Мой мир

Круглые сутки Рей погружён в себя. Он недвижим и почти не реагирует на внешние раздражители, сидит ли в кресле в подземной лаборатории Франкенштейна, лежит ли в постели в спальне своей квартиры. Он не осознаёт, что это тревожит окружающих, что его пытаются растормошить, что извне его разума что-то происходит. Он слишком погружён в себя, даже не различает, в каком мире находится — реальном или воображаемом. Он скорбит по всем так или иначе ушедшим в вечный сон по его вине Благородным, что сделали это после его пробуждения в этом веке. Он знал каждого из них, они сами пришли к нему в своё время, несмотря на все страхи и предрассудки, навещали его даже после того дня… и все они уже не здесь. Рей-человек говорит — «мертвы», Рей-Ноблесс — «ушли в вечный сон», но обе его части — реальная и воображаемая — не могут не согласиться с тем, что ничего уже не вернёшь. Это их выбор, и как бы он ни был плох или хорош, они его уже сделали. — Мастер, если вы сейчас же не поедите, я буду вынужден накормить вас силой! — разоряется где-то на границе его сознания Франкенштейн. Судя по голосу и нервному потрясанию ложкой перед носом подопечного, он изрядно напуган. Рей поднимает взгляд и протягивает руку, уступая этому напору. Плечо досадно саднит: в большей мере это фантомная боль от потери крыла, которое в некотором роде было частью его силы, но также смутно припоминается то, что он каким-то неведомым образом где-то ободрал его до крови, хотя может поклясться, что для чего-то подобного ему надо было упасть ещё один чёртов раз. В любом случае, сейчас оно перебинтовано и немного сковывает движения. — Я сам, — сообщает Рей, отбирая у Франкенштейна ложку, прежде чем приступить к трапезе. — Я рад, что вы взяли себя в руки, — говорит дворецкий. — В последние дни вы были прямо сам не свой. С чем это связано? — Не сейчас, Франкенштейн, — раздражённо отмахивается больной. — Мастер, вы должны мне объяснить это. Вдруг я смогу чем-нибудь… — Мне уже ничего не поможет. — Но… — Я хочу на балкон. А сейчас дай мне поесть без болтовни. Кадису ужасно стыдно за то, что он так грубо обрывает попытки Франкенштейна, но парень не подаёт виду, мысленно принеся извинения тому, кто беспокоится о нём больше, чем о себе самом. Рей оправдывается тем, что собеседник его не поймёт, и пока ещё это работает, но ему кажется, что рано или поздно он вывалит на дворецкого всё, чем живёт, расскажет всё до единого слова, до единого своего жеста в обеих реальностях… однако пока ещё держится, собираясь молчать до последнего. Франкенштейн переносит подопечного на балкон, молча и поджимая губы. Недовольство дворецкого ощущается едва ли не физически, но он по-прежнему аккуратен и осторожен в своих действиях, старается не причинить ненароком боль, и Рей благодарен ему за это, как и за всё прочее, что он делает. — Прости. Я всё расскажу, обещаю, но позже. Всё слишком сложно… — говорит Кадис, глядя в глаза собеседнику и касаясь его плеча. Тот отрывисто кивает и уходит, оставляя его одного, уже не глядя, как он закрывает глаза. Открывает. Поднявшись из кресла — кажется, за время вынужденного стазиса ему стало немного получше, — Ноблесс выходит из лаборатории и возвращается в свою комнату как раз тогда, когда небо загорается рассветом. * * * Смену Его настроения почувствовали все находящиеся в доме: исчезла эта давящая, выбивающая всю радость и веселье мрачная сила, и атмосфера значительно улучшилась. Домочадцы, до того сбегающие прочь при любой возможности, переглядываются, робко улыбаются друг другу и накрывают на стол, как ни в чём не бывало. Тао отвешивает шуточку, не переставая стучать по клавиатуре ноутбука, М-21 отвечает на неё, возмущается на это Регис, и все немного нервно смеются. К завтраку спускается Ноблесс — как и всегда, безупречный до последнего штриха и пуговицы на белоснежном пиджаке, садится на своё место чинно и берёт в руки чашку чая. Франкенштейн отмечает, что на сей раз они не дрожат, держат хрупкую посудину уверенно: его Мастер чувствует себя вполне недурно (насколько это вообще может быть в его состоянии). Напряжение последних дней развеивается окончательно, и жизнь занимает привычное течение. — Рей! — Привет, Рей! — Ты как, здоров? — Как твоя поездка на родину? — ох, ну, конечно же, куда без этих детей, встречающих Мастера у самого порога, и их тысячи вопросов! — Всё хорошо, спасибо, — говорит Ноблесс, и губы его трогает лёгкая улыбка. — Ого! С ним точно всё в порядке! — Как насчёт пойти сегодня в компьютерный клуб? Когда голоса их затихают вдали, Франкенштейн и сам позволяет себе улыбнуться и расслабленно выдохнуть, признаваясь самому себе в том, что, несмотря на стабильно скапливающуюся после каждой их вынужденной отлучки кипу бумаг, он тоже любит эту рутину.