Bitter poison of love.

Умирать не страшно. Страшно понимать в ту последнюю секунду, что ты умер от рук того, за кого отдал жизнь. Освальд не ощущает ничего, кроме боли. Он умирал с мыслью об Эдварде. Сердцебиение. Спокойное и равномерное. В палате было тепло, что приятно удивило Пингвина и прежде, чем открыть глаза, он прислушался к аппарату, который каждые две секунды издавал звуки, раздражающе-успокаивающие. Он в безопасности. Его кто-то спас. Сон или явь? ********** Нигма не знал, выжил ли Освальд. Он раз за разом, день за днем приходил в доки, где сбросил тело Освальда в реку, а затем оставил на берегу, сбегая куда-то вдаль, чтобы никто не узнал, кто стрелял в тело мэра. Нигма приходит сюда каждый день.

Ты послужишь мне предупредительным знаком: Когда ты наговоришься по делу, у тебя начинает ехать крыша.

– Освальд, я не знаю, жив ты или нет, но проще думать, что нет, ведь иначе я не знаю, смогу ли когда-нибудь вернуться в город. Хочу сказать... прости, что не послушал тебя с самого начала, – Эд нахмурился и сжал в руке снятый с мокрого и обмякшего тела Освальда галстук, – я считал себя умнее кого-либо. Считал, что ты достоин смерти, но что-то внутри не позволило мне бросить тебя в реке. Я не знаю, спасли ли тебя... и... ты был прав, – он выдохнул, – ты всегда был нужен мне. Он ушел так же, как и пришел – тихо и быстро, надев на голову шляпу, которая могла хоть немного скрыть его лицо. Освальд всегда был прав, когда говорил, что Эд может стать выше самого себя, пересилив того, кто сидел в нем. Он мог. ********** Холодная кровать не придает мозгам уверенности в своих действиях. Эд ворочался, словно кровать была из сотни и тысячи иголок. Заснуть не удавалось. Он встал на ноги и неспешно дошел до ванной, включая ледяную воду и подставляя лицо под струю. Стало легче. Но ледяная вода все еще отдавала в памяти запахом реки, в которую он скинул своего лучшего друга. Своего друга. Своего Освальда. Голос в его сознании говорил поднять глаза и познакомиться с призраком прошлого. И, подняв голову, Эд отшатнулся и задохнулся, увидев в отражении... Кобблпота?! Резко развернувшись, он хотел было закричать – галлюцинация казалась такой реальной. Такой реальной, что хотелось протянуть руки и коснуться, но он не мог позволить себе сделать это. И только кроваво-красное пятно на белой рубашке говорило и кричало в больном и выжженном сожалением мозге о том, что это не он. Эдвард смотрел в глаза, в которых застыли слезы, что стекали по щекам и шее, нескончаемым потоком затекая под смятую футболку.

Ты послужишь мне фокусной точкой, Чтобы я не сбился с цели. Я достиг большего, чем мог бы предположить, Но скучаю по тебе сильней, чем предполагал.

– Освальд... – он хрипло произнес его имя, понимая, что не имеет права делать даже этого. Даже произносить его имя. – Я не Освальд, – такой привычный хрипловатый голос, что хотелось упасть перед галлюцинацией на колени и вымаливать прощение, – я твоя совесть, что съедает тебя изнутри. Я ведь был прав, когда говорил, что без меня ты слаб. Ты без меня никто. И каково тебе понимать это? Каково тебе от того, что ты убил единственного, кто пожертвовал всем? Эд мотнул головой, не смея отводить глаза от такой настоящей проекции, подрагивающие ресницы которого дрожали с застывшей болью и грустью.

Ты послужишь мне предупредительным знаком: Когда ты наговоришься по делу, у тебя начинает ехать крыша.

Он вспоминал ту единственную фразу каждый раз, когда хотел убедить себя в чем-то с самого детства, когда отец ударял раз за разом по спине и рукам ремнем или плеткой. "Притворяйся и лги, пока сам не поверишь в это. Тогда это и окажется правдой". И он старался верить в это, когда говорил на пристани отчетливые слова "я не люблю тебя". Но почему, наблюдая за тонущим телом мэра, его сердце заходится от боли, а самому хотелось кричать? Потому что сердце не обманешь. – Конечно же ты все понимаешь. Я – это ты. И мы оба знаем, что я был прав. И ты даже не хочешь найти меня? Узнать, что со мной? Жив ли я?

Я нашёл любовь там, где её не должно было быть: Прямо перед собой, Образумь меня немного...

Внутри что-то болезненно сжалось вновь. – Освальд.... – бездумно шептал Эд, упираясь спиной о холодную гладь зеркала, которое он так ненавидел и так отчаянно проклинал. – Ты не хотел меня убивать, ведь так? Тебя принудил тот чудик из зеркала. Давай, свали все на него. Продли себе еще один день, пока ты не истерзал себя внутренне окончательно. Когда хотят убить – стреляют далеко не в живот. И мы оба знаем это. Эд закрыл лицо ладонью, когда услышал тихие шаги, но открыв глаза спустя вдох и одно жалкое мгновение, – увидел лишь пустоту и тихо завывающий на задворках то ли сознания, то ли сквозняка ветер. И даже дыхание стоил неимоверных усилий. Вдох. Выдох. Вдох. Судорожный и рваный выдох. Освальд. Стоило найти его еще месяц назад, когда Эд вытащил его мокрое и безжизненно-холодное тело из воды, но он не мог. Нехватка кислорода сказывается спазмом в горле, что сковал его вокруг, словно цепь. Сухость в легких отдает болью куда-то в подреберье, но от этого легче не становится. Раньше душевная боль переносилась легче, отчего же сейчас так хочется не дышать вовсе?.. Почему тогда хочется разбить чертово зеркало и вскрыть осколком свои вены?..

Ты послужишь мне временной мерой Того, сколько отдавать и сколько брать взамен.

Вновь возвращаясь в кровать, он думал лишь о том, что стоит делать сейчас. Именно поэтому он сжимал чужой фиолетовый галстук до боли в пальцах, глотая слезы. ********** Мутная вода окрасилась в алый цвет и бессознательное тело медленно спускалось на дно. Освальд не видел ничего, будто погрузился в тягучую темноту, заполненную одиночеством. Теперь боль разрывала его, и он мог только молить о том, чтобы поскорее перестать думать о Эдварде, да и обо всём. Спустя мгновение, он почувствовал прикосновение – тёплое и чересчур родное. Вода заливала уши и рану обжигало пламенем, но тот, кого он любил – ослабляет боль, будто он всегда мечтал об этом все их долгое знакомство. Кажется, сердце забилось быстрее и Освальд провалился в дрему с облегчением.

Ты послужишь мне предупредительным знаком: Когда ты наговоришься по делу, у тебя начинает ехать крыша.

Сон, где Нигма вытащил окровавленное тело Освальда на берег, положив его голову на свои колени, укрыв его сверху своим и без того промокшим от дождя пальто, казался таким реальным. Кажется, он хмурился, загнанно дышал не то от холода, не то от нервов, что действительно были на пределе. Звонок в скорую был лучшим решением, так что Эд сразу же, кажется, набрал ее дрожащими пальцами, как только выбрался с мэром на окровавленных руках. Рана была сильной, а кровь остановить не получалось, поэтому лишь одно осознание того, что ЭТО СДЕЛАЛ ЭД хватило, чтобы осознать всю глупость ситуации, ощутить вселенскую печаль и такое сожаление, которое он не чувствовал со времен смерти мисс Крингл.

Я нашёл любовь там, где её не должно было быть: Прямо перед собой, Образумь меня немного..

Он верил ему. Верил до последнего. Верил и сейчас, когда Эд нажал на курок. Нигма осторожно прижимал снятый зеленый пиджак к его ране, тихо шепча извинения. Он зачем-то стянул с мэра любимый галстук. Хорошо, что дождь – привычная для Готэма погода, – сейчас скрывал его горячие слезы, что стекали по щекам и шее и капали прямиком на галстук. В Готэме эта погода была привычной.       Кто-то часто убивал тех, кого любит. Кого-то убивает тот, кого он любит.

Я нашёл любовь там, где её не должно было быть: Прямо перед собой, Образумь меня немного...

Сны о матери снова терзали его больную голову, показывая сцену ее смерти, о которой говорила Табита в доме отца. Черт, Кобблпот будет до конца дней своих винить себя за ее смерть. Ведь виноват только он, когда вернулся в город, хотя должен был послушать Гордона... Он не защитил ту единственную, за кого он был готов пожертвовать собой. Ради матушки и Эда. За этих двоих он был готов и в аду сгореть, если бы было нужно. Он пихнул бы руку в огонь, если бы знал, что ему и Эду суждено переплести пальцы по ту сторону. Но холодная реальность отзывалась лишь писком приборов. Он снова провалился в сон.