, еле удерживая микроволновку в крепких дружеских объятиях. - Будет тебе любовь, - рыкнул рыжеволосая сваха, замышляя что-то неладное. Вот только Бонфуа решил не обращать внимание на подозрительный тон друга. - Ты придумал способ мне помочь? - поинтересовался Франциск. - Я тут знаю одного... Кхм... Квартировладельца, - еле удерживался от дикого приступа смеха Скотт. - Это прекрасная леди или очаровательный мужчина? - загорелся интересом француз, внимательно внимая каждому слову британца. - Очарователь...ная девушка, - скоро сообразил парень. - Но она холодная и очень злая принцесса, чье сердце может согреть только прекрасный принц! - бутылкой виски подавил ржач Керкленд. - О Скотт, ты чудо, это то, что я искал! Кто эта волшебная незнакомка? Со мной эта принцесса превратится в самую счастливую девушку на свете! - чуть за телефоном не выкинул покорную Джульетту Франц. - Она моя сестра. - Что? У тебя же только два брата! - Я не говорил тебе о ней, потому что... э... боялся, что ты уведешь её у меня! - ударил виски по мозгам британца. - Но теперь я уверен, что готов принять то, что у моей обожаемой - в этом месте Скотт скривился не то от отвращения, не то от смеха - сестры может быть ухажер! - Прошу, немедленно скажи её адрес! Я обещаю, ты не пожалеешь, что открыл мне тайну её существования! Я очарую эту миледи и растоплю её холодное сердце, вот увидишь, дорогой друг! - возможно, Франц сам не до конца понимал, что несёт, но хлещущий изо всех щелей энтузиазм француза завладел его разумом и уже не желал отпускать. Рыжеволосый Керкленд чуть ли не в конвульсиях бился после разговора с Бонфуа, предвкушая лучшее воскресение за последние месяцы запоя.

***

- Паа, а куда мы идем? - скромно поинтересовался Мэтт, непонимающе разглядывая пышный пестрый букет. - Мы идем к кому-то в гости? - Да, малыш, в гости, - довольно улыбнулся француз, тщательно поправляя разутюженный воротник белоснежной рубашки. - И если повезет, то мы даже останемся с ночевкой, - тихо сказал Бонфуа, однако мальчик услышал. - Зачем? Почему мы не пойдем к бабушке с дедушкой? Или хотя бы домой? - удивленно спросил Мэттью. Франциск не нашелся, что ответить, ибо еще не совсем понимал, как объяснить такому маленькому сыну, что у них теперь нет ни надоедливой мачехи, ни треклятой квартиры, о которой каждый норовился напомнить дорогому папаше, а бабушка с дедушкой дольше недели Бонфуа не стерпят, и кроме его дурацко-гениального плана по завоеванию сердца сестренки Керкленда идей куда податься больше не было. А еще не факт, что та примет француза с распростертыми объятиями, да какое там, по рассказам Скотта, та вообще должна была при виде подозрительного незнакомца, пытающемуся всучить ей разноцветный веник за ночлег, отправить его в самый дальний Тауэр, который только мог найти по волшебной дороге "нахуй" Франциск. Единственным спасением был сынишка, который мог отыскать малюсенькую брешь в непробиваемом ледяном сердце девушки, а та бы сжалилась, растаяла, и жили бы они долго и счастливо, и признал бы Скотт свое поражение, да простил бы все долги Франца, вот и сказочке конец. Был бы. Если только план сработает. Если только сработает. - Ну, если не понравится, то мы конечно же уйдем, - успокоил малыша папаня, потрепав того по волосам. - Тогда хорошо, - расплылся в счастливой улыбке мальчик и обнял Бонфуа за ногу. "Эх, и что же я бы без тебя делал, мой маленький?" - подумал про себя Франциск, с нежностью глядя на сынишку. Мэттью был единственной причиной, почему Бонфуа до сих пор не бросил работу, не ушел в загул или не спился. Семейная жизнь, даже такая, давала стимул французу жить и стараться, и хоть многие вещи тот делал неумело, он не сдавался. Ради Мэтта. Ради него ничего не было жалко. И к счастью, в жизни Франциска скоро должны были появиться еще двое людей, которые бы изменили целиком и полностью его жизнь. И эти самые люди находились по ту сторону двери, возле которой почему-то неуверенно топтался Бонфуа, не решаясь нажать на звоночек или хотя бы пару раз стукнуть по изготовленной под дерево двери. Естественно, он не знал, что так сильно повлияет на его дальнейшую судьбу. И наверное, хорошо, что не знал. Владелец квартиры тоже не знал, к чему приведет обыкновенный звонок в дверь. Звонок привел его к тому, что беззаботный незнакомец даже забыл посмотреть в глазок, быстро два раза щелкнув замком, отворяя дверь. И хорошо, что забыл, ведь если бы увидел, кто пожаловал в гости, то так бы и оставил все как есть. Оставил бы свою размеренную и относительно тихую жизнь, наполненную заботой за ребенком и, не смотря на это, одиночеством, жизнь. Но он позвонил. А он открыл. - Добрый день, миле... - растянулся в приветливой улыбке француз, но вдруг резко замолк, шокировано округлив глаза и чуть не выронив букет. - Артур? - Дядя? - не меньше папы удивился Мэтт, крепче сжимая пальцы Бонфуа. - Фр-Франциск? - чуть не выпал в осадок Артур, чуть не отшатнувшись и не впечатавшись в стену. - Какого... - Эй, пап, кто там? - перебил Альфред, нагло заглядывая в дверной проем. - О, здравствуйте, папа Мэттью, - как ни в чем не бывало поздоровался малыш и продолжил уничтожать утреннюю порцию шоколада. И ничего не могло испортить ему чудесного утра. Так наивно полагал Артур.