Мой мир

— Мастер, KSA сообщает, что Союз, наконец, прислал своих наблюдателей, — сообщает Франкенштейн. Рей знает, что за этим последует: наверняка опять несдержанные юнцы, ни во что не ставящие чужие жизни, помаются-помаются бездельем, да и начнут буянить, применяя доставшуюся вместо мозгов силушку без разбору. Иногда Рей в самом деле удивляется тому, что помыслы его протеже в юные годы оного, как и сейчас, действительно были направлены на то, чтобы защитить людей от более сильных рас, а не ограничивались жаждой силы ради превосходства над сородичами. Собственно говоря, именно потому, что прочитал это под ворохом насущных, быстро сменяющихся мыслей и тревог, Ноблесс и позволил изначально этому человеку остаться рядом с собой. Его порывы были чисты и благородны, но… голову стоило остудить. Впрочем, Франкенштейн и холодный разум в этом аспекте никогда не были совместимы даже несмотря на Печать. — Я распорядился усилить защиту дома, — продолжает тем временем объект размышлений Рея. — Думаю, наш противник рано или поздно решит добыть ещё больше данных за наш счёт, и в наших силах это ему не позволить. Он говорит что-то ещё, но у Ноблесс на душе как-то неспокойно. Слишком уж затянулся период затишья, даже несмотря на то, что оно было желанно и ожидаемо. Однако сейчас не то время, когда противник даст спокойно зализать раны. Скорее уж постарается дожать, добить… хотя никто и не знает, на что ещё способен защитник и палач Благородных, насколько он слаб. Одни предположения. Он загадка даже для самого себя. Сколько ещё протянет? Кто знает. Домочадцы стараются защитить его от себя самого, из кожи вон лезут, лишь бы не дать ему вступить в схватку с врагом. Проигрывают, разумеется: нынешние противники им не по зубам… пока не по зубам. Неизвестно, насколько далеко они зайдут в этом своём стремлении, но Рей надеется, что оставит их тогда, когда они смогут сами постоять за себя. Он ждёт, когда случится что-то плохое, из ряда вон, и оно, разумеется, происходит, а как же иначе? Вот только в этот раз это выходит за все рамки. Напасть на Благородных — по сути, детей, пусть одна из них уже глава клана — и утащить к себе на опыты… недопустимо. Из плюсов во всей этой истории — то, что Кертье-младший проложил дорогу, по которой старший привёл их к цели. Отпустив Франкенштейна на вольные хлеба — иначе это не назвать — Ноблесс отправляется дальше, боясь не успеть. Он успел, однако всё увиденное не оставляет равнодушным. И он начинает действовать. «Что ж вам не сидится спокойно», — с некоторой горечью думает Рей, глядя на своего очередного противника, пока Игнес уносит ноги. Девочка, просто не попадайся больше на моём пути. Твой отец так хочет защитить тебя от всех бед этого мира, что забыл о том, что детей в первую очередь надо оберегать от них самих. Это называется «воспитание». И дальше — снова с корабля на бал. Здравствуй, старый друг. Что за — как это называл Франкенштейн? — ах, да, день встречи выпускников? Перед глазами Рея проносятся картины из прошлого, в то время как руки делают всё сами, тело пропускает через себя огромное количество силы. Музаке тоже не помешало бы остудить голову. Ноблесс знает, что так влечёт его к таким ярким, горячим созданиям, как Франкенштейн и Музака. Это восхищение ими и даже немного зависть, потому что он не может позволить себе подобного поведения, но может насладиться им, глядя со стороны. Однако как же больно ранит — и не столько физически, сколь душевно, — когда эта энергия оборачивается против тебя самого. Едва бой заканчивается, Рея настигает понимание, что он смертельно устал, а ведь ему ещё тащиться домой, и дети до сих пор остаются на его ответственности. И он невероятно благодарен неугомонному Тао, который вместе с Такео явился забрать их всех отсюда, а потому, едва оказавшись в мягком кресле, закрывает глаза. — Франкен… кха… штейн, — едва вывалившись из своих грёз, зовёт юный Кадис. Верный дворецкий не слышит — он гремит кастрюлями на кухне, пока его подопечный захлёбывается кашлем. — Фра… кха! Ф-франкенштейн! — Рей сгибается пополам, дрожащими руками зажимая рот платком, который после всего этого будет проще выбросить, чем отстирать. — Чёрт… Как же ему погано. Рот заполняется кровью, горло сжимают спазмы, и юноше кажется, что он скоро выплюнет все свои потроха. Сильные руки подхватывают его, и становится чуть-чуть лучше: хотя бы потому, что он не один. Но вот организму на это плевать, его продолжает скручивать, а в глазах темнеет… Когда Рей начинает вновь осознавать себя, он обнаруживает, что находится в постели, а рядом помятый и взъерошенный Франкенштейн. — Мастер, как вы себя чувствуете? — заглядывает в глаза обеспокоенно-виновато. Однако Кадис чувствует себя слишком слабым для того, чтобы разговаривать, а потому лишь неопределённо двигает головой и закрывает глаза. Открывает глаза он в стерильно-белой комнате глубоко под землёй. Опускается в кресло, тяжело опираясь на подлокотники и надеясь, что это не сильно заметно, и отсылает Франкенштейна — пусть лучше занимается здоровьем детей, чем скачет вокруг, создавая ненужную панику. Опять хочется кашлять. Рей долго сдерживается, но, в конце концов, позволяет себе это. На пальцах опять остаётся кровь, и ему это не нравится — что в воображаемом мире, что в реальном. Кажется, ему совсем немного осталось.